Завтра будет лучше Смит Бетти

– Надень все-таки новые.

– Зачем? Кто увидит?

– Никто. Надеюсь, – сказала Марджи с улыбкой и подождала, пока Фрэнки улыбнется в ответ. – Просто я хочу, чтобы ты чувствовал себя ухоженным.

– Так у тебя прибавится стирки.

– Ну и ладно. Когда много стираешь, день кажется не таким долгим.

– Только не начинай опять про то, что хочешь вернуться на работу, – произнес Фрэнки предостерегающе.

– Да разве я… Хорошо, Фрэнки, не буду.

– Я надену чистые трусы, – уступил он и наклонился над раковиной, чтобы ополоснуть свежевыбритое лицо прохладной водой.

На его худой согнутой спине проступили позвонки, отчего он стал выглядеть беспомощным и уязвимым. Поддавшись импульсу, Марджи обняла его за талию и поцеловала в плечо. Он выпрямился. Лицо, отраженное в зеркале, выразило смущение.

– Не надо, Марджи, – встревоженно запротестовал он.

– Иди ко мне, – пробормотала она и, крепко обхватив его обеими руками, положила щеку ему на спину.

Застыв, он несколько секунд терпел, а потом сказал:

– Я опоздаю на работу.

Она отпустила его, он зашел в комнату и надел рубашку. Марджи часто задумывалась о том, почему он так смущается от ее прикосновений, почему считает, что любовью можно заниматься только глубокой ночью, сопровождая ласки боязливым шепотом. Иногда она спрашивала: «Кто нас услышит?» – а он зажимал ей рот рукой и говорил: «Ш-ш-ш!» Днем же, если она отваживалась просто поцеловать его в щеку, ему становилось так неловко, словно у стен их квартирки были зоркие глаза и насмешливые рты.

Отворачиваясь, чтобы Фрэнки мог переодеть трусы (он не любил, когда она видела его голым), Марджи подумала, что в человеке все бывает не просто так. Видимо, в детстве он слишком часто слышал от родителей скабрезные шутки и потому привык думать о любви как о чем-то грязном. Да, скорее всего, так и было. Мистер Мэлоун и сейчас постоянно сыпал непристойностями. А еще дети, с которыми он играл во дворе, наверное, шушукались об отношениях между женатыми людьми как о чем-то постыдном. «Правда, все слышат на улице всякие гадости, – рассудила Марджи, – но на кого-то это не влияет, а на кого-то влияет…»

– Боюсь опоздать, – сказал Фрэнки, прерывая ее размышления.

– Не опоздаешь, – успокоила она его. – Я быстро сбегаю за булочками.

– Ну, миссис Мэлоун, что вам сегодня предложить? – бодро спросил пекарь.

– Так… Мне булочку со штрейзелем, с кокосовой стружкой и пышку с конфитюром.

Пекарь положил в пакетик булку, обсыпанную кондитерской крошкой, и пончик.

– Кокосовую для себя берете? – спросил он.

Марджи кивнула.

Он выбрал круглую булочку с поджаренными стружками кокоса, утопленными в глазурь.

– Так все берут, – сказал он. – Две для мужа, одну для женщины.

После булочной Марджи зашла в гастроном на углу за пинтой молока.

– Вы не принесли пустую бутылку, – сказала продавщица.

– Я забыла.

– Тогда с вас два цента залога.

– Хорошо. А завтра я принесу две бутылки.

– Только смотрите, чтобы они были тутошние, а не из другого магазина.

«Какая разница?» – подумала Марджи.

Когда она вернулась домой, кровать уже была прислонена к стене, а Фрэнки, одетый, нервно расхаживал по комнате:

– Я опоздаю.

– Нет, все в порядке. Стол накрыт, кофе сварен.

Он сел. Марджи положила булочки на тарелку и полезла ложечкой в горлышко бутылки, чтобы снять сверху дюймовый слой сливок.

– Мне бы лучше концентрированного молока.

Она достала банку из холодильника и вытащила из двух дырочек бумажные затычки.

– Не переливай в молочник, я и так опаздываю, – сказал Фрэнки раздраженно и налил себе в кофе густой жидкости прямо из жестянки.

– Я только стараюсь, чтобы мы жили красиво, – объяснила Марджи.

– Знаю, но у меня нет времени.

Дожидаясь, пока кофе слегка остынет, Марджи сняла с банки молока этикетку и убрала в выдвижной ящик стола. Таких этикеток у нее набралось уже довольно много: скоро она могла получить за них какой-нибудь приз.

– Почему ты не хочешь, чтобы я приготовила тебе яичницу? Ты много работаешь, а на ланч у тебя один сэндвич.

– Кроме кофе и булочек мне ничего не нужно. – Фрэнки ел быстро, Марджи – медленно. – Мать каждое утро готовила овсянку, – сказал он.

– Хочешь овсянки? Завтра сварю.

– Я не сказал, что хочу, я сказал только, что мать ее варила.

– Вот как…

Фрэнки встал и надел пиджак. Марджи быстро допила остатки кофе и тоже поднялась, чтобы положить ему платочек в нагрудный карман.

– Деньги есть?

Вместо ответа Фрэнки позвенел монетами в кармане.

– До вечера, – сказал он, направляясь к двери.

– Ты кое-что забыл.

– Что? – Фрэнки принялся оглядывать комнату и ощупывать себя.

– Ты забыл поцеловать меня на прощанье.

– Ох, Марджи… – простонал он.

– А вдруг кто-нибудь из нас сегодня умрет? – сказала она.

Он обхватил ее руками и прислонился щекой к ее щеке. Она крепко прижала его к себе и прошептала:

– Пожалуйста, скажи, что любишь меня.

– Ой, только не начинай опять, – он попытался высвободиться, – а то я точно опоздаю.

– Я так, просто тебя дразню, – сказала Марджи.

Грустное выражение ее лица тронуло его.

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. – Он быстро поцеловал ее. – Ну все, я побежал.

– Береги себя – для меня! – крикнула она ему вслед.

Выпив еще чашку кофе, Марджи вымыла и вытерла посуду. Подумала, не протереть ли линолеум в кухне, но он еще не успел загрязниться после вчерашнего мытья. В буфете был идеальный порядок. Не придумав себе больше никакого занятия в кухоньке, Марджи подмела в комнате и вытерла пыль. Потом занялась ежедневной стиркой: выстирала вчерашние трусы, носки, рубашку и платки Фрэнки, а также свои собственные трусики, лифчик, комбинацию, чулки и платочек. Навела порядок в ванной, растянула бельевую веревку и закрепила на ней то, что постирала, игрушечными прищепками, подумав: «Маленькая девочка пришла бы от этих штучек в восторг». Перед тем как выйти из ванной, Марджи поровнее перевесила один из платков: белье, развешенное криво, раздражало ее.

В четверть девятого все дневные дела были уже переделаны. Не зная, чем занять оставшееся время, Марджи принялась обдумывать покупки: три бараньи отбивные (две для Фрэнки, одну для себя), три булочки (опять же, ему две, себе одну), четверть фунта масла, пучок моркови. Но идти покупать все это Марджи собиралась только перед ужином. «Пусть лучше мясо лежит на льду у мясника, а не у меня», – подумала она.

От нетерпеливого желания хоть чем-нибудь заняться Марджи поставила на огонь картошку, чтобы сварить ее до полуготовности, как делала мама, убрать в холодильник, а вечером нарезать кубиками и поджарить. Замесив немного теста, Марджи раскатала его, разделила на три квадратика, выложила в середину каждого начинку из нарезанного яблока с изюмом, сахаром и корицей, залепила конвертики и на получившихся пухлых треугольничках нарисовала вилкой буквы: на двух – «Ф», на одном – «М». При этом она снова подумала о ребенке: как он обрадовался бы пирожку с буквой своего имени!

Выпекать треугольнички Марджи собиралась перед возвращением Фрэнки, а пока убрала их в холодильник. Там было пустовато: пинта свежего молока, два помидора, кусочек масла, банка сгущенки, бутылка кетчупа. На то, чтобы делать запасы, денег не хватало: приходилось ограничиваться только самым нужным на ближайшее время. А ведь если бы Марджи могла покупать продукты в больших количествах, удавалось бы экономить – это она знала из школьных учебников по домоводству. Жаль, там не было написано, где брать деньги для закупок впрок.

Марджи взяла бумажный пакетик и произвела на нем кое-какие подсчеты (для нее это было способом потратить время, как для некоторых разгадывание кроссвордов или раскладывание пасьянсов). «Давай поглядим, – сказала она сама себе. – Фрэнки зарабатывает восемьдесят пять долларов в месяц. Предположим, он получал бы их враз, а не по двадцать один с мелочью в неделю. Тогда он мог бы покупать шестидолларовый многоразовый билет в столовую за пять долларов. Так мы экономили бы два доллара в месяц. Я могла бы покупать картошку бушелями[38], а не по чуть-чуть на двадцать пять центов. Еще доллар экономии. За масло, если берешь не целый фунт, приходится доплачивать по два цента за четверть». Продолжив в таком духе, Марджи подсчитала, сколько в итоге можно экономить на еде, и двинулась дальше.

Следующим пунктом была страховка: если вносить всю сумму за год, а не по двадцать пять центов в неделю, получалось выгоднее. То же и с мебелью: они с Фрэнки отдавали по два доллара еженедельно, а с тех, кто платил сразу, магазин не брал процентов за рассрочку.

Таким образом выходило, что Марджи могла бы начать экономить по восемь долларов в месяц, если бы получила на руки достаточно крупную сумму (скажем, сто долларов), чтобы жить до следующего месячного жалованья – новой крупной суммы.

Восемь долларов в месяц – это девяносто шесть в год. С банковскими процентами примерно сотня. На эти деньги в августе, когда у Фрэнки будет двухнедельный отпуск, можно поехать в горы Катскилл. Или нет. Если копить пять лет, то хватит на первый взнос за полдома где-нибудь в Куинсе, а остальное они могли бы выплачивать частями, как ежемесячную арендную плату. «Я сошью шторы из желтой хлопчатобумажной ткани в швейцарский горошек, – решила Марджи, – а шкафчики будут сине-белые расписные, как дельфтский фарфор. Нет, вы только меня послушайте! – насмешливо пожурила она сама себя. – Обставляю дом, которого у меня, может, никогда и не будет. Но помечтать-то не вредно!»

В половине одиннадцатого белье было еще недостаточно сухое, чтобы его гладить. Марджи отчаянно пыталась придумать себе какое-нибудь занятие. Вот если бы Фрэнки разрешил ей вернуться на работу… Стоило ей об этом заговорить, он всегда злился: «Чего? Это еще зачем? Чтобы люди стали говорить, что я не в состоянии обеспечить собственную жену?» Марджи вздохнула. Она скучала по своей конторе. В это время почта поступает туда в таком количестве, что только успевай сортировать, но девушки все-таки умудряются еще и перешептываться друг с другом, когда мисс Барник на них не смотрит. Снимок, сделанный в последний рабочий день Марджи, висел на стене рядом с портретом ее и Фрэнки при полном свадебном параде. Лица девушек на той фотографии казались родными, а сама Марджи стояла между мисс Барник и мистером Прентиссом такая счастливая! Рини улыбалась, выглядывая из-за ее плеча… Марджи закрыла изображение подруги ладонью: ей вдруг захотелось отогнать от себя мысли о Рини. Ведь та уже давно жила со своим Сэлом, и Марджи содрогалась от ужаса, думая о том, что будет, если в случае беременности парень откажется жениться.

Одиннадцать часов. Марджи застонала. Делать было нечего и нечего читать. «Вот тако-о-ого»[39] она дочитала вчера и теперь могла бы пойти в библиотеку, чтобы взять новую книжку, но с этим стоило подождать до вечера: Фрэнки любил составлять ей компанию (пролистывал старые номера «Популярной механики», пока она выбирала очередной роман для себя).

С утра, когда встала, Марджи хотела что-то сделать, а теперь не помнила что. Помнила только теплое воодушевление, которое вызвала у нее эта мысль. В тот момент она стояла около кровати. Марджи снова раскрыла кровать, решив помочь своей памяти, воссоздав тогдашние обстоятельства. «Точно! – осенило ее. – Я разложила здесь рубашку Фрэнки. Ну конечно, рубашка! Я хотела, чтобы мне показали, как правильно гладить». Достав из выдвижного ящика ту из двух рубашек, которая была выглажена хуже, Марджи отправилась в китайскую прачечную.

– Чарли, – сказала она (вообще-то китайца звали Синг Фунг Ли, и это было большими буквами написано на витрине, но все звали его Чарли), – Чарли, вы можете погладить это для меня к среде?

Он принялся изучать рубашку так внимательно, как будто его ответ зависел от качества ткани. Потом наконец поднял глаза и, грустно покачав головой, произнес: «Тш! Тш!»

– Не мочь? – спросила Марджи громко, ошибочно полагая, что, разговаривая с китайцами, нужно кричать и коверкать английский язык.

– Да, мимм, – последовал вежливый ответ. – Мочь. Но вы – вы не мочь. Идем. Я показать.

Чарли открыл дверь за прилавком и шагнул в сторону, пропуская Марджи вперед. Она вдруг испугалась. Все детство ее устрашали историями о том, что творят с белыми рабынями в задних комнатах китайских прачечных. Приготовившись в случае нападения отбиваться сумочкой, как смертоносным орудием, Марджи перешагнула порог и тут же устыдилась своих глупых страхов. Две польские матроны усердно трудились: одна кормила воротничками какую-то машину с крутящимися валиками, другая утюжила рубашку на огромной доске.

Китаец встал рядом со второй и так невозмутимо, словно не наблюдал хода времени, дождался, когда она закончит. Тогда он взял выглаженную рубашку и, начальственно кивнув, положил на освободившуюся доску рубашку Марджи. Полька посмотрела сначала на хозяина, потом на клиентку и тоже кивнула. Она поняла: это нужно было погладить незамедлительно.

Марджи отошла вместе с китайцем к длинному гладкому столу, над которым располагались ячейки-приемники разных размеров.

– Вы смотреть, как надо, – сказал он ей.

Он продел в воротничок деревянную запонку, застегнул пуговицы, пропустив вторую, и перевернул рубашку грудью вниз. Потом взял в одной из ячеек кусок картона, положил на спину рубашки и сложил ее: подогнул рукава, подобрал низ и булавками приколол концы к плечам.

Его движения были медленны и точны. Спрятав пальцы, он работал не ими, а костяшками. «Интересно, – подумала Марджи, – все китайцы так делают или только Чарли?» Он достал из другой ячейки тонкую полоску голубой бумаги, перехватил ею рубашку и, лизнув проклеенные концы, соединил их, после чего перевернул рубашку лицевой стороной вверх.

– Идеально! – воскликнула Марджи.

Чарли поклонился. «Дело не в том, как гладишь, а в том, как складываешь», – отметила она про себя.

Полька принесла сорочку Фрэнки – теперь отутюженную профессионально, – и китаец занялся ею: на этот раз его руки мелькали так быстро, что весь процесс складывания выглядел как трюк фокусника. Он преподнес сложенную рубашку Марджи, и она положила ее на сгиб локтя, как букет лилий.

– Это чудесно! Просто чудесно! – восхитилась она и робко спросила: – Сколько с меня?

– Пожалуйста, – ответил Чарли протестующе, подразумевая, что ничего не возьмет.

– Но не могу же я просто так…

– Пожалуйста! – повторил китаец с той же интонацией.

Он дал ей две картонки, две полоски голубой бумаги и бросил в ее ладонь шесть деревянных запонок. Она была обрадована и благодарна. Ей хотелось сделать ему что-то приятное в ответ, и она достала из сумочки десятицентовую монетку в качестве чаевых, но он спрятал руки в широкие рукава и грустно покачал головой:

– Мне было в радость.

Слова, произнесенные безо всякого акцента, вызвали у Марджи шок, который сменился острым смущением. Ей стало стыдно за свою бестактную попытку сунуть Чарли чаевые и за то, что она разговаривала с ним на ломаном английском. Видимо, он коверкал фразы только затем, чтобы оправдывать ожидания людей. Покраснев, Марджи убрала монетку.

– Что ж, спасибо вам… – Она попыталась вспомнить имя, написанное на витрине, но не смогла. – Спасибо вам, мистер Чарли. Спасибо огромное.

Он кивком проводил ее из комнаты, пропуская вперед себя. Выходя, Марджи через плечо крикнула «спасибо» польской женщине, которая гладила рубашку Фрэнки. Та подняла тяжелый взгляд, однако ничего не ответила. «Наверное, обиделась, что я ей чаевых не предложила, – подумала Марджи. – Ох, всего не угадаешь!»

Вернувшись домой, она погладила рубашку, которая сушилась в ванной, и перегладила ту, которая осталась в ящике. Она попыталась сложить их так, как показывал китаец, и после нескольких неудачных попыток у нее получилось. Теперь три сорочки лежали на месте аккуратным рядком, своим видом доставляя Марджи наслаждение.

Она была счастлива. Впрочем, к радости от овладения секретом правильного складывания рубашек примешивалось чувство неловкости: она пыталась заплатить за дружескую услугу и коверкала язык, разговаривая с человеком, чей английский, вероятно, лучше ее собственного.

«Как хорошо, что я не жена президента, – заключила Марджи. – Подумать только! Им постоянно приходится решать, как поступить. Без конца появляются новые вопросы, а правила есть не для всего. Трудно, наверное, так жить. Очень трудно. Хорошо, что я это я. И хорошо, что я научилась складывать рубашки. Узнаю ли я в жизни еще что-нибудь или нет, хоть это я теперь умею».

Глава 25

Два раза в неделю Марджи навещала мать. Готовясь к очередному визиту, она придирчиво оглядела свой туалет, зная, что зоркий глаз Фло непременно подметит и недостающую пуговицу, и мешковатость юбки, и невыглаженные морщины на блузке возле пояса. Из всего этого последует вывод: как многие замужние женщины, Марджи «распустилась».

Она медленно зашагала от Бушуик-авеню к Моджер-стрит. Чувствовалось приближение весны. Солнце припекало, но с моря дул холодный ветер. В воздухе витал такой запах, будто горячие лучи плавят холодный снег. День напоминал раннюю Пасху. Марджи помнила много таких Пасх, когда тепло и прохлада смешивались друг с другом, рождая трезвые мысли о Воскресении. В подобную погоду в пиджаке еще холодновато, а в пальто уже жарко.

Марджи наслаждалась прогулкой, думая о соломенных шляпках и о том, чтобы, собираясь в церковь, приколоть к корсажу букетик из трех ярко-розовых роз, перевязанных серебряной ленточкой. Ей вспомнилась мечта ранней юности – прийти к мессе с симпатичным мальчиком, чтобы, принимая причастие, он стоял на коленях рядом с нею.

Пахло белыми лилиями по двадцать пять центов за раскрывшийся цветок и по десять за бутон. Такие выставляют на тротуаре перед магазином в новых слишком тесных горшочках. («А ведь я хотела устроиться продавщицей в цветочную лавку!» – подумала Марджи.) Земля в этих горшочках пахла глиной. Если бы у жизни был свой собственный запах, то он был бы именно таким.

Предчувствие весны напоминало то беспокойное ощущение, которое Марджи испытывала, стоя перед витриной с белыми, голубыми и розовыми гиацинтами, слишком дорогими, чтобы она могла их себе позволить, – пятьдесят центов за штуку. Да, все то, что было в прежние весны, смешалось в этом дне.

По пути с Марджи произошло маленькое чудо. Она увидела, как из-за угла выворачивает повозка цветочника – медлительное средоточие красок и ароматов. Все то, о чем ей только что думалось, вдруг обрело зримую форму. Спереди стояли маленькие елочки с корнями, обмотанными мешковиной, в середине – белые, красные и розовые герани, а на доске, прибитой к заднему бортику, – анютины глазки, туго сидящие в ягодных лукошках. Косматая лошадь, почувствовав легкое натяжение поводьев, замедлила шаг.

– Хотите купить красивое растение, леди? – спросил возница.

– Не знаю, – сказала Марджи.

Нерешительность ее ответа обнадежила его, и он сильнее натянул вожжи. Лошадь повесила голову, радуясь возможности передохнуть. Торговец повернулся к Марджи.

– Вот красивые деревца: семьдесят пять центов – штука. А вот герани – во всем Бруклине красивше не найдете. Всего-навсего по четвертушке за них прошу!

– Я только на анютины глазки засмотрелась, – пояснила Марджи.

Обрадовавшись быстрому сужению интересов покупательницы, торговец соскочил с повозки.

– Еще бы не засмотреться! – сказал он с чувством. – Нигде таких не отыщете.

– Почем они? – спросила Марджи.

Дело быстро шло на лад. Почти уверенный в успехе, продавец решил еще немного поупражняться в своем искусстве.

– Вы сначала поглядите, а про цену мы потом поговорим. – Он взял одно из лукошек и поднес к лицу Марджи. – Эти цветы хвалить не надо, они сами себя хвалят.

Бархатистые фиолетовые цветки, пламенеющие желтые, дымчатые бордовые и более обыкновенные синие и белые действительно не нуждались в рекламе.

– И все-таки сколько они стоят? – повторила Марджи.

– Я вам скажу. На рынке я взял их по двадцать центов за лукошко, а отдаю по двадцать пять. Пять центов навару – разве ж это много? Ведь я ж поднялся ни свет ни заря, приехал за ними на Фултон-стрит и вот болтаюсь теперь по улицам, чтоб их продать! – Торговец сам ответил на свой вопрос: – Это нисколечко не много!

Марджи согласилась, однако была вынуждена признаться, что все-таки не может себе позволить выложить четверть доллара за цветы.

– Четверть! – произнес цветочник со сдерживаемой страстью. – Разве жалко потратить четверть, если за нее вы получаете хотя бы минутку радости!

С этим утверждением Марджи, опять же, не смогла поспорить, и банальным оно ей не показалась. Когда ее глаза встретились с глазами торговца, у них обоих мелькнула мысль: поймать мимолетное счастье, может, и не так трудно, как некоторые думают.

– Извините, что отняла у вас время, – сказала Марджи. – Я просто искала что-нибудь недорогое, чтобы прийти к матери не с пустыми руками. Спасибо! – И она зашагала дальше.

– Погодите! Ну зачем же так торопиться? У меня есть как раз то, что вам нужно. – Торговец полез в потайной ящичек под своим сиденьем и извлек оттуда коробочку несвежих цветов. – Эти остались со вчера, – пояснил он. – Чуток помятые и потому не такие красивые, да? Но они расправятся. Полейте их, поставьте на солнышко… А стоят они… – цветочник пристально посмотрел на лицо покупательницы, рассчитывая увидеть радостную улыбку, – всего десять центов!

Марджи действительно просияла.

– Беру! – выдохнула она, боясь, что он передумает.

Только после того как десять центов перекочевали из ее сумочки в его карман, она заметила, что в середине лукошка цветы совсем завяли. Бросив на торговца взгляд, полный болезненного разочарования, она безо всякой задней мысли высказала вслух то, что подумала:

– Такие люди, как мы, не должны поступать так друг с другом.

Цветочник потупился. На секунду сжав десятицентовую монетку, он достал ее из кармана и протянул Марджи.

– Вот, – сказал он пристыженно. – Заберите деньги, а цветы оставьте себе.

Она покачала головой:

– Сделка есть сделка. Если я согласилась, то на попятный уже не пойду.

Выдернув увядшие цветки, Марджи бросила их в канавку. В лукошке осталось всего одно растеньице, не утратившее первоначального вида. Торговец подобрал выброшенные анютины глазки.

– Суньте эти корешки в воду, когда придете домой. Глядишь, оживут. Тогда у вас будет целое лукошко неплохих цветов.

– Может, это покажется вам смешным, – сказала Марджи несколько надменно, – но я считаю, что лучше иметь одну хорошую вещь, чем целую кучу неплохих.

Подумав над ее словами, торговец раскрыл ладонь, и увядшие цветки снова попадали в канаву. Он поставил ногу на колпак ступицы заднего колеса, подался вперед и облокотился о колено, другой рукой сдвинув помятую фуражку с помятого лица.

– А знаете, – произнес он спокойно и мягко, – я ведь и сам такой. По мне, лучше одна простая вещь, но чтобы первый класс, а всякой второсортной дребедени и даром не надо. Я всегда жене говорю: «Ты дай мне кусочек хрустящего ржаного хлебца со свежим сладким маслом, а не кусок филейного мяса, который как подошва». Всегда ей так говорю.

Эта краткая речь преобразила цветочника. Жалкий торговец с бегающими глазками как будто куда-то исчез. Раскованная поза облагородила его, придала ему более уверенный вид. Оказалось, он личность, имеющая собственные взгляды. Марджи заметила все это, но ответить смогла только одним словом:

– Правильно!

Больше им нечего было сказать друг другу. Маленькая сделка, подарившая двум незнакомым людям несколько моментов взаимопонимания, была завершена. Торговец взобрался на тележку, хлопнул вожжами по спине уставшей лошади и поехал прочь, расхваливая свой товар на всю немноголюдную улицу.

Этот эпизод воодушевил Марджи, подхлестнул ее воображение. Кроме Фрэнки и родителей, она почти ни с кем не разговаривала, и теперь ей стало интересно представить себе, как живет ее случайный собеседник. «Наверное, – подумала она, – он был неплохим парнем в молодости, когда еще только ухаживал за своей женой. Являлся к ней франтом, с кучей всяких мыслей о своем будущем и о мире вокруг. А она приходила от всего этого в восторг. Может, он и не говорил ей, что торгует вразнос, а строил из себя важную птицу – владельца настоящей цветочной лавки. Девушка думала о том, как это было бы хорошо – жить в задних комнатах магазина, заботиться о ребенке или о паре детишек и время от времени отлучаться от них, чтобы помогать мужу собирать свадебные или выпускные букеты. Возможно, он надеялся, что однажды действительно откроет собственную лавку: поторгует вразнос для начала и быстро скопит нужную сумму, – но ничего у него не вышло. А может, в юности он стоял на углу с цветами в ведерке и потому вполне доволен нынешним своим положением: у него есть повозка и лошадь – о большем он и не мечтает. Интересно было бы узнать. Пожалуй, я могла бы у него спросить, но мне не хватило бы смелости».

Марджи зашла в булочную и купила две шарлотки со взбитыми сливками. На лестнице родительского дома остановилась, надеясь услышать знакомые звуки: быстрые шаги матери за закрытой дверью, глухой шлепок сала о сковородку, потрескиванье лука в пузырящемся жире, тихий чистый треск скорлупы, разбиваемой о бортик. На секунду Марджи захотелось, чтобы все стало по-прежнему. Жизнь дома не была счастливой, но была полна надежды. Казалось, все блага ждут тебя за углом – только протяни руку и возьми. Выйдя замуж, Марджи повернула за угол. Не то чтобы она жалела об этом. Просто немножко грустила оттого, что поворот, ожидавший ее впереди, теперь позади. Одной мечтой стало меньше.

– Здравствуйте, незнакомая молодая особа, – сказала Фло.

– Ну мама! – автоматически запротестовала Марджи.

– Наконец-то вы нашли время для родной матери!

– Я же была у тебя меньше недели назад!

– За неделю я могла бы помереть и лечь в могилу!

Марджи косвенно попыталась ее усовестить:

– Сегодня такой хороший день, мама, почти весна.

Ненадолго задумавшись над этим аргументом, Фло сказала:

– Сядь и посиди немного.

Она поставила чайник.

– Я купила тебе цветочков… то есть один цветочек.

Фло взяла лукошко и понюхала растеньице с тремя распустившимися бутонами. Ее лицо почти что выразило нежность и удовольствие. Как будто бы застыдившись этого, она сказала:

– Не сорила бы ты деньгами!

– Всего десять центов.

– Центы вырастают в доллары.

– Нет, – улыбнулась Марджи, – это доллары тают и превращаются в центы.

Фло поставила лукошко на подоконник. Рядом с бостонским папоротником, фикусом и пеларгонией оно выглядело очень скромно.

– Как папа?

– Твой отец, – сказала Фло так, будто сама она не имела к этому мужчине никакого отношения, – ничем похвастаться не может. На прошлой неделе его на два дня отстранили от работы.

– Почему?

– Не объяснили. Времена, мол, трудные – вот и весь разговор.

– Я бы не стала волноваться, – сказала Марджи успокаивающе.

– Ты бы не стала, а мне приходится.

– Зачем?

– Затем, что, если я не буду волноваться, кто будет? Мне думается, они хотят уволить твоего отца, но, потому как он проработал на них столько лет, им не хватает духу вышвырнуть его сразу. Будут отстранять его и отстранять, покуда не отстранят совсем.

– Он найдет другую работу.

– Где? В его-то возрасте!

– Папа еще молодой, ему всего сорок три.

– Когда рабочему человеку переваливает за сорок, он становится старым. Боссам всегда подавай молодежь. Вот если б он выучился и поступил бы в гражданскую службу, то в старости получал бы пенсию. Сколько ты отдала за эти штуковины с кремом?

– Десять центов.

– Десять центов за воздух! Да на эти деньги большую круглую плетенку можно было купить.

– Ладно, в следующий раз куплю плетенку. Ты не переживай, мама. Если папа потеряет работу, мы с Фрэнки, может, поможем.

– Помощи нам ни от кого не нужно, – заявила Фло. – Только вот квартиру, пожалуй, придется сменить на подешевше. Ты пей чай-то, пока не остыл.

– До этого не дойдет, – возразила Марджи, а сама подумала: «Неужели бывают квартиры еще дешевле этой?»

– Теперь, без твоего жалованья, нам трудно стало платить за аренду. Я тут подумала, что если бы вы с Фрэнки поселились бы у нас, мы отдали бы вам гостиную и спальню рядом с нашей. Арендную плату и расходы на еду делили бы. Вам вышла бы большая экономия, – сказала Фло и честно прибавила: – Нам тоже.

– Из этого ничего хорошего не получится, мама, и ты это знаешь.

– Я в ваши дела вмешиваться не буду, – смиренно пообещала Фло.

– Фрэнки хочет, чтобы мы жили собственным домом.

– А вот если бы свекровь вас к себе позвала, ты бы как миленькая побежала.

– Ничего подобного! – возразила Марджи слишком поспешно, и Фло поймала ее на этом:

– Ага! Значит, вы с нею плохо ладите!

– Мы ладим хорошо, – соврала Марджи. – Просто каждая пара хочет иметь свое гнездышко. Может, когда-нибудь мы с Фрэнки купим маленький домик, – произнесла она мечтательно. – Тогда мы могли бы жить на первом этаже, а вы с папой на втором.

– Нет уж, спасибо, – гордо отказалась Фло. – Я всегда жила у себя дома, хоть это и были всего лишь несколько дешевых комнатушек. Не хватало еще, чтобы я столько лет горбатилась, а потом на старости не имела своего угла! Иметь собственную крышу над головой – разве я о многом прошу? Нет! К тому же я всегда говорила, что не буду жить с дочерью и зятем.

– Ты же сама предложила, чтобы мы к вам переехали.

– Это другое. Тогда я все-таки осталась бы хозяйкой в доме.

Провожая Марджи, Фло сказала:

– В следующий раз так надолго не пропадай.

– Ладно. Но ты тоже приходи меня навестить.

– Мне не в чем расхаживать по гостям.

– В гости ко мне можно не наряжаться. Мы с тобой вроде бы уже знакомы. Однажды ты меня родила, помнишь?

У Фло сжалось сердце, когда она увидела на лице дочери знакомую болезненно-лукавую улыбку. Сейчас было самое время для каких-нибудь запоминающихся или просто приятных слов, и она это понимала, но сумела только сказать:

– Еще бы! Такие мучения! Как будто про это можно забыть!

Уже спускаясь по лестнице, Марджи обернулась на зов.

– С тобой все в порядке? – спросила Фло.

Марджи поняла, что так мать спрашивает, не беременна ли она.

– Вроде бы.

– Вроде бы? Вроде?! – в голосе Фло вдруг зазвучала паника. – То есть ты не знаешь?

– Знаю. Все в порядке. Точно! – крикнула Марджи, задрав голову, и в ответ услышала вздох облегчения.

По дороге домой Марджи пришла к выводу, что волноваться из-за отца не стоит. Эта работа все равно никогда ему не нравилась. Когда его приняли, он сказал дома, что это только до тех пор, пока не подвернется что-нибудь получше. За пятнадцать лет ничего получше не подвернулось. Хенни не отваживался оставить «временное» место, чтобы заняться поисками постоянного. Если теперь его уволят, он, может, наконец-то найдет работу получше. «Ведь он еще молодой, – с жаром заверила себя Марджи. – И напрасно мама говорит, будто старость рабочего наступает в сорок лет».

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»