Они хотят быть как мы Гудман Джессика

9

Это самая длинная неделя в моей жизни. Каждый урок растягивается на целую вечность. К обеду в пятницу я превращаюсь в комок нервов, напряженный и дрожащий. Когда я занимаю свое место за столиком Игроков, Генри оставляет влажный поцелуй на моей щеке, и я подпрыгиваю, чуть не опрокидывая с подноса сэндвич с индейкой и песочное тесто.

– Ты в порядке? – Он хмурится.

Я заставляю себя улыбнуться и киваю.

– Просто нервничаю перед экзаменом по французскому. На последнем уроке.

– Ты заглядывала в файлы? – спрашивает он, вгрызаясь в свой сэндвич с беконом, латуком и томатами.

Я всю неделю зубрила материал, но прошлой ночью для подстраховки все-таки выучила наизусть подсказки из архива.

– Просто надеюсь, что все получится.

– Ты отлично справишься, детка. Как всегда. – Он одаривает меня улыбкой и игриво толкает в плечо.

Роберт ставит поднос на стол и поворачивается к Генри, не глядя в мою сторону.

– Чувак, – усмехается он. – Свежее мясо будет порвано в клочья.

Генри смеется, уплетая сэндвич.

– Кто именно? – Я толкаю его локтем в живот, и он бросает на меня виноватый взгляд. Но я лишь качаю головой. Всякий раз, когда они затевают подобные разговоры, я невольно думаю о том, сколько всего наговорили обо мне за эти годы. Мои плечи напрягаются.

– Сьерра Маккинли, братан. Она так и липнет ко мне, комментирует все мои инсты. Стреляет глазками в коридорах. – Роберт запихивает в рот жареную картошку. – Я собираюсь превратить ее жизнь в ад. Она сделает все, что я захочу.

– Ведешь себя как последний ублюдок, – встреваю я.

Роберт закатывает глаза.

– Ты что, коп?

Я взглядом обращаюсь к Генри за поддержкой, но увядший лист салата вдруг становится для него куда более интересным.

– Как знаешь, – бормочу я. Умом понимаю, что следовало бы дать отпор, но не лезу на рожон. Сегодня не время для драки.

– Ладно, надо сделать последний рывок, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Я встаю из-за стола, поворачиваясь к ним спиной, жалея, что мне не хватает смелости закричать. Растерзать их обоих. Вместо этого я ухожу.

Я выскакиваю в коридор и вижу, что мне навстречу шагают Никки и Квентин.

– Эй, подожди, – окликает меня Квентин. – Куда это ты собралась?

Я качаю головой, резко втягивая воздух.

– Роберт опять глумится над девятиклашками, сил нет. – Лицо Никки искажено от злости.

– Извини, – говорю я, но она расправляет плечи, как будто это не имеет значения, как будто ей все равно, что он уже забыл ее. Она перекидывает волосы через плечо и поправляет блейзер.

– Да он всегда цепляется к новичкам, – говорит Квентин. – Но ему это скоро надоест.

– Мы же обещали все изменить, – возмущаюсь я. – Но до сих пор все остается по-старому.

– Обязательно изменим, – говорит Никки, и ее губы вытягиваются в прямую линию. – А пока просто расслабься. Мы разберемся с этим вместе. Это же наше общее дело.

– Мы заодно, верно? – с мольбой в голосе спрашиваю я.

Квентин заключает нас обеих в медвежьи объятия.

– Конечно.

Мне хочется верить ему – это легче, чем не верить. Когда я смотрю в эти открытые, милые лица, меня так и подмывает сказать им правду.

– Есть еще кое-что, – тихо говорю я, жестом призывая их наклониться ближе. – Я не перестаю думать о Грэме. Что, если он невиновен? Что, если Шайлу убил кто-то другой?

Между нами повисает тягостное молчание. Квентин и Никки быстро переглядываются.

– Джилл, прекрати, – говорит она. – Мы же договорились. Все кончено. Давай оставим все как есть.

– Но что… – начинаю я. Мне всегда казалось, что кто-кто, а уж она-то поймет.

– Пусть. Все. Остается. Как есть, – цедит Никки сквозь зубы.

Квентин мотает головой.

– Это просто не стоит того, чтобы вмешиваться. Нам не нужно, чтобы все узнали, что произошло той ночью.

Я цепенею, но заставляю себя кивнуть, притворяясь, что согласна и тоже постараюсь все забыть.

– Да, ты прав.

– Давай-ка мы отведем тебя обратно в кафе. – Квентин закидывает руку мне на плечи, и я позволяю им оттащить меня к столику Игроков, где зависаю еще на двадцать три минуты, гадая, какого черта снова оказалась здесь.

На экзамене по французскому я вздыхаю с облегчением, убеждаясь в том, что вопросы в точности совпадают со шпаргалками из архива, которые я запомнила. Я играючи справляюсь с первой частью и перехожу к переводу. Слава богу, к нему я готовилась самостоятельно, по-честному. Даже если за ошибки спишут несколько баллов, я получу в итоге «96» – как раз то, что мне нужно, чтобы укрепить средний показатель «95» за семестр. Идеально.

Когда мадам Матиас объявляет, что время вышло, я кладу экзаменационную работу ей на стол и выхожу в коридор.

– Видела Джилл Ньюман? – слышу я за спиной чей-то голос. – Она все сделала минут за двадцать.

– Как всегда, – отвечает кто-то другой. – Я слышала, у нее и всего этого дурацкого стола есть ключи ко всем тестам прошлых лет. В общем, надувалово полное.

– Никто из них на самом деле не блещет умом.

– Так чертовски несправедливо.

– При этом все они собираются поступать в Гарвард или Йель. И всегда поступают. Крадут наши места своими фейковыми аттестатами.

– Нелепость. – Жар расползается по моей шее, и, оглядываясь через плечо, я вижу своих обличительниц – двух девчонок из дискуссионного клуба. Они тотчас замолкают и, шаркая кожаными лоферами, устремляются в другую сторону.

Моя кожа горит от стыда, и это напоминание, что я не заслуживаю того, что имею. Но даже если они не знают, через что мне пришлось пройти, чтобы всего добиться, мне-то известно, что за все надо платить. Я расплатилась сполна. И настрадалась. Им невдомек, что я здесь на стипендии, что для меня каждый день в «Голд Кост» – борьба.

Слезы щиплют глаза, и я моргаю, прогоняя их, горя желанием поскорее выбраться отсюда, сделать то, чего ждала всю неделю.

Когда раздается звонок с последнего урока, я толкаю тяжелую металлическую дверь и подставляю лицо холодному ветру, чувствуя, как морская соль оседает на моих волосах. Он кусается. Но я наконец-то свободна. Пока тяжелая рука не ложится мне на плечо, сбивая мой шаг. Я спотыкаюсь и лечу прямо в объятия Генри.

– Вот ты где. Я искал тебя после обеда. – Его пальцы скользят по моей груди, и сосок предательски твердеет даже под слоями одежды. Я вздрагиваю. – Мне очень жаль, что Роберт вел себя как последний говнюк. Но ты же знаешь, он такой, какой есть.

– Это не оправдание. – Я просто хочу забыться. Выкинуть из головы слова Роберта, тех девчонок из дискуссионного клуба и все, что происходит в стенах «Голд Кост». – Но было бы здорово, если бы ты вступился за меня.

– Ты совершенно права. – Генри откидывает голову назад. – Прости. В следующий раз, ладно? – Он наклоняется и быстро, почти целомудренно касается губами моего лба, прежде чем сменить тему. – Какие планы на вечер?

Я надеялась избежать этого, не хотелось лгать ему. Внутри меня разверзается пропасть, и усилием воли я заставляю себя не провалиться в нее. – Мне нужно сделать кое-что по дому.

– Серьезно? – Генри наклоняет голову набок. – Я думал, Джаред собирается к Тоферу. Одиннадцатиклассники устраивают супертурнир по пиво-понгу.

Черт. Я пытаюсь представить себе, как мой брат стоит за столом для пиво-понга, уставленным десятками красных стаканчиков, и пытается утопить маленький пластиковый шарик. Представить это уже не так трудно.

– Ну, это наши с мамой дела. Надо побыть наедине, понимаешь?

Он кивает.

– Вполне. Увидимся завтра?

Я с трудом сглатываю и выдавливаю из себя улыбку.

– Непременно.

В 7:59 вечера я стою перед апартаментами, где, судя по всему, проживает Рейчел Кэллоуэй. Всего в двух милях от шикарного лофта ее родителей в Трайбеке. Парадная дверь выглядит раздолбанной, как будто сюда можно заходить и без ключа. Из многочисленных баров, выстроившихся вдоль всей улицы, доносятся крики гуляк выходного дня, а из телефонной будки, которой, похоже, не пользовались с девяностых, тянет мочой. Вокруг полно людей, они смеются, курят, обнимаются, но никогда еще я не чувствовала себя так одиноко. Я плотнее запахиваю парку и вглядываюсь в щербатый домофон, пока не нахожу кнопку 6Е.

Жужжит вызов. Глубокий, мгновенно узнаваемый голос потрескивает в домофоне.

– Алло?

– Это Джилл Ньюман. – Внезапно нервный ком сдавливает горло. Не по-детски ли звучит мой писк? Чувствует ли она, как пот собирается между моими пальцами?

– Ты все-таки пришла, – говорит она. – Смотри под ноги, ступеньки чертовски крутые.

Замок открывается, как выкидной нож, и я толкаю дверь, за которой почти сразу начинается шаткая лестница, больше напоминающая пожарную. Рейчел не шутила.

Я взлетаю по ступенькам, ни на миг не сбавляя темп, опасаясь, что если остановлюсь, то уже навсегда. Наконец я достигаю верхней лестничной площадки, где меня поджидает Рейчел, прислонившись спиной к фиолетовому дверному косяку. Она босиком, в мешковатых джинсах с эффектом кислотной стирки и тонкой, почти прозрачной белой футболке. Волосы, волнистые и лохматые, небрежно обрамляют ее лицо. Она почему-то красивее, чем я помню ее в старших классах – живую и энергичную, с блестящими темными глазами и круглыми розовыми щеками. Мне хочется протянуть руку и дотронуться пальцем до ее подбородка, просто чтобы убедиться, что она настоящая.

– Джилл Ньюман, – медленно произносит она, склонив голову набок. Мне интересно, какой она меня находит. Выгляжу я старше или просто иначе. После случившегося она не появлялась в школе, чтобы увидеть, как все изменилось или осталось по-прежнему.

– Рейчел Кэллоуэй.

– Проходи. – Рейчел поворачивается и ведет меня в свою квартиру. Пространство настолько крошечное, что можно все разглядеть прямо с порога. Вдоль кирпичной стены громоздятся стопки книг, темно-бордовый диван середины века, накрытый толстыми шерстяными одеялами, сдвинут в сторону. Стены голые, если не считать огромной акварельной картины с яркими абстрактными цветами, прикрепленной к штукатурке вместе с эскизами. Это похоже на незаконченный арт-проект. Лиственные растения в кашпо из макраме подвешены по обе стороны дивана.

– Добро пожаловать в реальный мир, – говорит она с улыбкой. – Хочешь чаю?

Я киваю и следую за Рейчел на кухню, которая на самом деле представляет собой узкий коридор, где помещаются и плита, и холодильник.

Она кладет мед в две керамические кружки, расписанные контурами соблазнительных женских тел. Соски грудей – просто розовые точки.

– Мило, – отмечаю я.

– Спасибо. Их сделала моя девушка.

Я пытаюсь скрыть свое удивление, но Рейчел смеется.

– Да уж, звучит странно. Перестала скрывать это несколько лет назад, – продолжает она. – Думаю, никто из «Голд Кост» пока не знает. – Она делает паузу. – Мою любимую зовут Фрида. Она – программист. Живет в соседнем квартале.

– Круто, – говорю я. И не лукавлю. Они с Адамом, казалось, не подходили друг другу. Понятное дело, я так думала.

– Рада тебя видеть.

– Я тебя тоже. – Что еще можно сказать? Стоя перед Рейчел, я ловлю себя на том, что тоскую по прошлому, по месяцам, предшествовавшим смерти Шайлы и нашему посвящению. Я хочу зарыться в те недели, когда мы все были единым целым. Даже когда это походило на пытку, когда нас толкали к самому краю и я думала, что взорвусь от адреналина и страха, я знала, надеялась, что оно того стоит. Мы держались за нить, которая всегда грозила разорваться.

Свистит ярко-желтый чайник, и Рейчел отворачивается. Когда она разливает кипяток по кружкам, я замечаю едва различимые белесые шрамы, покрывающие тыльную сторону ее предплечий и загривок. Некоторые из них тонкие, как будто кто-то провел по коже швейной иглой, а другие – толстые и выпуклые, пугающие.

Она поворачивается, перехватывая мой взгляд.

– Ах, это, – тихо произносит она. – После всего случившегося у меня был плохой год. Могло быть и хуже.

Мне никогда не приходило в голову, что Рейчел тоже страдает, что она стала жертвой того, что совершил или не совершил Грэм. Думаю, ее единственным преступлением была верность. Заплатить пришлось и за это.

– Пойдем. – Она поднимает дымящиеся кружки и проходит мимо меня к дивану. – Давай покончим с этим.

Подушки прогибаются под нашим весом, и я жду, когда она заговорит. Мне не хочется быть первой, кто заполнит тишину. Проходят секунды, может и целая минута, прежде чем Рейчел снова встает, сплетая пальцы рук.

– Я сейчас, – бросает она.

Рейчел скрывается за дверью спальни, и я слышу шорох бумаг и легкое шарканье ног. Наконец она появляется, держа в руках пухлый конверт – старомодный, из плотной бумаги, с застежкой в виде картонных кружочков, связанных вместе тоненьким красным шнурком.

– Открой это. – Она протягивает мне конверт.

Я разматываю шнурок и вытаскиваю стопку неровных листков бумаги. С виду – целая куча всякого хлама. Рейчел молчит. Я откладываю конверт в сторону и беру в руки первый документ. Табель успеваемости Грэма за девятый класс. Средний балл – 87. Хорошо, что он мог обойтись без стипендии. Следующая реликвия представляет собой кусок толстого картона с наклеенной глянцевой фотографией Шайлы и Грэма. Оба широко улыбаются. Он обнимает ее за плечи, а она склоняет к нему голову. Сверкают их белые зубы, темно-синие блейзеры с эмблемой «Голд Кост» идеально отглажены. Ни пятен травы, ни случайных крошек. Я смотрю в их глаза и содрогаюсь, роняя остальные бумаги на пол.

– Черт, – вырывается у меня. Я никогда не видела этой фотографии. Похоже, ее сделали на матче по лакроссу, и они позируют на фоне трибун. Возможно, я стояла всего в нескольких шагах от них.

– Этот снимок так и не попал в ежегодный альбом. – Губы Рейчел слегка изгибаются в усмешке. Она пытается шутить. – Но он всегда был моим любимым.

Шайла смотрит на меня. Такая юная. Ей бы жить да жить. В горле пересыхает, и я впиваюсь пальцами в картонку. Все ужасно нелепо и запутанно – Грэм жив, а Шайла мертва. Меня так и подмывает швырнуть кружкой в Рейчел и ее самодовольное личико, за то, что она привела меня сюда и дразнит воспоминаниями, которые я так отчаянно пыталась забыть. Я дергаю края фотографии, словно хочу вырвать Шайлу из объятий Грэма. И вдруг листок поддается, и у меня в руках остается лишь улыбка Шайлы. Половинка с Грэмом медленно опускается на пол.

– У меня есть копии, – говорит Рейчел.

Это разжигает мою ярость, и я вскакиваю с дивана, задевая коленом кружку. Она шатается, прежде чем рухнуть на пол, разлетаясь брызгами керамических осколков и липкой жидкости. Я не прошу прощения, потому что не считаю себя виноватой. Вместо этого я открываю рот, готовая извергнуть пламя. Но у Рейчел другие планы.

– Сядь, Джилл.

И я, сама не зная почему, подчиняюсь.

– Вот что я хотела тебе показать. – Она роется в ворохе разбросанных по полу бумаг и достает один-единственный белый лист. Черные буквы пляшут на странице, но я не могу сосредоточиться, когда она кладет мне листок на колени.

– Что это?

– Смотри сама. – Рейчел устраивается на полу, поджимая ноги под себя. – Когда Грэма забрали, похоже, никто не потрудился исследовать доказательства. Копы просто поверили ему на слово. Сознался – и готово. Дело закрыто. Они даже не проверили его одежду, не осмотрели Оушен-Клифф, ничего такого. Думаешь, полиция Золотого берега профессионально пригодна для расследования убийства? Они едва способны разве что устроить облаву на вечеринке в бухте.

Я это помню, на самом деле ничего не происходило. Арнольды явились в участок с каким-то мужчиной в черном костюме, адвокатом. Все было так завуалированно, так по-взрослому. А потом все закончилось.

– Никто не ставил вопрос, он это сделал или нет, – продолжает Рейчел. – Все просто решили, что убил он, потому что Грэм сам так сказал. Но на него нашло какое-то затмение. Мы все были в таком состоянии, ты знаешь. – Она качает головой. – Он ничего не помнил. Подробностей никаких не сообщил. Да никто и не спрашивал. Он до сих пор ничего не может вспомнить. Тогда как же он мог это сделать? Это просто невозможно.

Я поднимаю на нее взгляд. Глаза у Рейчел красные от слез, губы поджаты, пальцы стискивают кружку. Она делает глубокий вдох, не обращая никакого внимания на пестрое пятно на полу, моих рук дело.

– Недавно мне исполнился двадцать один год, – говорит она. – А это значит, что у меня наконец-то есть доступ к моему трастовому фонду. Я могу заплатить адвокатам, к которым мои родители решили не обращаться. Могу сама финансировать поиски доказательств, подтверждающих невиновность Грэма. Мы будем бороться. – Ее голос, хриплый и грубый, полон огня. – Мы проверяем буквально все. Его одежду, камни с пляжа – все это просто пылится в полицейском участке в каком-то дурацком ящике, место только занимает. И совсем недавно мы обнаружили кое-что важное. То, что может все изменить.

– Что? – шепчу я.

– Помнишь рубашку на нем, она была вся в крови? – спрашивает она. – Так вот это его кровь. Он глубоко порезал себе живот. Промок насквозь от крови. Вплоть до трусов. Но ни капли этой крови не принадлежало Шайле. Кровь только Грэма. Он даже не прикасался к Шайле. Вообще. – Она кивает на листок в моих руках, и я перевожу на него взгляд. До меня наконец-то доходит, что это за документ. Результаты анализа крови.

Я открываю было рот, чтобы ответить, но не могу вымолвить ни слова. Мне вдруг становится нестерпимо жарко в этой комнате. Я как будто закипаю. Если снять с меня кожу, возможно, под ней откроется еще один слой.

Рейчел хватает мои руки и крепко сжимает их тонкими пальцами, приближая свое угловатое лицо к моему лицу. Кожа у нее сияющая, с еле заметными порами. Интересно, вскакивал ли у нее когда-нибудь хоть один прыщик?

– Он не убивал, – говорит она. – Я это знаю.

Но я отрицательно качаю головой. Разве это может быть правдой? Прошлое нельзя переписать, просто нельзя и все тут.

– Послушай, – говорит Рейчел, наконец-то отпуская мои руки. Я тотчас нахожу им применение, обхватывая колени. – Тебе пока не обязательно мне верить. Но хотя бы подумай об этом. Тогда, может, ты захочешь нам помочь.

– Помочь вам? – выпаливаю я. Идея безумная. Абсурдная. – Как ты себе это представляешь?

– Ты была там, Джилл. Ты – единственная, кто может понять. Выслушать. Ты любила Шайлу так же сильно, как Грэм. – Рейчел зажмуривается, и тонкие морщинки собираются на ее веках. – Адам всегда говорил, что ты бесстрашная. Смелее, чем другие. Что ты умная, уравновешенная и добрая.

Сердце замирает при мысли о том, что Рейчел и Адам говорили обо мне когда-то. Что еще он сказал? Неужели он действительно во все это верил? И тут я вспоминаю его слова во время нашей встречи у Дианы. Рейчел чокнутая.

– Ты – единственная, кто хотел бы справедливости для нее, – продолжает Рейчел. – Кто готов биться за правду. Просто подумай об этом.

Комната кажется маленькой, как кукольный домик. Стены будто смыкаются надо мной, и я впервые замечаю, что в гостиной нет окон. Интересно, как же люди живут в Нью-Йорке? Эти дома просто не созданы для жизни. В них можно только выживать.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Я толкаю ее хлипкую дверь и начинаю спускаться по лестнице. Рейчел окликает меня.

– Просто подумай об этом.

Я не останавливаюсь, пока не достигаю нижнего этажа, где поворачиваю потускневшую металлическую дверную ручку и наконец-то вырываюсь на свободу. Улица пахнет городским мусором и липким пивом, но я вдыхаю глубоко, пытаясь заглотнуть как можно больше воздуха, чтобы встряхнуться, осознать, что последний час не был сном.

Я нахожусь в нескольких милях от железнодорожного вокзала, еще дальше от дома, но иду пешком. Куда угодно, лишь бы прочь от клинических доказательств и рваных, почти призрачных возможностей.

Я прокручиваю в голове ее слова, пока они не превращаются в пресную кашу, а потом прокручиваю снова, пока не проступают со всей ясностью ее мотивы. Рейчел не хочет справедливости для Шайлы. Она хочет справедливости для Грэма. И, если я ей поверю, значит, виновен кто-то другой из тех, кого мы знаем. И какая правда хуже?

10

Легче легкого притвориться, будто Рейчел никогда не связывалась со мной. И не вбивала мне в голову теорий, способных круто изменить мою жизнь. Можно по-прежнему воспринимать ее как бывшую девушку Адама, сестру убийцы, врага – а не как потенциального союзника.

Все, что должно волновать меня как выпускницу, – это решение приемной комиссии колледжа, куда я отправила заявку. Я должна получить ответ из Брауна через неделю, и единственным противоядием от стресса видится полное погружение в дела и заботы Игроков. Одержимость, как все последние три года, еженедельными чекинами и безумными идеями для испытаний новичков – короче, всей той работой, над которой сейчас пыхтит Никки.

После вступительной ночи мы попросили девятиклассников освободить выходные до конца учебного года. «Откосить» от обязанностей Игрока можно только в случае неотложных семейных проблем, празднования еврейского совершеннолетия «бат-мицва» или чего-то подобного. Для первого испытания новобранцам предстояло выучить наизусть факты из истории Игроков и продекламировать их перед нами на пляже за домом Никки. За неправильные ответы обливали кетчупом и горчицей. По желанию можно было ополоснуться в холодных водах залива. На следующей неделе мы заставили их приготовить традиционный обед ко Дню благодарения в доме Квентина, после того как они отведают печенья с травкой. Брайс спалил индейку, отчего сработала пожарная сигнализация, но Джаред справился с брюссельской капустой.

А на прошлой неделе, в первую субботу ноября, Генри придумал новую задачу. Он заставил новеньких мыть машины Игроков, нон-стопом распевая мои любимые песни восьмидесятых годов. Я загрузила в плей-лист несколько сольных треков Стиви Никс. Разумеется, не обошлось и без Шер. Помимо этого им поручали всякие мелочи. Скажем, таскать на себе амуницию Игроков – маленькие поясные сумки, набитые товарами первой необходимости вроде электронных сигарет, мятных леденцов, тампонов, карандашей, мини-сникерсов, презервативов, шипучих таблеток «Адвил». Короче, они становились нашими ходячими аптеками. «Дай жвачку», – говорила я, встречая Сьерру Маккинли в коридоре.

Они круглосуточно находились на вызове, доступные для утренних пробежек к Диане, уборки наших шкафчиков в спортзале и исполнения любых пожеланий старших. Как-то в воскресенье Никки даже заставила Ларри Крамера рассортировать ее белье для прачечной, просто чтобы посмотреть, как он краснеет, складывая ее кружевные стринги. Все это выглядело легким, безобидным развлечением с целью создания сплоченной команды. Ничего такого, чего бы они ни испытали в колледже в десятикратном размере.

Тем не менее еще девятиклассницей я до чертиков боялась этих заданий, твердо уверенная в том, что все испорчу. Шайлу они скорее бесили, чем пугали. Она выла от злости, когда получала от Рейчел эсэмэску с просьбой доставить к девяти вечера во вторник дюжину «пау-до»[50] от Дианы – восхитительно-вкусных мини-пончиков с посыпкой. Конечно, мы ездили туда вместе, придумывая отговорки для родителей, и, когда катили на велосипедах, Шайла кричала: «Ничто так не сближает, как ощущение, что тебя используют как шавку на побегушках!»

Это неофициальный девиз Игроков.

Лишь единственный раз я по-настоящему, всерьез испугалась одного из вроде бы несложных заданий. Был тихий вечер пятницы, как раз перед Днем благодарения, и Рейчел прислала мне сообщение с просьбой привезти упаковку пива «Бад Лайт» и пачку конфет «Твиззлер». Мы с Шайлой оседлали свои велосипеды и поехали на заправку, что находилась по соседству с закусочной Дианы и до сих пор славится тем, что тайком продает пиво несовершеннолетним.

Шайла направилась прямиком к холодильникам, взяла то, что нам нужно, и поставила картонную коробку с банками пива на прилавок, не произнося ни слова. Кассир оглядел ее раз, другой и кивнул. Она протянула ему хрустящую банкноту, мило улыбнулась и сказала: «Сдачу оставьте себе».

Я стояла в проходе между рядами с конфетами, сжав кулаки и затаив дыхание. Когда Шайла сняла пиво со стойки, я облегченно выдохнула. Но тут звякнул колокольчик над входной дверью.

– Джилл? Шайла?

Глубокий голос показался до боли знакомым. Я резко обернулась, и сердце ушло в пятки. Прямо перед нами стоял мистер Бомонт – ворот его рубашки, надетой навыпуск, был расстегнут и сбит набок. Он выглядел… мило. Даже не скажешь, что препод. И уж совсем не походил на того, кто мог разрушить мою жизнь и вышвырнуть меня из школы «Голд Кост» за покупку пива.

– Привет, Бо, – довольно небрежно бросила Шайла. Она держала картонную коробку обеими руками и даже не пыталась ничего скрывать. – Как проводите вечер?

– Не так хорошо, как вы, девочки, – рассмеялся он. С раскрасневшимися щеками, он пробежался рукой по волосам.

Шайла хихикнула.

– Вы собираетесь сдать нас?

Мистер Бомонт сунул руку в карман и вытащил пустую сигаретную пачку.

– Забежал за новой порцией.

– Вайнгартен ненавидит курильщиков, – нараспев произнесла Шайла.

– Я никому не скажу, если вы не скажете? – Мистер Бомонт склонил голову набок, и его рот растянулся в довольной ухмылке.

Шайла улыбнулась.

– Таких, как вы, больше нет в нашей школе.

Мистер Бомонт снова рассмеялся и покачал головой.

– Таких, как ты, Шайла, тоже.

Мое сердце билось так, будто хотело выскочить из груди.