Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 21

Уэйн Прентисс не спал на куске свадебного торта. Но сон видел – хороший. Только проснулся он среди ночи с каким-то непонятным тревожным чувством.

Ему приснилось, что его мать – совсем не такая женщина, какая есть на самом деле. Она сильная, а не хрупкая, мудрая, а не милая. Она ведет себя как мать и как друг не только с ним, но и с Марджи, Рини, Мэри, Рути и другими девушками в конторе. Одна из них, обычно Мэри или Марджи, всегда бывает у него дома. Мать опекает их, помогает им решать их маленькие проблемки. Девушки любят ее и доверяют ей. А он чувствует себя счастливым и свободным.

Было непонятно, почему такой приятный сон его встревожил. Он зажег лампу, поднялся, подошел к шкафу и достал из пальто сигареты. Потом встал у окна и, закурив, посмотрел на пустынную улицу, обсаженную деревьями. Ночами в ней появлялось таинственное очарование, которого не было днем.

Он докурил и хотел вернуться в постель. Рука уже протянулась к цепочке лампы, когда из коридора донесся щелчок: зажегся свет в комнате матери. Его первым побуждением было скорее выключить свет у себя, лечь и притвориться спящим. Но от природы он был напрочь лишен способности кого бы то ни было обманывать.

Войдя, она увидела его снова стоящим у окна. Он отошел от кровати подальше, чтобы избежать сидения бок о бок. На миссис Прентисс был канифасовый халат с узором из цветочков и веточек, украшенный кружевом на вороте и на запястьях. Вся одежда, которую она носила, шилась по ее собственным наброскам одной портнихой, работавшей поблизости с незапамятных времен. Эти вещи неизменно создавали образ трогательной леди из прошлого.

– Что случилось, сынок?

– Ничего.

– Тебе не спится?

– Я спал.

– Значит, тебе что-то приснилось.

– Да.

– Это был дурной сон?

– Нет, очень хороший.

– Расскажи мне.

– Я его уже забыл, – соврал он.

Она села на его постель.

– Помнишь, когда ты был маленьким, если ты вскрикивал во сне, я приходила к тебе и рассказывала одну историю?

– Помню.

– Про мальчика, который полюбил жестокую красавицу. Она потребовала от него, чтобы в доказательство своей любви он принес ей сердце матери. Глупый мальчик вырезал материнское сердце и побежал с ним к красавице. По дороге он запнулся и упал, а сердце матери сказало ему: «Тебе больно, сынок?»

– Да, я помню эту историю.

– Теперь ты слишком большой, чтобы я тебя утешала.

«Да! Да, да, да. Всегда да. О чем бы она ни спросила, – подумал он, – я всегда говорю „да“».

– И все-таки с тобой что-то не так, – сказала она. – Я всю ночь не смогу спать, буду волноваться.

– Со мной все в порядке, мама. Наверное, просто устал в конторе. Подумал, что сигарета поможет мне успокоить нервы. Вот и все.

– Ты что-то от меня скрываешь.

– Ничего я не скрываю! – сказал он твердо и взял ее за руку: – А теперь идем. Тебе нужно хорошо высыпаться, чтобы сохранять свою красоту.

Он проводил мать до двери ее спальни и поцеловал в щеку. Вернувшись к себе, лег и погасил свет. Долго не засыпал, потом начал проваливаться в дремоту. Лежа ничком, он яростно прошептал в подушку: «Я ненавижу тебя, мама! Ненавижу!»

Утром он не мог вспомнить, действительно ли он произнес эти ужасные слова, или ему только приснилось, что он сказал их.

Глава 22

Фрэнки и Марджи сняли комнату с ванной и кухонным уголком на Бушуик-авеню. Кровать из экономии купили раскладную, что нарушило планы Фло: покрывало, которое она собиралась подарить молодым, оказалось ненужным. Поэтому она взяла скопленные за много лет этикетки от банок концентрированного молока «Лайен Брэнд», сложенные по пятьдесят штук и перевязанные ниткой, и обменяла их на сервиз с фиалками и золотым ободком на тарелках. Эта посуда, когда ее поставили на полку, очень украсила кухоньку.

Мебельную распродажу у Бэттермена Марджи и Фрэнки пропустили, зато в магазине на Грэм-авеню им в рассрочку продали диван и два кресла – темно-зеленые плетеные, с яркими узорчатыми подушками. Кроме того, был приобретен раскладной стол, крашенный под красное дерево, и к нему два стула. На середину стола Марджи поставила черную стеклянную вазу с искусственными розами. Из дома Фло разрешила ей забрать свой комод с зеркалом. Довершал меблировку подержанный эмалированный кухонный столик с двумя белыми стульями.

Черная ваза была не единственным артистическим штрихом в интерьере. Марджи гордилась гобеленом с бахромой, висящим на стене над столом. На ее взгляд, это было последнее слово в науке создания домашнего уюта. На гобелене изображалась средневековая сцена охоты – очень красивая. Только один ряд ниток по центру прошел не совсем ровно, из-за чего верхняя часть руки одного из охотников не состыковывалась с нижней.

– Тебя надули, – сказала Фло, заметив это.

Марджи объяснила, что продавец обратил ее внимание на дефект и сбавил цену.

Кроме гобелена на стенах висели две литографии в рамках: «Мальчик в голубом» Гейнсборо и «Плачущая Мария Магдалина» с тициановскими волосами и в голубом одеянии. Марджи любила голубой цвет.

Подаренный Фрэнки сундук, в котором хранилось приданое, встал между двух окон. Марджи положила на него несколько подушек в чехлах, очень похожих на обивку мебели, и посадила французскую куклу с длинными ногами, завязанными в узлы, – подарок Рини. Фло, когда спросили ее мнения, согласилась с тем, что сундук, пожалуй, может сойти за оконный диванчик.

Тщательно все проинспектировав, она предрекла, что от соседей сверху поползут тараканы, а от соседей снизу – клопы, но в целом объявила комнату очень современной и «конфортабельной». Хенни ничего не сказал, однако ощутил гордость, ведь дочь уже сделала шаг вперед: ее квартирка была обставлена лучше, чем их старая.

Вечерами последней недели Марджи наводила в своем гнездышке порядок. Когда все было готово, пригласила Рини и Рути. Подруги визжали от восторга.

– С ума сойти! – заключила Рини. – Вот бы и нам с Сэлом так!

– Все у вас будет, – успокоительно сказала Маржи. – Когда-нибудь.

– Собственная ванная! – воскликнула Рути. – Твой нареченный случайно не печатает деньги?

– В этой ванне я намерена жить, – заявила Марджи.

– «Утопи свои печали», – пропела Рини.

– Не «утопи», а «прокури», – поправила Рути.

– Правильно «и пропой свои печали».

– Нет, «утопи»!

– Нет, «пропой»!

– Нет, «пропей»! – пошутила Марджи.

Девушки захохотали. Они все смеялись и смеялись и никак не могли остановиться. «Чего это нас так разобрало?» – спрашивали они сами себя, с трудом переводя дыхание. Вопрос остался без ответа. Они были еще слишком молоды, чтобы понимать, что смеются только потому, что молоды.

Глава 23

За несколько дней до свадьбы мать затеяла с Марджи деликатный разговор в сомнительном уединении ее спальни.

– Есть кое-какие вещи, которые ты должна знать, раз уж ты выходишь замуж. – Фло болезненно покраснела.

– Я их знаю, мама, – сказала Марджи мягко.

– Знаешь? – Точно опилки, в которые бросили зажженную спичку, в уме Фло вспыхнуло подозрение. – Так вот, значит, как ты развлекалась у меня за спиной! – выпалила она. – Я сижу дома одна, думаю, что ты хорошая девочка, а оказывается…

– Нет. Просто девушки в конторе… ну… мы разговариваем о таком.

– Хорошая же у тебя компания! Треплетесь обо всяких непристойностях, вместо того чтобы работать. Вот когда я была девушкой…

– Мама, если ты когда-нибудь перестанешь меня ругать, я, наверное, умру от неожиданности.

– Я только хотела сделать то, что мать должна сделать, чтобы уберечь дочь от беды… Рассказать ей все.

– Я знаю. Все в порядке, мама, – сказала Марджи и поцеловала Фло в щеку.

Обе испытали огромное облегчение: мать оттого, что избежала исполнения тягостного долга, дочь оттого, что избавилась от необходимости выслушивать сбивчивые материнские инструкции по исполнению супружеского долга.

Марджи купила белое платье с длинным рукавом.

– Прекрасно подойдет для свадьбы, – заверила ее продавщица. – А потом сможете покрасить в синий цвет, укоротить подол и носить в обычные дни.

Марджи содрогнулась: одежды, крашенной в синий, она уже наносилась на целую жизнь вперед и надеялась больше к этому не возвращаться.

Фату она решила взять напрокат. С этой целью они с Рини отправились в магазин на Мур-стрит, в витрине которого стояли восковые куклы человеческого роста в свадебных нарядах: кукла-жених в смокинге и с ухмыляющимися усиками держала под руку куклу-невесту. Подружка невесты, потеряв деревянную ступню (длинная розовая тюлевая юбка с грехом пополам маскировала эту потерю), прислонилась, как пьяная, к картонному алтарю.

Девушки уставились на эту группу, как дети на рождественские игрушки.

– Это для меня, – сказала Рини, кивнув на свадебное платье. – То есть я так оденусь, конечно, когда буду выходить за Сэла. Со шлейфом и всем остальным. А ты бы могла взять это напрокат, Марджи.

– Нет, я хочу стоять у алтаря в своем платье и сохранить его на память. Когда моя дочка соберется замуж, оно, наверное, будет казаться таким старомодным и трогательным!

– Вы только послушайте ее! – обратилась Рини к воображаемому собеседнику. – Еще сама не замужем, а уже расписывает свадьбу дочери!

– Предусмотрительность никому не повредит, – сказала Марджи. – А ты можешь быть крестной.

– Смотри не передумай! Ты обещала!

В субботу вечером Марджи и Фрэнки исповедались. Потом, после ужина, Фрэнки привел родителей и Кэтлин, старшую из сестер, знакомиться с Шэннонами. (Мэлоун был в гражданской одежде.) Еще он привел Марти – жениха Кэтлин, который завтра должен был быть шафером.

Обменявшись шумными наигранно-веселыми приветствиями, мужчины все вместе отправились брать напрокат костюмы. Когда они ушли, пришла Рини. Кэтлин и миссис Мэлоун нехотя познакомились с ней, и они с Марджи вдвоем убежали за последними покупками. Фло осталась одна в обществе двух женщин из семьи Мэлоунов.

Обе они ей не понравились. Кэтлин Мэлоун была вульгарно одета, слишком сильно накрашена, угрюма и необщительна. «Тощая фря» – так Фло мысленно ее аттестовала.

У бедной Кэтлин были поводы для огорчения: мало того, что ее лишили общества Марти на этот вечер, ей еще и не предложили составить ему пару в качестве подружки невесты. Вместо нее Марджи пригласила эту свою Рини! Кэтлин возненавидела Рини. На свадьбах между другом жениха и подружкой невесты часто завязываются романы: ростки флирта стремительно развиваются в парнике брачного торжества. Стоит Рини только улыбнуться завтра… Кэтлин сжала кулаки. Ну Марджи – какова! Специально все так подстроила, чтобы подруга заполучила Марти. Тут было из-за чего целый вечер дуться!

Матери жениха и невесты прониклись ненавистью друг к другу еще до того, как встретились. За несколько часов знакомства между ними не раз возникали мелкие перепалки, но кровь пролилась только однажды.

– Прекрасного мужа получит ваша девочка.

– А какая жена достанется вашему мальчику? – спросила миссис Шэннон. – Я бы сказала, что это ему повезло.

– Я ничего обидного в виду не имела, – сказала миссис Мэлоун, – просто вы не знаете, что чувствует мать.

– Это еще почему же? Я, представьте себе, сама мать.

Миссис Мэлоун попыталась объяснить:

– Я вот что сказать хочу: может, конечно, ваша дочь и хорошая девушка…

– Она хорошая девушка – без всяких «может»! И вы это знаете.

– Я ничего против нее не имею. Чувства у меня были бы те же, на ком бы мой сын ни женился – хоть на богачке, у которой миллион на собственное имя записан.

– А я, – произнесла Фло, – если бы моя дочь выходила за миллионера, чувствовала бы себя совсем по-другому. Хотя против Фрэнки тоже ничего не имею. Но вы правильно сказали: вы мать. Значит, можете понять чувства другой матери.

Кэтлин зевнула.

Марти, отнесясь к обязанностям шафера со всей серьезностью, возглавил экспедицию по найму костюмов и привел троих мужчин на Зейгель-стрит, к магазинчику с вывеской: «Одежда для представлений, маскарадов и свадеб». В считаные секунды сверхъестественно деятельный хозяин одел юношей в смокинги с атласными лацканами, а отцов – в полосатые брюки и фраки, в придачу к которым были выданы черные атласные галстуки-платки, уже завязанные и снабженные резинками.

Смокинги молодым людям подошли, но Фрэнки не захотел брать к нему белый батистовый галстук. Он настаивал на том, что со смокингом полагается надевать черный. На это продавец ему ответил:

– Раз вы это знаете, то вы неглупый молодой человек. Хотя, наверное, и не так умный, чтобы понимать, что свадьба – дело особенное. Для свадьбы белый галстук – правильный стиль. Или вы хотите, чтобы люди над вами смеялись, когда вы придете в церковь в черном галстуке? Нет, друг мой. Черный галстук – для похорон. А для свадьбы – белый.

На Хенни костюм сел далеко не идеально: из-под брюк едва ли не целиком виднелись высокие шнурованные ботинки, выглаженные черные рукава открывали запястья, отчего руки казались какими-то чужими. Второй недостаток продавец предложил исправить жесткими накладными манжетами, которые выдавались с любым «прокатным» костюмом. Когда Хенни спросил, что может исправить недостаточную длину брюк, ему было объявлено, что брюки как раз той длины, какая нужна, чтобы подчеркнуть его «вышину».

Всем четверым мужчинам полагались котелки. Молодым людям они пришлись в пору, в то время как Мэлоуну его шляпа оказалась мала, а Хенни, обладателю узкого длинного черепа, – велика. Находчивый владелец лавки решил последнюю проблему, напихав под внутреннюю защитную ленту туалетной бумаги – для таких случаев у него под прилавком всегда имелся рулон. Растянуть котелок Мэлоуна он не мог, поэтому удивленно сказал:

– Я думал, в вашей церкви мужчины шляпу снимают. Ну а на улице кто на вас будет смотреть? Если кто и будет, так вы возьмите шляпу в руку.

Четверка уставилась на свое отражение в трельяже.

– Черт возьми! – сказал Мэлоун. – Ни дать ни взять парикмахерский квартет![32] Раз уж на то пошло, давайте, парни, споем! – предложил он, а потом, протянув пробное «ми… ми…», разразился первой строчкой «Сияй, сентябрьская луна»[33].

Марти и Фрэнки подхватили, Хенни молчал. Шумные экстравагантные поступки окружающих всегда вызывали у него чувство неловкости.

Продавец расплылся в улыбке:

– Таки всегда приятно, когда ко мне в магазин приходят веселые люди!

Пока трое упражнялись в вокале, Хенни принял решение и, когда песня была допета, решительно объявил:

– Нет. Я на это не согласен.

– На что? – встревожился Фрэнки.

– На то, чтобы надеть завтра этот обезьяний костюм.

– Но ты в нем чертовски хорошо выглядишь, – прогрохотал мистер Мэлоун. – Вылитый Джей-Пи Вандербильт[34].

– Неправда.

– Да чего ты вдруг закочевряжился? – спросил Мэлоун, глядя в зеркало. – Все мы в одной лодке. Я от своего вида тоже не в восторге, но кому, черт подери, какое дело?

Ни мольбы, ни лесть, ни угрозы не действовали: Хенни оставался непреклонен. Он решил, что скорее подохнет, чем появится на людях в таком нелепом виде. Это была его собственная декларация независимости.

– Я родился рабочим человеком. И рабочим человеком помру.

– Я тоже рабочий человек, – сказал Мэлоун, – только не пойму, при чем тут это.

– Потому как я человек рабочий, меня в моей жизни много шпыняли. Много я натерпелся. Но чтобы завтра меня запихнули вот в это – не потерплю. Не намерен я делать из себя лошадиный зад.

Последняя фигура речи несла в себе такую убийственную категоричность, что все разом прекратили уговоры. Мэлоун решил, будто у Шэннона не все дома, и пожалел сына, который угодил в этакую семейку.

Пока хозяин магазина укладывал костюмы в коробку, Хенни передумал. Он представил себе, как огорчится Марджи, если отец не оденется на ее свадьбу подобающим образом, представил себе упреки жены и решил, что, чем видеть все эти расстроенные чувства, уж лучше иметь дурацкий вид. Каждый из троих спутников в свой черед благодарно отколошматил его по спине.

Плата за прокат была взята вперед, а вместе с ней и залог.

– Это чтобы вы вернули костюмы в хорошем состоянии, а то еще прольете на них чего-нибудь, – пояснил хозяин.

Хенни настоял, чтобы тот выписал чек, подтверждающий получение денег. (Он трепетно относился к подобным документам с тех давних пор, когда пропала ручка от граммофона.) Фрэнки похвалил будущего тестя за деловую хватку, а Марти сказал, что мистер Шэннон не промах, оболванить себя не даст.

– Я только знаю, какие у меня права, вот и все, – скромно ответил Хенни.

Четверка переместилась на Бродвей, в «сетевой» обувной магазин, где молодых людей быстро снабдили оксфордскими туфлями из тонкой, как бумага, лакированной кожи по три девяносто восемь за пару.

– Первый класс! – восхитился Марти, оглядывая свои блестящие ноги.

– Точно! – согласился Фрэнки.

– Аж в глазах темно! – сказал мистер Мэлоун.

И только Хенни спросил:

– А на работу вы их потом наденете?

Молодые люди попытались уговорить мистера Шэннона тоже купить себе пару, но тщетно.

– У меня есть черные оксфордские полуботинки. Надену их, если уж прижмет. А жмут они будь здоров! – Он от души расхохотался.

На обратном пути компания приостановилась у заведения с зашторенными окнами, из которых, как из цыганской кибитки, сочился красноватый свет. Аккуратная табличка гласила: «Ничего крепче сидра не держим!» Истолковав эту надпись правильно, Мэлоун сказал:

– Пропустим по пивку!

Они вошли. Заведение было полно молодых оболтусов «кексоедов» и их эффектных эмансипированных подруг, которые пили сидр через соломинки, сидя за столами, накрытыми мятыми скатертями в красную клетку. Музыкальный автомат бренчал «Да, у нас нет бананов»[35]. За дверью в глубине зала располагался еще один зал – с салунными круглыми столиками и стульями. Бармен в белом фартуке и рубашке с коротким рукавом стоял перед полками, закрытыми замыленным стеклом. На этой витрине было написано: «В Бога мы верим[36], все остальные платят наличными». Ниже располагались два волосатых кокоса, связанные вместе и принадлежащие, согласно карточке, Бригэму Янгу[37].

Фрэнки поморщился, когда отец, изучая витрину, подошел поближе, чтобы прочесть надпись. Но Пэтси, вопреки опасениям молодого человека, не отпустил никакого скабрезного замечания, а только сказал:

– Парень, который содержит это заведение, тратит время зря. Из него получился бы превосходный рекламщик.

– Это точно! – подтвердил Хенни.

Они заказали четыре пива с добавлением виски по четверть доллара за кружку. Мэлоун выложил доллар. Несколько секунд подождав, но так и не дождавшись, чтобы отец дал чаевые, Фрэнки сам прибавил к банкноте десятицентовую монетку. Выпили за здоровье жениха и невесты. Следующий круг должен был, по представлениям Мэлоуна, оплатить Хенни. Тот заколебался: в кармане не осталось ничего, кроме денег на проезд и ланч, выданных ему на всю следующую неделю. «Была не была! – решил он. – Как-нибудь выкручусь» – и оплатил еще четыре кружки, дав бармену четверть доллара сверху. На следующий круг раскошелился Фрэнки. Затем пришла очередь Марти, но он все потратил на свадебное обмундирование и поэтому, постучав по столу, сказал:

– Я пас.

Мэлоуну это показалось очень смешным. Восприняв стук как зов, к столику подошел бармен. Пэтси спросил его, нет ли чего-нибудь покрепче пива с виски. Видя сомнения бармена, Мэлоун кивнул на сына:

– Этот парень завтра сует голову в петлю. Надо его подбодрить.

Хенни задумался над этим замечанием. Он понимал, что ему следовало бы оскорбиться, но, чувствуя от выпитого пива приятное тепло внутри, решил проявить широту и промолчал.

Тем временем бармен принес пинту темной жидкости «только с корабля». Этот напиток был выпит с пивом «вдогонку». Мысленно вернувшись к сравнению женитьбы с веревкой на шее, Хенни пришел к выводу, что уязвимая сторона в этом деле – Марджи, а Мэлоуны – неизбежное зло. Это она, раз уж на то пошло, засовывала голову в петлю.

Пэтси, немного опьянев, принялся рассказывать фривольные предсвадебные анекдоты. Недовольство Хенни усилилось. Как многим отцам, любимая дочь казалась ему невинной девочкой, и мысль о ее близости с мужчиной вызывала у него отвращение.

Остроты старшего Мэлоуна были неприятны и Фрэнки, но по другой причине: с тех пор как мальчишки на улице объяснили ему, какому процессу он обязан жизнью, его тошнило всякий раз, когда отец или мать упоминали о физической стороне отношений полов.

Над шутками мистера Мэлоуна смеялся только Марти. Одну из них он даже попытался дополнить, исходя из собственного небогатого опыта. Пэтси громко рассмеялся, однако про себя отметил: для того чтобы встречаться с его дочерью, невинной Кэтлин, этот молодой человек слишком распущен.

Наконец четверка вышла из заведения, согласившись с Фрэнки в том, что им всем не помешала бы энергичная прогулка по морозному воздуху. Но, пройдя квартал, рассеянный Марти вспомнил, что забыл свои покупки. Ему пришлось вернуться, а его спутники замедлили шаг, чтобы он мог их догнать. Продолжая размышлять о неуместности висельной аналогии, Хенни теперь злился еще сильнее. Его возмущали пошлые анекдоты, которые будущий свойственник рассказывал, имея в виду Марджи. Когда троица, дожидаясь Марти, остановилась на перекрестке, Хенни, дойдя до кипения, без предисловий заявил:

– Мэлоун, у тебя большой рот.

– Что ты сказал? – переспросил Пэтси вежливо, но тут же сам пояснил подошедшему Марти, как будто бы заботясь о том, чтобы молодой человек ничего не пропустил: – Он говорит, у меня большой рот.

– Большой и грязный, – уточнил Хенни.

– Ну, Шэннон, ты сам напросился, – сказал Мэлоун и махнул кулаком, однако, не попав в цель, сам себя ударил по плечу.

Мальчики подхватили его, иначе он бы упал. Хенни, поставив коробку с костюмом на тротуар, снял пальто, аккуратно свернул, положил шляпу сверху и занял бойцовскую стойку. Марти схватил его, а Фрэнки – отца, чему тот был даже рад.

– Мистер Шэннон, – сказал друг жениха миротворчески, – вы ведь не ударите пожилого человека!

– Нет, я его не ударю, – мягко ответил Хенни. – Я выбью из него дурь ко всем чертям.

– Бить старика с больными почками? – спросил Мэлоун недоверчиво.

Хенни возразил:

– Если бы у тебя болели почки, ты бы не служил в полиции.

– В следующем году я выхожу в отставку, – торопливо ответил Пэтси.

Хенни решил проявить благородство.

– Которая почка у тебя больная? Я накостыляю тебе по другой стороне.

– Будет тебе, Шэннон, – сказал Пэтси спокойно, – извини, если я сморозил что-то не то.

– Если?! – ухмыльнулся Хенни. – Если! Ты прекрасно знаешь, черт подери, что наговорил кучу всего не того!

Мэлоун перефразировал формулировку своего извинения:

– Мне жаль, если я сказал что-то, что ты мог понять в дурном смысле.

– И понимать тут нечего! Моя дочь – приличная девушка, и никто, пока я рядом, не посмеет отпускать про нее грязные шуточки!

– Я сукин сын, – признал Мэлоун великодушно. – И даже не обижаюсь, что ты хотел меня поколотить. Я на твоем месте так же поступил бы, ведь моя Кэтлин, позволь тебе доложить, самая чистая девушка… – Он замолчал, вспомнив историю, рассказанную Марти: наверняка парень именно ее, Кэтлин, имел в виду, когда говорил эту гадость. – Ты свинья! – сказал Мэлоун, набрасываясь на молодого человека.

Тот спрятался за Хенни и испуганно спросил будущего тестя:

– Какая муха вас укусила?

Фрэнки, еще крепче схватив отцовскую руку, с горечью произнес:

– Спасибо! Спасибо, что устроили мне шикарный мальчишник накануне свадьбы!

Мэлоун пришел в чувство.

– Извини, сынок. Меня малость занесло. Но я ничего плохого не хотел.

Хенни тоже мгновенно устыдился. Фрэнки по-своему нравился ему, и он рассудил, что мальчик не должен страдать за слова и поступки своего отца.

– Я тоже погорячился, – сказал он и скрепя сердце протянул руку, которую Мэлоун тепло пожал.

Домой Хенни пришел трезвый как стеклышко. Зайдя в комнату спящей дочери и глядя на нее при слабом свете уличного фонаря, он пожалел о том, что они никогда не разговаривали по душам. Будь он красноречивее, он передал бы ей все, что думает, и она увидела бы в его словах чистую правду. Если бы были между ними доверительные отношения, он разбудил бы ее и уговорил не выходить завтра замуж. Он пообещал бы, что их дом чудесным образом изменится, и тогда ей уже не захочется покидать его так рано. Посулил бы появление другого мужчины – более зрелого, мудрого, нежного, более достойного ее.

Нет, все-таки Хенни, даже если бы мог, не стал бы говорить Марджи всех этих вещей, потому что в глубине души знал: они не сбудутся.

Белое свадебное платье, блестя в слабом свете, висело на проволочной вешалке, прицепленной к люстре. Фата, аккуратно сложенная, лежала на стуле, а белые атласные туфельки нетерпеливо высовывали носы из-под кровати. Хенни перевел взгляд на предметы, аккуратно разложенные на комоде: белый молитвенник (он вспомнил, как купил его Марджи по случаю первого причастия), белые детские четки, голубую сборчатую подвязку с ленточками, платочек с кружевной окантовкой.

Эта старинная формула обещала невесте счастье в замужней жизни. Приготовив старый молитвенник, новое платье, взятый взаймы платок и небесно-голубую подвязку, Марджи принесла жертву тому неведомому языческому божеству, которое, по-видимому, до сих пор носилось по ночному небу. (Только сама она называла это просто суеверием.)

Невеста спала спокойно. Волосы, вымытые, завитые и уложенные ровными волнами, защищала голубая сетка. («Она всегда любила этот цвет», – подумал Хенни в прошедшем времени.) Для мягкости и гладкости кожи Марджи нанесла на руки кольдкрем и надела старые лайковые перчатки. Отец пристально посмотрел на нее, но увидел только маленькую девочку, склонившую блестящую головку над бельевыми прищепками, заменяющими ей игрушки.

Выйдя из комнаты дочери, Хенни вошел на темную кухню и сел. Через некоторое время к нему присоединилась Фло. Она сидела тихо, ничего не говоря. Боясь встретить отпор, Хенни неловко взял ее руку в свою.

Фло не высвободилась.

Глава 24

Убрав в шкаф подушки и одеяло, Марджи расправила простыню на складной кровати, чтобы разложить одежду Фрэнки. Достала белую рубашку и поглядела на нее с тоской: после долгой упорной работы утюгом она все равно не выглядела безукоризненно.

– Надо бы мне на какое-то время устроиться работать в прачечную, – сказала Марджи.

– Что? – спросил Фрэнки, который в этот момент брился.

– Ненадолго: только чтобы выведать секрет, как правильно гладить рубашки.

Вода перестала бежать, Фрэнки выглянул из ванной. На его тщательно намыленном лице выделялась темная буква «О» – рот.

– Что ты сказала?

– Ничего.

Фрэнки подождал. Весь в пене, он сам себе казался смешным и ждал, что Марджи заявит: «Ты прямо Санта-Клаус». Мать всегда так говорила, когда видела его за бритьем, и все семейство смеялось. Марджи думала только о плохо отутюженной рубашке. «Если пойти в китайскую прачечную и посмотреть, как они там гладят, – рассуждала она, – то за одну рубашку придется отдать десять центов, но деньги будут потрачены не зря. Запишу это в свою книжечку как „расходы на обучение“». Подняв глаза, Марджи заметила, что Фрэнки чего-то ждет от нее.

– Какой галстук сегодня наденешь: синий или красный? – спросила она.

– Чего? А, мне все равно. – Он вернулся в ванную.

Марджи положила на кровать тот галстук, который больше нравился ей самой (синий в белый горошек), два свежих носовых платка (чисто белый для кармана брюк и белый с полосатым кантом для кармана пиджака), а еще носки (голубые, почти совпадающие по цвету с окантовкой платка). Внимательно оглядев эту аккуратную картину, Марджи почувствовала, что чего-то не хватает.

– Ты чистые трусы надел? – крикнула она.

В этот момент включилась вода, значит, Фрэнки не слышал. Марджи зашла в ванную сама и увидела, что трусы на нем вчерашние.

– Я положу тебе свежие, – сказала она, повысив голос, чтобы перекричать воду.

– Чего?

Марджи не стала повторять, потому что знала: Фрэнки все прекрасно понял, а привычка переспрашивать, перед тем как ответить, у него от нервов.

– Эти еще чистые, я их только вчера надел, – сказал он.