Они хотят быть как мы Гудман Джессика
– Буду держать тебя в курсе.
Мы попрощались, но я знаю, что не смогу заснуть. Вместо этого я открываю Instagram и пытаюсь найти Кару. Какая она теперь? Все та же холодная снобка, как и три года назад?
Всего несколько нажатий – и я попадаю на страничку Кары. У нее несколько тысяч подписчиков, и она регулярно публикует посты из разных уголков города. Вот она на бранче в «Бальтазаре»[61]. Или рассматривает масштабные инсталляции в MoMA PS1[62]. Или сидит в первом ряду на матче «Никсов»[63].
Я прокручиваю дальше, пока не добираюсь до поста, опубликованного в июне. В годовщину смерти Шайлы.
Вот они, еще детсадовцы, сидят на пляже, вытянув перед собой загорелые ноги, крепко обнимая друг друга, и темные волосы Кары сливаются с золотыми локонами Шайлы. «Моей лучшей подруге, моей сестре. Ушедшей слишком рано. Навсегда твоя, К. #ШайлаАрнольд».
Меня тошнит от этого хештега. Какова лицемерка! Но все же я не могу оторваться от ее страницы. Я листаю все дальше и дальше, пока не проваливаюсь в беспокойный сон.
* * *
«Встречаемся сегодня в 11 утра. 71-я улица между Мэдисон и парком».
Сообщение приходит, когда я поглощаю вафли за кухонным столом и проверяю себя с помощью карточек, которые приготовила для экзамена на стипендию. В доме пусто и тихо – мама, папа и Джаред наслаждаются субботними развлечениями, которые предлагает Золотой берег. Вилка со звоном летит в раковину, и через несколько минут я уже топаю пешком в сторону железнодорожной станции Лонг-Айленда, находящейся в миле от моего дома.
Когда я выхожу из метро в Верхнем Ист-Сайде, меня поражает, насколько этот район отличается от того, где живет Рейчел. Таунхаусы в безупречном состоянии, все с красивыми железными воротами, под окнами вазоны с пышной зеленой растительностью, хотя на дворе еще зима. Нигде ни следа облупившейся краски. Даже собаки принаряжены. Пушистики в крошечных шерстяных свитерах и блестящих пуховиках семенят мимо, волоча за собой своих хозяев. Улицы широкие, а витрины магазинов просторные и манящие. Неудивительно, что Кара никогда не приезжала на Золотой берег. Я и не догадывалась, каким красивым может быть большой город. Но и удушающим.
– Вот и ты! – Рейчел спешит ко мне со стороны Мэдисон-авеню, сжимая в руке термос с кофе. Я внутренне расслабляюсь, когда вижу ее. С ярко-красной помадой на губах, в пальто оверсайз с леопардовым принтом и шапке-бини цвета «вырви глаз», она выглядит так же нелепо и не к месту, как и я в поношенных легинсах и толстовке с эмблемой научного лагеря.
Рейчел притягивает меня к себе, чтобы обнять, и ее глаза сверкают от возбуждения.
– Ее дом в двух шагах отсюда. – Она показывает на идеально ухоженный особняк из серебристо-серого камня, с высокими окнами, которые зловеще улыбаются нам.
– На каком этаже у нее квартира? – спрашиваю я.
Рейчел пристально смотрит на меня.
– Не квартира, а целый дом. Ее мама отсудила его при разводе.
– Ого! – вырывается у меня.
Рейчел нажимает кнопку интеркома, и я сжимаю кулаки.
– Кто? – отвечает резкий голос.
– Сама знаешь, кто, Кара. Можно подумать, ты не видишь меня. – Рейчел приближает лицо к видеокамере на двери, словно хочет напугать.
Дверь распахивается, и перед нами предстает Кара, сложа руки на груди. На ней кашемировый свитер верблюжьего цвета, дорогие на вид джинсы и черные кожаные мюли на меху. Крупные круглые бриллиантовые пусеты украшают мочки ушей. Волосы, похоже, недавно уложены феном.
– Привет, – сухо произносит она.
– Ты не пригласишь нас войти? – сладким голосом спрашивает Рейчел.
Кара сердито смотрит на нее, но поворачивается и проходит внутрь. Наверное, это служит приглашением. Брови Рейчел взлетают вверх, когда она бросает на меня взгляд через плечо. Я следую за ней в дом и еле сдерживаю изумленный вздох. Все стены завешаны картинами. И не просто случайными репродукциями с блошиного рынка или из «ИКЕА». Это настоящие произведения искусства, достойные любого музея. Настенные панно, изображающие архитектуру Западного побережья середины века. Огромные полотна с цветовыми полями, напоминающие работы Ротко, которые я видела в учебнике истории искусств.
Кара, видимо, читает мои мысли.
– Подарки. – Ее губы растягиваются в довольной улыбке. Она показывает на картину с изображением мужчины, стоящего перед бассейном. – Это от Дэвида Хокни. – Она останавливается перед другой рамкой, в которую вставлен плакат с лозунгом, набранным большими печатными буквами. Я не могу смотреть на тебя и дышать одновременно. – Это от Барбары Крюгер, – поясняет Кара. – Она была любимицей Шайлы.
Неловкое молчание повисает между нами тремя.
Рейчел первой ломает лед.
– Послушай, я знаю, что тебе нельзя встречаться со мной…
Кара фыркает.
– Это еще мягко сказано.
– Что? – Мой растерянный взгляд мечется между ними.
Но ни одна из них даже не смотрит в мою сторону. Их глаза устремлены друг на друга, как будто обе они готовятся к битве.
– Серьезно, моя мама убила бы меня, если бы узнала, что ты была здесь.
– Кстати, а где Мона?
– В городе. – Кара падает на плюшевый замшевый диван и складывает руки на груди. Потом поворачивается ко мне. – После всего, что случилось, моя мама запретила мне разговаривать с Рейчел и вообще с кем-либо с Золотого берега. Она не хочет, чтобы меня втягивали во что-то… неприятное. – Она заправляет блестящие волосы за уши. – Это ее слова, не мои.
Рейчел закатывает глаза.
– Как бы то ни было, Кар.
– Эй, повежливее. Тебе повезло, что я хотя бы согласилась с тобой поговорить.
– А интересно, почему?
Лицо Кары смягчается. На мгновение она выглядит обычной старшеклассницей, а не принцессой искусства Нью-Йорка.
– Я скучаю по ней, – тихо говорит она. – Скучаю… по всему, что с ней связано. По летним каникулам на востоке, когда мы собирались все вместе. По тому, как фыркала Шай, когда смеялась. По ее бесподобному печенью с шоколадной крошкой. По тому, как она умела слушать и слышать. Никто на Манхэттене не сравнится с ней. Она была моей лучшей подругой. А теперь ее нет. Все, что связывало нас, просто… – Она делает глубокий вдох. – Мама по-прежнему иногда видится с Арнольдами, когда они приезжают в город. Но они не хотят видеть меня. Говорят, что я напоминаю им о ней. Это слишком больно.
Мои плечи напрягаются. Я никогда не думала, что у Кары может быть настоящая дружба с Шай. Их отношения всегда казались мне какими-то постановочными, поверхностными. Но, возможно, они действительно были искренне привязаны друг к другу. Как и я к Шай. Выходит, Кара тоже страдала все это время.
Кара вздергивает подбородок, и ее голос снова становится резким и отточенным.
– Но давайте покончим с этим. У вас есть что-то, что принадлежит мне?
Я выуживаю из кармана сложенный листок и дрожащими пальцами протягиваю его Каре. Она выхватывает у меня письмо и лихорадочно пробегает глазами страницу. Она скрещивает ноги и беспрестанно шевелит ступней.
Мы с Рейчел встречаемся глазами и ждем еще какое-то время, пока Кара заговорит.
Но она по-прежнему молчит, снова и снова перечитывая письмо Шайлы.
– Ну, и…? – прерываю я затянувшуюся паузу.
– Ребята, вы не могли бы дать мне еще минутку? – тихо просит Кара, не поднимая взгляда. Ее глаза влажно блестят. – Побыть одной?
Рейчел поджимает губы, как будто пытается не показывать никаких эмоций.
– Ладно. Пойду подышу свежим воздухом. Джилл?
Я отрицательно качаю головой.
– Могу я воспользоваться твоей ванной?
Кара указывает на лестницу в холле.
– Второй этаж, третья дверь направо.
Рейчел выходит на крыльцо, а я поднимаюсь по лестнице, разглядывая фотографии на стене. Они такие завораживающие, явно не любительские. Вот Кара – голенькая малышка рядом с мамой в дизайнерском платье и бриллиантах. И она же крупным планом в свои сладкие шестнадцать, с блеском в глазах и идеальным цветом лица. Наверное, ей посчастливилось пропустить прыщавую подростковую фазу.
Я поднимаюсь на второй этаж и отсчитываю двери в поисках ванной. Но останавливаюсь, когда замечаю сиреневый проблеск за слегка приоткрытой дверью. Это покрывало Шайлы. Должно быть, у Кары такое же. Интересно, они выбирали их вместе?
Не успевая хорошенько подумать, я толкаю дверь кончиками пальцев.
Комната Кары безупречна. Можно подумать, она принадлежит шикарной двадцатилетней девушке. Все мраморное или стеклянное. Ожерелья с драгоценными камнями разложены в шкатулке на массивном комоде. На стенах висят черно-белые фотографии, подписанные Робертом Мэпплторпом[64]. Мне приходится сдерживать смех, настолько дико все это смотрится.
Единственное, что выдает в хозяйке комнаты старшеклассницу, это кубок школьной лиги по теннису, стоящий на верхней полке.
Я на цыпочках обхожу ее кровать, стараясь не скрипеть половицами, пока не оказываюсь возле прикроватной тумбочки. Мое сердце сжимается. Там, в простой черной рамке, стоит фотография Кары и Шайлы. Должно быть, они запечатлены еще в начальной школе, потому что Шай выглядит совсем юной, и я ее такой не помню. Камера направлена на девочек, но они сидят лицом друг к другу на деревянной скамейке на фоне пляжа. С рожками мороженого в руках, они широко улыбаются перепачканными ртами. Они выглядят как две подружки, которые делятся секретами и хранят их.
Кара, может, и делает вид, будто у нее все в порядке, но я догадываюсь, что в душе у нее такой же сумбур, как и у меня.
– Ты там заблудилась? – кричит она снизу.
Я судорожно вздыхаю.
– Иду! – И направляюсь к лестнице, оставляя дверь такой же приоткрытой, как до моего вторжения.
– Ты все-таки с приветом, – говорит она, когда я возвращаюсь в гостиную. Рейчел уже сидит в бархатном кресле бирюзового цвета.
– Так что ты думаешь? – спрашивает Рейчел.
– Все, что говорила мне Шайла, останется со мной. – Кара вскидывает подбородок. – Это самое меньшее, что я могу для нее сделать сейчас.
– Прекрати нести чушь, – одергивает ее Рейчел. – Просто расскажи нам, что ты знаешь.
– А почему я должна это делать?
– Потому что у нас есть доказательства, что Грэм невиновен, что Шайлу убил кто-то другой.
Искорка потрясения вспыхивает на лице Кары, но тут же гаснет.
– Потому что ты знаешь Грэма и меня так же давно, как и Шайлу, – продолжает Рейчел, – и ты обязана ему не меньше, чем ей. Ты не могла спасти Шайлу, но можешь попытаться помочь спасти Грэма.
– Черт. – Кара кусает свою идеальную красную губу. – Мама меня убьет. – Она потирает лицо ладонями и откидывается на спинку дивана. – Шайла изменяла ему, – говорит она дрожащим голосом.
– Ты знаешь, с кем она была? – спрашивает Рейчел.
– Она никогда не говорила мне. – Кара тычет пальцем в письмо Шайлы. – Как она и пишет здесь, он просил ее никому не говорить, и Шай молчала.
– И это все? – допытывается Рейчел. – Все, что тебе известно? – В ее голосе слышится отчаяние.
Кара вздыхает и наклоняется вперед. Она упирается локтями в колени, и темные волосы падают ей на лицо.
– К черту все, – бормочет она. – Было кое-что. Ближе к концу учебного года, всего за несколько недель до ее смерти, Шай сказала, что начинает побаиваться этого парня. Он был слишком увлечен ею. Почти одержим.
– Серьезно? – Мое сердце бешено колотится.
– Он подарил ей бриллиантовые сережки. – Кара заправляет волосы за уши, выставляя напоказ свои бриллианты. – Наверное, она обмолвилась о том, что ей нравятся мои серьги, и он нашел такие же. Думаю, для нее это было чересчур. Я имею в виду, там каждый камень по два карата. Отец купил их мне, когда уходил от нас. – Она качает головой. – Что-то вроде утешительного приза. Но Шайле было не по себе от такого подарка. Она сказала, что никогда не сможет их носить, люди будут задавать слишком много вопросов. Шай вернула их ему, и он прямо взбесился. Назвал ее неблагодарной. Думаю, именно тогда она решила порвать с ним. Во всяком случае, так она мне сказала.
Кара поджимает под себя ноги. В этой уютной позе она выглядит юной или, по крайней мере, живущей с нами на одной планете.
Мы с Рейчел снова встречаемся глазами. Если Шайла собиралась бросить этого таинственного чувака, вырисовывается идеальный мотив для убийства.
Кара смотрит на часы.
– Ребята, вам нужно уходить. Моя мама скоро вернется.
Рейчел порывается встать с кресла, но я не решаюсь уйти.
– Подожди, – говорю я. – Она ведь посылала тебе и другие письма, верно? Не могли бы мы прочитать некоторые из них? Просто чтобы посмотреть, не упустили ли мы чего-нибудь?
Кара открывает рот, собираясь что-то сказать, но я знаю, что это мой последний шанс.
– Я любила Шайлу так же сильно, как и ты. Она была моей лучшей подругой, – продолжаю я. – Я просто хочу знать, что произошло на самом деле.
Кара хмурит брови и отрицательно качает головой.
– Почему? – выпаливает Рейчел.
Глаза Кары наполняются слезами, и она глубоко вздыхает, прежде чем заговорить.
– Все письма забрала моя мама. Я хранила их в коробке, а после смерти Шайлы она сказала, что нельзя жить прошлым, что это принесет мне только душевную боль. Я не знаю, куда она их дела и сохранила ли вообще.
– Кара… – начинаю я. – Мне очень жаль. – Не знаю, что бы я делала, если бы в моей жизни не осталось ни следа от Шай.
Кара качает головой.
– Все в порядке. Хотя нет, конечно же. Но что я могу сделать?
Я киваю. Мне ли не знать, каково это – чувствовать себя беспомощной.
Рейчел хочет что-то сказать, когда мы все замираем, прислушиваясь к звуку шагов, приближающихся к входной двери. Затем в замке поворачивается ключ.
– Черт, это мама. – В широко распахнутых глазах Кары плещется страх. – Быстрее, вы можете улизнуть через боковую дверь, – говорит она, увлекая нас за собой через сверкающую кухню. Она медленно и бесшумно открывает дверь. А в последний момент вдруг крепко обнимает нас обеих – провожая совсем не так, как встретила, – и вкладывает мне в ладонь письмо Шайлы. – Поймайте его, ладно? – Прежде чем я успеваю ответить, она отпускает нас и мягко закрывает за нами дверь.
– Я провожу тебя до поезда, – говорит Рейчел почти шепотом.
Мы выходим из узкого переулка, возвращаемся на улицу и с минуту или две молча плетемся по тротуару. Наконец Рейчел нарушает молчание.
– Мы должны показать письмо адвокатам на следующей неделе, – говорит она. – Можно мне еще раз взглянуть на него?
Я разворачиваю листок и протягиваю ей. Рейчел не торопится, вчитываясь в каждое предложение раз, другой. И в какой-то момент у нее вырывается изумленный вздох.
– Смотри, – взволнованно произносит она. – Вот эта строчка, прямо здесь. – Рейчел читает ее вслух. – «Все началось однажды после школы, на парковке за театром». И еще она говорит, что он более опытный.
Я резко останавливаюсь.
– О боже. Черт!
– Парковка за театром… – размышляет она. – Разве она не для персонала?
18
Я никогда не понимала людей, которые не хотят нравиться, говорят, будто им все равно, что о них думают. Конечно, мне было не все равно. Я хотела – и до сих пор хочу, – чтобы меня любили, считали своей, уважали и ценили. Вот почему девятиклассницей я целый год развозила по округе упаковки с пивом и вечерами после школы гоняла к Диане за «пау-до» для выпускников. Вот почему смеялась над шутками, даже несмешными или обидными для нас. Вот почему запихивала пустые бутылки в мусорные мешки после вечеринок, в то время как мальчишки продолжали играть в переворачивание стаканчиков или пиво-понг. Вот почему с упоением смаковала школьные сплетни обо всех, кроме меня. Лучше лить воду на мельницу слухов, чем крутиться в ее жерновах.
Так что, когда в девятом классе, во время ночной вечеринки на пляже, Тина Фаулер прошептала: «Могу я доверить тебе секрет?», я решительно кивнула, в восторге от того, что стала ее добровольной аудиторией. Мы лежали рядышком, и Тина перекатилась на бок, осыпая мои волосы песком. Она наклонилась ближе.
– Я слышала, кто-то из учителей спит с ученицей. Они занимались этим в его машине у школы, после уроков. – Взгляд у нее стал каким-то маниакальным, может, из-за комковатой туши и слишком темной подводки на глазах. Она никогда не умела краситься, но выглядела мило благодаря щербинке между передними зубами. Все называли ее очаровательной.
– Ого! – Я посмотрела на костер, бушующий в нескольких шагах от нас. Мальчишки стояли кружком, бросая в огонь палки, картонки и все, что попадалось под руку. Их смех плыл над грохочущими волнами. Было начало апреля, поэтому мы все, одетые во фланелевые костюмы, кутались в шерстяные одеяла, вытащенные из багажников внедорожников.
– Надо так облажаться, да? – Но по ее лицу было видно, что она так не думает. Она улыбнулась так широко, что обнажились ее резцы. Острые, как клыки.
– И не говори, – согласилась я.
– Держу пари, это мистер Шайнер. – Она сморщила нос, как будто учуяла что-то гнилое. – Он похож на педофила в этих проволочных очках.
Я хихикнула.
– Или тренер Доппельт. Шайла пожаловалась на него за подглядывание в раздевалке.
Тина прикрыла рот рукой.
– О боже! Рейчел тоже говорила, что он тайком пялится на нее! – Она наклонилась совсем близко, задевая меня плечом. – Хотя разве не было бы здорово, если бы им оказался мистер Бомонт? Чувак что надо.
В то время мистер Бомонт считался вроде как новичком. Он проскальзывал в класс перед самым звонком и выпивал огромный стакан кофе со льдом, независимо от погоды, пристраиваясь на краешке парты в первом ряду. Обычно он выбирал парту Шайлы. Иногда Никки. Но только не мою. Когда он расспрашивал нас о прошедших выходных, широкая глуповатая улыбка расплывалась по его лицу, так что казалось, будто ему все известно про нас. Он был на нашей стороне. И вместе мы были сила.
– Серьезно. – Тина отхлебнула из стоявшей рядом бутылки. – Я бы умерла за то, чтобы переспать с ним. Ему на вид лет двадцать пять, не больше. Так почему бы нет?
– Может, в следующем году, – пошутила я.
– Видимо, для кого-то все случилось в этом году. Учись, девочка! – крикнула она. Несколько пар глаз повернулись к нам, когда мы закатились от хохота и рухнули обратно на влажный песок. Я чувствовала себя счастливой рядом с ней, на равных. В кои-то веки меня исключили из тупых подштанников и не заставляли повторять средние имена всех Игроков в алфавитном порядке, прямом и обратном. То, что мы сплетничали об учителе-красавчике, не имело значения. Это же просто развлечение. Для меня важно было лишь завоевать расположение Тины, хотя бы на одну ночь. Она – выпускница, а я – крошечный головастик.
Тогда этот маленький эпизод казался совершенно незначительным. Подумаешь, какая-то глупая сплетня. Об этом перестали говорить уже к весенним каникулам. Переключились на свежатинку. Пошли слухи, что Лила Питерсон дрочит кому-то в зрительном зале. Этот шлейф тянулся за ней до самого окончания школы. Конечно, я не могу вспомнить, с кем из мальчишек она это проделывала. Забавно, как работает фабрика слухов.
Но… что, если пересуды о Бомонте отражают правду?
Это может знать только один человек. Тот, кто изучил историю Золотого берега вдоль и поперек и мог дать любую справку. Но он тоже объявил мне бойкот. Плевать, он мне нужен, и поэтому в понедельник после школы я как сталкер пасу Квентина возле его хэтчбека. Это первый теплый день за несколько месяцев, такой солнечный, что мне приходится прикрывать глаза руками.
Квентин скидывает блейзер и ослабляет галстук, направляясь в мою сторону. Поднимая взгляд, он останавливается как вкопанный и дерзко вздергивает голову.
– Фу, Джилл. Что еще? – Резкость в его голосе ошарашивает.
– Я просто хочу поговорить.
– Разве ты не заметила, что я больше не разговариваю с тобой?
– Я подумала, может, ты сделаешь исключение, хотя бы раз? – Я одариваю его улыбкой, надеюсь, приятной.
Квентин закатывает глаза.
– Запрыгивай.
Я забираюсь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь ремнем безопасности, пока Квентин заводит мотор. Он резко сдает назад и, газуя, выруливает со стоянки как каскадер.
– Боишься, что тебя увидят со мной? – шучу я.
– Типа того. – Его губы сжаты в жесткую линию.
– Мне нужна твоя помощь. Это касается Грэма…
Внезапно Квентин бьет по тормозам. Мы останавливаемся посреди Брейкбридж-роуд, узкого, опасного участка между школой и Золотой бухтой, но Квентин опускает голову на руль, явно не собираясь двигаться дальше.
– Перестань, Джилл. Я не хочу снова ворошить это. Мы же решили оставить все как есть.
– Я знаю, но…
Его жесткий голос прерывает меня.
– Некоторые из нас хотят оставить это в прошлом. Некоторые хотят двигаться дальше, убраться отсюда к чертовой матери и забыть о том, что произошло.
Его слова жалят. Как он мог хотеть забыть Шайлу?
– Если хотя бы сейчас ты перестала быть такой эгоисткой, то поняла бы, что мы все просто пытаемся выбраться отсюда живыми, – бормочет он.
Я качаю головой.
– Эгоисткой? Ты что, издеваешься? Как раз сейчас только я и думаю о Шайле. Я одна пытаюсь докопаться до истины. – На глаза наворачиваются горячие слезы. Сокрушительное одиночество, которое я чувствую все последние месяцы, накрывает меня с головой.
Квентин нажимает на педаль газа, и мы снова движемся вперед, поднимаясь к бухте. Оушен-Клифф едва проступает сквозь облака.
– Ну, пока ты занимаешься неизвестно чем, бросив Игроков и зациклившись на Шайле, некоторые из нас пытаются найти способ выбраться отсюда, уехать в колледж.
– Что ты имеешь в виду?
Квентин еще осенью поступил в Йель на престижную программу по изобразительному искусству. Он тогда прыгал до небес, радуясь, как и все остальные.
– Не все в этой школе богатеи, понимаешь? Не у всех есть папа-волшебник – или даже просто папа. И не каждый может просто заплатить за все. – Его голос срывается. – Со стороны можно подумать, что я живу припеваючи. Мне чертовски повезло, что у меня есть мама и Игроки. Я кручусь среди самых привилегированных людей в мире. Я это знаю. И все же по сравнению с остальными я чувствую себя дерьмом, потому что у нас нет… скажем, шести домов. Нам здесь ничего не светит. Мы с Марлой все время об этом говорим.
Мое сердце раскалывается пополам. Те из нас, у кого, казалось, были деньги, никогда не рассказывали, так ли это на самом деле. У кого-то богатство торчало из всех щелей, как у Никки и Генри. Обычно достаток можно было определить по домам и машинам, отдыху на курортах и драгоценностям. И, поскольку мама Квентина – писательница, автор бестселлеров, да и владели они одним из тех домов в колониальном стиле в Золотой бухте, я просто думала…
Должно быть, он думает то же самое обо мне. Ему невдомек, что я каждый день надрываю задницу, проводя свои одинокие обеды за подготовкой к этому дурацкому экзамену на стипендию Брауна.
– Прости, – шепчу я.
– Мне не нужна твоя жалость, – рявкает он. – Но я не хочу весь выпускной год думать о прошлом. Мне хватило переживаний еще в тот год. И страдать дальше… это чересчур утомительно. Я должен думать о будущем.
– Ну, и кто теперь эгоист? – Я надеюсь, что это звучит шуткой, как и задумано.
Квентин ухмыляется и переключает радио на волну музыки восьмидесятых, как он знает, мою любимую. Из динамиков льется песня группы Heart «Одна», и у меня вырывается смешок. Так в тему.
– Я на стипендии. – Я впервые говорю это кому-либо. Меня пронзает чувство стыда, но не за то, что я обучаюсь как стипендиат, а за то, что вынуждена это скрывать.
Квентин выпрямляется.
– Серьезно?
Я киваю.
– На основе заслуг. По программе STEM. Я должна держать средний балл не ниже 93.
– А я получил грант по изобразительному искусству. – Он улыбается. – Полная стипендия со средних классов.
– Ума не приложу, как мы будем платить за Браун, – тихо говорю я. – Там будет экзамен, и если я успешно сдам, тогда смогу претендовать на полную стипендию. Именно этим я и занимаюсь вместо обеда, где теперь не сижу за столиком Игроков. Готовлюсь, зубрю. Не знаю, получится ли сдать на отлично. Без помощи-то.
– Думаешь, тебе нужны эти дурацкие файлы? – Квентин смеется. – Ты же Джилл Ньюман. Ты рождена для того, чтобы быть в этой программе. Тебе просто нужно показать себя. – Он останавливается на красный свет и поворачивается ко мне. – Трудись, Джилл. Работай на свою мечту.
Я смотрю на его вихрастые рыжие волосы и безупречное веснушчатое лицо, и сердце щемит от доброты Квентина, а слезы щиплют глаза. Больше всего на свете мне хочется обнять его. Положить голову на его рыхлое плечо и свернуться калачиком, настраиваясь на марафон «Настоящих домохозяек». Я хочу сказать ему, что куда легче беспокоиться о Шайле, чем о собственном будущем и о том, как оправдать всеобщие ожидания. Иногда проще притвориться, что жизнь заканчивается после школы. И к чему тогда рвать пупок?
И тут я вспоминаю, зачем, собственно, искала с ним встречи.
– Я просто хочу знать одну вещь. Помнишь, в тот год, когда мы учились в девятом классе, ходили слухи, что кто-то из учителей спит с ученицей?
– О боже, конечно.
– Это ведь был Бомонт, верно?
– Ага, – не колеблясь, отвечает он. – Я тогда подвизался волонтером в администрации. И однажды подслушал, как секретарь, миссис Орман, говорит по телефону с какой-то разъяренной родительницей. Та вроде говорила, что их ребенок рассказывал, как видел Бо с ученицей. Миссис О. так переполошилась, что весь день только об этом и трындела. Она наверняка доложила Вайнгартену. Должна была. Я имею в виду, что кто-то утверждал, что в «Голд Кост» происходит растление несовершеннолетних. Это не шутка.
– И Вайнгартен пытался разобраться?
Квентин качает головой.
– Не-а. Ты же знаешь нашего дорогого директора. Всегда делает вид, будто все в порядке. Он не хотел драматизировать ситуацию, устраивать сцену, выяснять то, что предпочел бы не знать.
Квентин прав. Это еще один отвратительный штрих к портрету «Голд Кост». Всегда держать марку, сохранять статус-кво – такова здешняя политика. Этот же менталитет объясняет, почему так мало «цветных» принимают в школу каждый год. Администрация не любит это обсуждать, но факт остается фактом. Конечно, существуют инициативы по обеспечению разностороннего подхода, социальные программы, но, как однажды заметила Никки, «все это не более чем показуха». Если бы Вайнгартен действительно хотел раздвинуть границы наших классов? Нанять больше «цветных» учителей? Что ему помешало бы? В том числе и поэтому мне не терпится сбежать отсюда. Мое сердце колотится так, что стук отдается в кончиках пальцев ног. Я вдруг вспоминаю бензоколонку. Как Шайла подмигнула Бомонту. Как он смотрел ей вслед, когда она отъезжала с упаковкой пива на руле. На его лице играла улыбка. Неужели они говорили на своем тайном языке?
– Ты в порядке? – спрашивает Квентин. – Выглядишь дерьмово. Без обид.
– Мм-хм. – Я хочу многим поделиться с ним, рассказать о Каре, о письме и серьгах. Но вместо этого просто спрашиваю: «У нас все хорошо?» Квентин бросает мимолетный взгляд в мою сторону, и уголки его губ дергаются в улыбке. Он кладет руку на консоль между нами, ладонью вверх. Я хватаю ее и сжимаю изо всех сил.
Когда я звоню Рейчел, она задыхается от волнения.
– Что-то выяснила? – спрашивает она.
– Да толком ничего, – отвечаю я. – У меня нет доказательств.
– Но есть предчувствие?
– Помнишь, года три назад ходили слухи? Что Бомонт путается со школьницей? – Меня выворачивает уже оттого, что я произношу такое вслух. Я гоню от себя картинку, на которой они вместе на парковке за театром.
Рейчел замолкает, словно пытается вспомнить что-то из прошлого. Когда в трубке снова раздается ее голос, в нем звучит гнев, как будто она в отчаянии и без сил.
– Вот черт. – Она делает паузу. – Вообще-то я уже еду на Лонг-Айленд, чтобы передать письмо адвокатам. Можешь встретиться со мной там? Они должны услышать, как мы его заполучили.
– Я…
– Послушай, это не взлом с проникновением, если у тебя есть ключ, понятно? – Рейчел не ждет моего ответа. Вместо этого она быстро диктует адрес и время, но у меня голова идет кругом. Все происходит слишком быстро. Неужели мистер Бомонт действительно расправился с Шайлой? Убил ее и обвинил в этом Грэма?
Но потом я вспоминаю, что он сказал мне в своем кабинете.
«Я знаю, что происходит».
Через несколько часов я уже стою перед каким-то квадратным, уродливым офисным зданием. Это невзрачное серое строение недалеко от шоссе номер 16 в Порт-Франклин, в одиннадцати милях от Золотого берега. Рейчел встречает меня на парковке и смотрит огромными немигающими глазами. Ее лицо худое, слишком худое, как будто она потеряла еще несколько фунтов с тех пор, как я видела ее на прошлой неделе.
Моя беседа с адвокатами занимает всего несколько минут. Простой обмен любезностями на самом деле. Это высокие тощие парни в дорогих с виду костюмах и с прилизанными волосами. Они проведут экспертизу почерка. Покопаются в биографии Бомонта. Судя по всему, за ним числится несколько эпизодов, связанных с вождением в нетрезвом виде, так что, по словам адвокатов, вызвать его на допрос не составит труда.
Мое имя нигде не будет фигурировать. В этом здании меня никто не увидит. О моем участии в этом деле никто не узнает.
И только когда я прихожу домой, сворачиваюсь калачиком на диване с учебником, мне становится не по себе. Такое чувство, будто я заложила бомбу и теперь просто жду, когда она взорвется. Чтобы стать свидетелем кровавой бойни.
Вместо бомбы взрывается мой телефон, и я бросаю свои заметки на диван.
«!!!» – сообщение от Рейчел. Далее она отправляет ссылку на твит из «Голд Кост газетт».
«ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ИЗ ШКОЛЫ «ГОЛД КОСТ» ВЫЗВАН НА ДОПРОС В СВЯЗИ С УБИЙСТВОМ, СОВЕРШЕННЫМ НА ЗОЛОТОМ БЕРЕГУ. СМОТРИТЕ ЗДЕСЬ!»
Я перехожу по ссылке и задерживаю дыхание, пока загружается видео. Наконец всплывает картинка, занимая весь экран. Изображение темное и зернистое. По очертаниям как будто таунхаус или многоквартирный дом. Но нет. Это здание Полицейского управления Золотого берега при свете луны. Уличных фонарей не видно. Просматривается небольшой участок асфальта. Песчаный берег на заднем плане. Я слышу шум волн в отдалении. Затем в нижней трети экрана появляется наложенное изображение.
В кадр входит женщина-репортер в отутюженном брючном костюме, и я прибавляю громкость.
– Что ты… – кричит мама, вваливаясь в гостиную.
– Тсс!
Мама наклоняется и заглядывает в мой телефон.
Читать бесплатно другие книги:
