Они хотят быть как мы Гудман Джессика
– До завтра. – Шайла выскочила за дверь, и я метнулась следом за ней, бросаясь к своему велосипеду. Руки дрожали, когда я схватилась за руль.
– Погнали! – крикнула Шайла, устремляясь по главной дороге к воде. Коробка с пивом громыхала в корзине ее велосипеда. Но, прежде чем крутить педали, я оглянулась. Мистер Бомонт стоял прямо у входа в магазин. Он закурил, провожая нас взглядом.
Когда мы завезли провизию к Рейчел, Шайла принялась в мельчайших подробностях описывать наше приключение, нагнетая драму и напряжение.
– Нас чуть не исключили!
Рейчел закатила глаза.
– По крайней мере, пострадали бы ради благого дела, верно? – Она рассмеялась, открывая пиво. Одну банку она бросила сидевшей рядом с ней на большом кожаном диване Тине Фаулер с пучком светло-рыжих волос на макушке. – Ты же знаешь, у всех этих испытаний есть цель. Сделать вас сильнее. Навсегда связать вас вместе. – Рейчел повторяла это снова и снова на протяжении всего года. Они все так делали. Мы верили в это и тоже повторяли. – Ничто так не сближает, как ощущение, что тебя используют как шавку на побегушках.
Впрочем, на нынешний вечер запланировано одно из самых грандиозных мероприятий. В ту пору, когда мы были девятиклашками, его называли «Шоутайм». Но теперь для нас это просто «Шоу», и оно всегда проходит за несколько недель до того, как выпускники получают ответы из колледжей на досрочно поданные заявления. Неудивительно, что каждый из нас на взводе и готов выпустить всех чертей вместе с накопившейся энергией злости. Короче, устроить ад на земле. Даже Генри выглядит немного напряженным, когда заезжает за мной по дороге к Никки. Никто из нас даже не заикается ни о Брауне, ни об Уортоне.
– Слава богу, вы здесь! – Никки распахивает дверь, выскакивая на улицу в розовом прозрачном платье макси, несмотря на мороз. – Мне нужна помощь!
– Помощь в чем? – Я протискиваюсь мимо нее, устремляясь к кухне, готовая наброситься на любые снеки, которые она успела разложить по вазочкам. Генри плетется за мной.
– Вот, смотри.
Я хватаю пригоршню чипсов и оборачиваюсь.
– Что за…
Никки отказалась от непринужденных декораций шоутаймов прошлых лет и превратила свою гостиную в арену с трибунами, как на стадионе. Перед огромным телевизором она соорудила импровизированную сцену из ящиков и накрыла все это блестящей тканью.
– Это не Бродвей, Никки. Они просто читают банальные описания сцен секса. Мы это слышали уже миллион раз. – Я закатываю глаза. Сценарии, заламинированные и хранящиеся в папке тамады, передавались из поколения в поколение. Но каждый выпускной класс немного подправлял их, добавляя новые диалоги здесь, некоторую драматическую режиссуру там. Как уверял Джейк Горовиц, это реальные сцены из домашнего видео, которое снимали Игроки еще в девяностые, когда видеокамеры были в диковинку. Но он признался в этом, только когда пытался убедить нас, что испытания обычно намного жестче.
Никки сжимает кулаки и топает ногой.
– Я хочу сделать лучше! Помнишь, как в прошлом году никто не мог расслышать слов, потому что все надрывали животы от смеха. Это было слишком просто.
– Как скажешь.
Раздается звонок в дверь, и Никки смотрит на меня в упор.
– До тебя, наконец, дошло?
– Конечно, ваше высочество, – отшучиваюсь я. Никки топает прочь, не оценив юмора. Генри закатывает глаза.
– Здорво, Джилл! – кричит Роберт, явно уже навеселе. Квентин и Марла заходят следом за ним.
– Вау, круто, – восклицает Марла.
– По крайней мере, хоть кто-то оценил мое видение. – Никки испепеляет меня взглядом.
Я сдаюсь.
– Какая помощь от меня требуется? – Лицо Никки смягчается, и она начинает сыпать инструкциями о том, где разместить барную стойку и какие диммеры следует установить с таймерами.
– Пойдем, – шепчет мне Марла. – Я помогу тебе.
Я одними губами говорю ей «спасибо», и мы отходим в дальний угол гостиной, чтобы сложить пластиковые стаканчики и загрузить лед в ведерки.
– Она сегодня не в духе? – спрашивает Марла. Ее светло-карие глаза густо подведены, а волосы флуоресцентного оттенка собраны в тугой пучок на макушке.
Я фыркаю и открываю пакет со льдом.
– Похоже на то.
Марла качает головой.
– Тогда давай поскорее управимся с этим. – Золотые серьги-кольца позвякивают, когда она наклоняется над стойкой бара. Марла – самая уравновешенная из нас и всегда остужает горячие головы. Может, потому, что она не особо увлечена всем этим. Она знает, что это временно. Пожалуй, Марла – из тех, кто способен распознать лицемерие и фальшь, что заставляет меня задуматься, поймет ли она, почему я решилась на разговор с Рейчел, и нет ли у нее самой вопросов по поводу случившегося.
– Вообще-то я хотела тебя кое о чем спросить, – говорю я, понижая голос.
– Валяй.
– Я не перестаю думать о Шайле, – начинаю я. – О Грэме. Тебе не кажется абсурдом то, что никто не хочет говорить о его возможной невиновности? – Я задерживаю дыхание, и Марла отвлекается от бутылок, которые расставляет на стойке бара. Она поворачивается ко мне, склоняя голову набок.
– Конечно, абсурд, сто процентов, – говорит она. – Но это же Золотой берег! Никто не хочет ничего ворошить. Мы вечно притворяемся, будто все идеально.
– Разве тебе не любопытно? – спрашиваю я, ковыряя кутикулу на большом пальце.
– Еще как любопытно, – отвечает Марла. – Но скажу тебе честно. Мы с тобой можем говорить и делать что угодно, но это ничего не изменит. Мы не Арнольдсы, Миллеры или Гарри. Нам просто повезло, что мы оказались здесь. – Лицо Марлы смягчается, и она снова принимается складывать стаканчики стопками. – Моя мама работает в две смены в больнице, чтобы я могла учиться в «Голд Кост». Мы не ездили в отпуск уже лет десять. Как ты думаешь, почему все мои братья пошли в Картрайтскую школу? Родители вкладывают в меня все, что у них есть. Мама каждый вечер молится, чтобы я попала в Дартмут. Им совсем ни к чему, чтобы я за несколько месяцев до выпуска оказалась втянутой в какую-то хрень из серии «Закон и порядок».
После более чем трехлетней дружбы даже не верится, что я так мало знала про Марлу и не догадывалась о том, что мы обе – заложницы родительских ожиданий. Но что-то мешает мне сказать ей об этом. Вместо этого я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь.
– Ты совершенно права.
– Мы скоро свалим отсюда, – говорит она. – Ну а до тех пор просто должны по-прежнему делать вид, будто все тип-топ.
Я киваю, пытаясь выбросить из головы образы Шайлы, Грэма и густой темной крови. Грудь стягивает обручем, и я сжимаю руки в кулаки, похожие на мячики.
Оглушительный звонок в дверь заставляет меня содрогнуться.
– Они пришли! – кричит Никки. – Начинаем!
Дверь распахивается, и поток Игроков врывается в гостиную Никки. Внезапно воцаряется атмосфера вечеринки. Никки улыбается до ушей всякий раз, когда кто-то хвалит ее сценографию, и я не могу заставить себя не злиться. Это всего лишь шоу. Ума не приложу, откуда у нее такое желание утереть всем нос.
Мне на глаза попадается копна темных волос.
– Джаред! – Глаза брата светятся узнаванием, и, клянусь, напряжение уходит с его лица. Я проталкиваюсь сквозь толпу. Брайс стоит рядом с ним, и они оба заходятся от смеха. – Что такое? – спрашиваю я.
Джаред покрывается стыдливым румянцем, но Брайс, в миллеровской чванливой манере, доверительно наклоняется ко мне.
– Просто готовимся к нашему выступлению, – объясняет он.
– А какая у вас сцена? – спрашиваю я.
– Групповушка на троих, – ухмыляется Брайс.
Джаред хихикает.
– Тебе, наверное, придется выйти из комнаты, Джилл. Я при тебе не смогу. – Он делает большой глоток пива, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выбить банку из его руки.
– Вы справитесь, ребята. Просто разыграйте это как шутку. Больше ничего от вас не требуется.
Брайс смеется.
– Сделаем. Да, Джей?
– Да, черт возьми. – Они чокаются банками, проливая пиво на ковер.
– Игроки, всем собраться! – Вопль Никки разносится по комнате, и новички спешно рассаживаются на трибунах. – Шевелитесь, – командует она голосом резким, как бритва, пробираясь к дивану. – Это места только для старших.
– Хм. Диктатор, однако? – фыркает Тофер Гарднер. Он уже плюхнулся на лучшее место, где сходятся две секции дивана L-образной формы.
– Ты слышал, что сказала леди, – рычит Роберт.
Тофер закатывает глаза и проводит рукой по ёжику темных волос. Но все-таки уступает и соскальзывает на пол. Никки пинает его туфлей на танкетке.
– Принеси мне выпить, Тоф.
– А я-то думал, что уже прошел посвящение, – шутит он.
– Принеси, – шипит Никки сквозь зубы. Лицо у нее красное, в пятнах, глаза – узкие щелочки. Я делаю мысленную пометку помалкивать до конца вечеринки. Держаться подальше от Никки.
– Садись со мной, – говорит Генри, словно читая мои мысли. – Сюда. Иди.
Я следую за ним на другой конец дивана. Мы занимаем свои места, пока Никки нажимает несколько кнопок на пульте, приглушая свет и создавая иллюзию прожектора в передней части комнаты.
– Сцена первая! – выкрикивает она. – По местам!
Ларри Крамер с трудом поднимается на ноги и неуклюже выходит на авансцену. Он откашливается и осушает банку пива, которую держит в руке.
– Вот черт, – начинает он. – У меня стоит.
Генри рядом со мной взрывается смехом. Шутка заходит сразу.
– Этот номер всегда самый веселый, – шепчет он. Я знаю, что должна хихикать, наслаждаясь унижением Ларри. Но в животе плещется неприятное чувство. Мне хочется выползти из своей кожи.
Ларри продолжает, издавая «охи» и «ахи», считывая реплики с листа, в то время как остальная часть группы забрасывает его чипсами, скомканными салфетками и пустыми пластиковыми стаканчиками. Я наблюдаю за всем этим сквозь полусомкнутые пальцы и отхлебываю напиток, пытаясь побороть подступающую тошноту. В прошлом году зрелище казалось более забавным.
Ларри снова откашливается и подходит к естественному концу своей сцены. Лицо у него багровое.
– Э-э, – мямлит он. – Спасибо.
Тофер вскакивает с пола, потрясая в воздухе широким мясистым кулаком.
– Э-ге-гей, Крамер! Супердрочила!
– Мы чуть не кончили! – вопит Роберт.
Я мельком поглядываю на Никки, но избегаю встречаться с ней глазами. Ее взгляд прикован к Сьерре Маккинли – та нервно ерзает на раскладном стуле и что-то шепчет другой девятикласснице. Лица обеих бледнеют.
– Следующий! – выкрикивает Никки.
Сьерра встает, а следом за ней и Джаред с Брайсом.
– Не знаю, смогу ли я смотреть на это, – шепчу я Генри.
Генри сжимает мою коленку.
– Останься хотя бы на секунду, – уговаривает он. – А потом иди, выпей чего-нибудь.
Я киваю и, сцепляя пальцы рук, готовлюсь смотреть, как мой маленький братик собирается опозорить себя до чертиков. И все из-за меня. Потому что я привела его сюда.
– Вперед, лузеры! – взвизгивает Никки.
– Ну, привет, мальчики, – произносит Сьерра тонким, высоким голосом. – Что это вы тут делаете у бассейна?
– Этим летом мы работаем спасателями. – Брайс понижает голос на октаву. – Хочешь искупаться?
– О, не возражаю, – говорит она. – Я так рада, что вы здесь, чтобы оберегать меня.
Заученный топорный диалог продолжается, и меня немного отпускает. Все выглядит вполне невинно.
– Скучно! – кричит Никки, швыряя в их сторону пластиковый стаканчик. Роберт обнимает ее за плечи и, наклоняясь к ней, что-то шепчет на ухо. Лицо Никки расплывается в улыбке, и она яростно кивает. – Действуйте! – подзадоривает она. – Смелее!
К моему ужасу, остальные начинают скандировать следом за ней. – Дей-ствуй-те! Сме-ле-е!
Я больше не могу спокойно на это смотреть и, протягивая руку к Никки, кладу ладонь на ее голую лодыжку.
– Никки, сбавь обороты, – шепчу я. – Ты заходишь слишком далеко.
Резким движением ноги она стряхивает мою руку. И, даже не глядя в мою сторону, продолжает визжать: «Действуйте! Действуйте!»
Только Квентин молчит рядом со мной и широко распахнутыми глазами, в которых читается замешательство, смотрит, как остальная часть зала превращается в толпу. Джаред, Брайс и Сьерра замирают, не зная, что делать дальше.
Я отрицательно качаю головой, глядя на Джареда, надеясь, что он сможет прочитать мои мысли. «Нет, – посылаю я сигнал. – Ты не должен этого делать».
Но Брайс берет инициативу на себя и пристраивается позади Сьерры. Он кивает Джареду, чтобы тот встал перед ней. По мере того как неистовствует толпа, все сильнее пульсирует у меня в голове. Лицо у Сьерры красное и опухшее, и я чувствую, что больше не выдержу.
Я отрываюсь от дивана и пробираюсь сквозь ряды складных стульев, где сидят десятиклассники, разевая рты на то, что происходит перед ними.
Задняя дверь всего в нескольких шагах от меня, и, выбегая на улицу, я испытываю такое облегчение, что ноги подкашиваются. Я опускаюсь на колени на деревянный пол террасы и прислоняюсь спиной к стене дома. Я пытаюсь выровнять дыхание и смотрю вверх. Но за облаками не видно звезд. Я зажмуриваюсь, прислушиваясь к ритму своего сердца. Дыши, говорю я себе. Дыши.
Дверь позади меня открывается, и над моей головой порхает легкая ткань. Никки.
– Что за дела? – Слова звучат громко и резко. Такой я ее никогда не видела. И мне хочется бежать куда глаза глядят.
– Это уже слишком, – шепчу я. – Ты их унижаешь. Это же мой брат.
Никки делает шаг вперед, возвышаясь надо мной.
– Это на тебя не похоже, – говорю я. Но лицо у нее каменное.
– Ты помнишь, как прошел наш первый «Шоутайм»? – спрашивает она.
– Конечно. – Я легко отделалась, зачитав какую-то дурацкую эротическую сценку с Квентином. Мы выступали последними, и к тому времени все уже были настолько пьяны, что никто даже не соображал, что происходит на сцене. К нам практически потеряли интерес, и все закончилось ровно через шестьдесят секунд.
– Это было худшее, что случилось со мной, – говорит она, и ее голос смягчается. Я ломаю голову, пытаясь вспомнить роль Никки, но не могу. Помню только, как Шайла улюлюкает, кричит и стонет своим глубоким грудным голосом с хрипотцой, заряжая всех весельем и срывая аплодисменты. – Я была в паре с Робертом, – продолжает Никки. – Мы уже почти закончили, когда Джейк Горовиц поднялся с заднего ряда. – Она замолкает. – Ты ведь не помнишь, не так ли? – Я отрицательно качаю головой и кусаю губы. Ветер дует с океана, и дрожь пробегает по моей спине.
– Фу, – с отвращением произносит Никки. – Джейк толкнул Роберта обратно в толпу и сказал: «Вот как это делается, лузер! Вот как надо ее трахать!» Крошечные слезинки появляются в уголках ее глаз, и воспоминания возвращаются ко мне потоком. Он изобразил, как проделывает всякие гадости с Никки на глазах у всех, а потом она куда-то исчезла до конца вечеринки. Шайла наконец вытащила ее из ванной Кэллоуэев на третьем этаже, когда пришло время ехать домой. Никки никогда не говорила о том, как это больно. Какой стыд она, должно быть, испытала. Как мы ничего не сделали, чтобы остановить это. Мы просто позволили этому случиться.
– Никки, – начинаю я, неловко поднимаясь на ноги.
Но она обрывает меня.
– Парни всегда были главными. Теперь наша очередь устанавливать правила, – говорит она. – Если мы смогли это вытерпеть, то и они смогут. Посмотри, какими мы стали? Чертовски сильными. Блистательными сучками. Мы оказываем им великую услугу. Пусть скажут спасибо.
Я знаю, что она неправа. Глубоко неправа. Но, глядя на ее прекрасное даже в ярости лицо, я знаю, что никакие мои слова не заставят ее передумать. Она – моя подруга. Теперь моя лучшая подруга. Я просто должна остаться.
Я ничего не говорю, и Никки принимает мое молчание за знак согласия и поддержки. Она гордо вскидывает голову и возвращается в дом, оставляя меня в одиночестве холодной ночи. Я крепко зажмуриваюсь, моля о том, чтобы все это закончилось, чтобы прямо сейчас наступил последний день школы, чтобы все осталось в прошлом.
Меня отвлекает ощущение вибрации в ноге. Я достаю телефон и вижу на экране имя Рейчел. Все внутри обрывается.
«Я знаю, что прошло мало времени, но что ты думаешь? Ты готова помочь? Ты нужна нам, Ньюман».
Я неотрывно смотрю на текст, расплывающийся на экране. Может, и они нужны мне не меньше.
11
Той ночью, уже дома, я долго вглядываюсь в звезды на потолке моей комнаты. Я чувствую себя измотанной, но сон не приходит. Я пытаюсь вспомнить моменты из прошлого, до того как все изменилось. До того, как во мне поселился страх. И я стала бояться Игроков, но больше всего – саму себя. На что мы способны? Как далеко могли зайти? Чем были готовы пожертвовать? Когда мой мир сместился?
Память неизменно возвращает меня к одной ноябрьской ночи, когда я училась в девятом классе. Была пятница, и погода стояла на удивление теплая. Накануне мы отпраздновали День благодарения. Я помню, потому что на завтрак ела яблочный пирог и все еще чувствовала на губах вкус густой, сладкой начинки, когда пришла эсэмэска от Адама.
«Будь готова к 9, Ньюман. У нас ночной выход».
Кожу защипало. Я знала, что он встречается с Рейчел, но почему-то собирался тусоваться со мной. Не имело значения, что Кэллоуэи уехали на каникулы в Хэмптонс. Как и то, что Адам и его приятели последние несколько недель донимали меня и моих друзей, заставляя нас быть постоянно на связи. В ту ночь он сам вызвал меня.
«Хорошо, – ответила я. – Мне взять с собой амуницию?»
«Нет. Ночной отгул. Ты заслужила».
Остаток дня прошел в напряжении, и к девяти вечера я уже начинала сходить с ума. Куда мы направляемся? Что должно случиться? Когда мама спросила, какие у меня планы, я просто сказала, что собираюсь прогуляться с Адамом. Она не задавала вопросов. Конечно, здорово, что мои родители доверяли Адаму и мысли не допускали о том, что он втянет меня в какую-то темную и опасную историю.
Наконец я услышала знакомый рев гитарных аккордов, доносящийся из его «Мерседеса».
– Пока, мам, – крикнула я.
Я выскочила за дверь и заставила себя замедлить шаг, чтобы не броситься со всех ног к машине. Но, когда я потянулась к пассажирской дверце, оказалось, что впереди сидит Джейк. Он опустил стекло и хитро улыбнулся.
– Прыгай назад, Ньюман.
Стыд жаркой волной окатил мою шею, и ладони стали липкими. Я погрузилась в мягкую кожу сиденья и попыталась поймать взгляд Адама. Но он смотрел прямо перед собой. Я наклонилась вперед, пытаясь разобрать сквозь грохот музыки, о чем они говорят, но это было безнадежно. Их голоса тонули в воющем хоре, вырывающемся из стереосистемы. Поэтому я откинулась на спинку кресла и уставилась в окно, не зная, куда девать руки. Поездка оказалась недолгой, и вскоре мы вернулись в дом Адама.
– Мои в городе, – сказал он и махнул в сторону двери. – Идите за мной. – Мы с Джейком последовали за ним на большую веранду, огибающую дом.
Я села на качели и почувствовала, как пол поплыл под ногами. Меня качало взад-вперед, и я словно парила в пространстве. Деревянная конструкция заскрипела, когда Адам устроился рядом со мной.
Джейк плюхнулся в плетеное кресло и достал из кармана куртки бутылку с каким-то темным напитком.
– Держи, Ньюман, – предложил он.
Я сделала глоток и подумала, что это яд. Потом отхлебнула еще немного, заставляя себя не морщиться.
– Я же говорил, что она справится. – Адам подтолкнул меня в плечо, и я попыталась ухмыльнуться, как будто для меня этот междусобойчик – обычное дело, так что даже скучно. Адам потянулся к бутылке у меня на коленях.
– Ладно, малыш. Тебе, должно быть, интересно, почему ты здесь, – сказал он.
Прежде чем я успела заговорить, вмешался Джейк.
– Мы встречаемся с каждым индивидуально, прежде чем загрузить вас, ребята, более жесткими заданиями.
«Логично», – подумала я, хотя и не понимала, почему мне нужно быть с ними наедине, почему рядом нет Рейчел, Тины и других старших Игроков.
– Мы просто хотим потусоваться, посмотреть, что тебя вставляет, кто ты есть на самом деле, – продолжил Джейк. – Адам мне все про тебя рассказал, но я хочу познакомиться с тобой лично. Так что давай, выкладывай, Джилл. – Джейк наклонился вперед, упираясь локтями в колени. – Какая твоя фишка?
Адам похлопал меня бутылкой по плечу, и я сделала еще один глоток. Для храбрости. Вкус становился все более терпимым, и огонь в горле поутих. Так что я могла говорить. Из меня поперла какая-то хрень о том, как я люблю астрофизику, как провела лето на Кейп-Коде с лучшим телескопом на Восточном побережье. Адам посмотрел вниз и оттолкнулся ногой от пола, отправляя качели в полет. У меня внутри все перевернулось.
Джейк замотал головой.
– Расскажи что-нибудь интересное, Ньюман. Есть у тебя какие-нибудь глубокие, темные секреты?
– Что? Нет. – Я рассмеялась. Ничего такого, что нужно скрывать, за мной не водилось. Одно слово, зануда.
– Да ладно. Должно же быть что-то. Мы никому не скажем. Теперь ты – Игрок. Или… можешь им стать. Мы все заодно, – сказал Джейк. Адам кивал, но избегал встречаться со мной взглядом. – А как насчет… чего ты больше всего боишься?
Поднялся ветер, и я обхватила себя руками. На мгновение задумалась, подняв голову к небу, усеянному мерцающими яркими звездами. На крыльце горел свет, но он был и не нужен. Мне не составило никакого труда отыскать на небе ковши, угнездившиеся прямо под Полярной звездой.
– Я боюсь темноты, – глубоко вздохнув, призналась я и попыталась рассмеяться, но вырвался лишь какой-то шершавый, странный звук. – Вот почему я так люблю астрономию. В ночном небе не бывает абсолютной темноты.
Джейк не засмеялся. Адам тоже. И я наконец успокоилась. Как будто прошла проверку. Джейк подался вперед и впился в меня широко распахнутыми черными глазами. Свирепость его взгляда пугала. Он схватился рукой за качели, останавливая их.
– Откуда взялся этот страх?
– Ты что, психиатр? – ухмыльнулась я. Но никто не хохотнул. Я сделала еще глоток – ржаного виски, решила я, – и договорила: – Мой отец познакомил меня с созвездиями, когда я была маленькой, и они всегда вызывали во мне ощущение покоя. У меня даже на потолке эти дурацкие мерцающие в темноте звезды. Не могу заснуть без света, понимаешь?
– Копай глубже, Ньюман. – Джейк сузил глаза и наклонился еще ближе, задевая пальцами мои колени.
– Может быть… – начала я. – Может, это потому, что я всегда чувствовала себя неполноценной. – Теперь слова буквально выплескивались из меня. Все, о чем я никогда не позволяла себе и думать, не говоря уже о том, чтобы произносить вслух. – Как будто мне не место в «Голд Кост». Как будто я все время должна что-то доказывать. Быть идеальной. – Я вспомнила о тревожных кошмарах, которые начались с приходом в школу «Голд Кост» и теперь разрушали мой сон по ночам перед серьезными экзаменами или презентациями. Вспомнила, как мысль о том, что я не дотягиваю до моих блестящих сверстников, вызывала у меня желание сбежать и спрятаться.
Джейк откинулся на спинку кресла, по-видимому удовлетворенный. Но я чувствовала, что ему нужно больше.
– Я знаю, что недостаточно хороша, но боюсь, что об этом узнают все остальные.
Это заставило его улыбнуться.
– Ты думаешь, другие чувствуют то же самое?
Я прокрутила этот вопрос в голове, думая о Никки и Шайле.
– Даже не знаю. Наверное, все чего-то боятся. Взять хотя бы Шайлу. Можно подумать, что ей ничего не страшно. Но на самом деле она боится высоты. Ужасно. Она даже не села со мной на чертово колесо во время устричного фестиваля.
– Серьезно? – спросил Джейк.
Я кивнула.
– Она как ребенок, когда дело доходит до таких вещей. Наверное, у каждого из нас свой страх. Может быть, и у нее есть некая глубинная причина для этого.
Адам снова оттолкнулся от пола, приводя качели в движение. Какое-то время они оба молчали, а я задрала голову, разглядывая покрывало звезд.
Наконец Адам заговорил.
– Я проголодался, чувак. Может, закажем пиццу?
Они увлеклись обсуждением достоинств «Марио» и «Луиджи», двух конкурирующих местных закусочных.
А я помалкивала, обдумывая все, что выболтала о собственных изъянах и, по неосторожности, о слабостях Шайлы. Ей тоже предстояло пройти персональную проверку. Как и всем остальным. Что бы она поведала обо мне? Проговорилась бы случайно или намеренно? Не сказала ли я лишнего?
Я попыталась запрятать чувство вины как можно глубже, убедить себя в том, что не предала доверие Шайлы. Но почему-то не давала покоя мысль о том, что своими откровениями я подкинула Игрокам козырей. И они обязательно этим воспользуются. Я просто не знала, когда. И даже не могла предположить, что это каким-то образом приведет к последней ночи в жизни Шайлы.
Всю неделю я чувствую себя вялой и усталой, ни на чем не могу сосредоточиться. Возможно, Марла была права, когда говорила, что следует притворяться, будто все в порядке, но я все еще думаю о сообщении Рейчел, пока оставленном без ответа, и вспоминаю звереющий взгляд Никки во время шоу. Когда Генри присылает эсэмэску в пятницу вечером, это именно то, что мне нужно, чтобы отвлечься.
«Ночное свидание? У меня?» – предлагает он.
Чуть позже приходит другое сообщение.
«Родители уехали».
Я прикусываю губу и улыбаюсь. После той ночи у Никки Генри проявляет чудеса великодушия – подыскивает для Джареда самые легкие задания, присматривает за ним на мальчишниках. Он единственный из нас, кто отказывается обсуждать поступление в колледж, пока не придут ответы по нашим заявлениям, ожидаемые лишь на следующей неделе. Говорит, что тема слишком болезненная и нам всем нужно просто остыть. Свидание с ним могло бы стать для меня приятным отвлечением от Рейчел, Грэма и Шайлы – персонажей моих кошмарных снов последнего времени. Мне бы не помешала ночь без них.
К тому же Генри насквозь понятен и в общении легкий, удобный и надежный. Он умеет быстро переключаться, превращаясь из звезды журналистики в простого американского парня. Его единственное слабое место – это вечное желание угодить родителям. Для того ему и нужен архив Игроков с учебными пособиями и шпаргалками по математике. Этот предмет дается ему тяжело, но Генри нужны высшие баллы по математике, статистике и экономике, чтобы попасть в Уортон. И, хотя он насмехается над идеей работать – как его отец – на «чужого дядю», мы знаем, что так оно и будет.
Порой я смотрю на него и думаю, что вижу все его будущее: диплом по бизнесу, шикарная стажировка, просторная квартира в Нью-Йорке. Он будет терзаться вопросом «Что, если бы?», вечно озабоченный тем, что отказался от своей мечты о репортажах на первых полосах газет ради того, чтобы до полуночи корпеть над сводными таблицами. Но у него все равно будет полный комплект: жена с большими сиськами и безупречным вкусом, особняк на Золотом берегу и загородный дом на Восточном побережье. Иногда мне интересно, стану ли я этой женой и останемся ли мы вместе навсегда, просто из-за Шайлы. Разве я могу быть с кем-то, кто не знал ее? И как можно связать жизнь с тем, кто не знает всю твою подноготную?
Между тем перспектива такой жизни, где все заранее прописано, вызывает у меня рвотный спазм. Я выкидываю из головы мысль о взрослом Генри, похоронившем свою мечту, и снова перечитываю его сообщения. Мне нужно думать только о настоящем, вот и все. Мой рот кривится в улыбке.
Нынешним вечером, когда все остальное видится знаком вопроса, возможность зависнуть у Генри представляется не самым плохим вариантом. По крайней мере, мне не придется думать ни о девятиклашках, ни о Грэме и Рейчел, ни о том, чья кровь пропитала уродливую рубашку три года назад.
«Буду в 7», – отвечаю я.
«Да! – Он счастлив. – Я закажу суши».
Генри живет в новой части города, ближе к воде, где семьи имеют собственные лодочные причалы, где задние дворы размером с футбольное поле, а домики у бассейна оборудованы современными кухнями и ваннами на ножках-лапах. Я останавливаюсь возле подъездной дорожки и набираю несколько цифр на кодовом замке, открывая кованые железные ворота. Через четверть мили я добираюсь до парадного входа, где на крыльце меня ждет Генри в худи с эмблемой «Си-эн-эн». В руке у него пакет с едой навынос.
– Привет, детка. – Он заключает меня в объятия и оставляет влажный, голодный поцелуй на моих губах. Я следую за ним в дом и через отделанную мрамором прихожую попадаю в просторную кухню.
Генри роется в пакете, выгружая горы еды – маки-роллы и разноцветные кусочки сашими, уложенные в пластиковые контейнеры, маленькие коробочки с салатом из морских водорослей и солеными стручками эдамаме. От этого зрелища у меня урчит в животе.
– Кто-то пошел вразнос, – говорю я.
Генри краснеет, поднимая плечи до самых ушей.
– Я не мог вспомнить, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу. – Он протягивает мне пару деревянных палочек и смотрит на меня большими, искренними глазами.
Я отправляю в рот кусочек острого лососевого ролла.
– Просто чудо, – хвалю я, даже не пережевывая.
– Хорошо. – Он опирается руками на мраморную столешницу, и его предплечья похожи на стволы деревьев, спускающиеся из закатанных до локтей рукавов рубашки. – Хочешь подняться наверх? – Его глаза сверкают. Надеждой. Уверенностью.
Внутри что-то щекочет, как будто я выпила слишком много сельтерской, но мне и в самом деле необходимо выбросить из головы Грэма и Шайлу.
– Конечно.
Генри хватает меня за руку, и мы поднимаемся по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Когда он открывает дверь своей спальни, становится ясно, что у него имеются планы на вечер. Из динамиков льется тихая музыка, и рождественские огоньки мерцают над идеально застеленной кроватью и отплясывают на стенах, где в рамках под стеклом развешаны коллажи из первых полос газет, вышедших в день его рождения. Даже свеча горит на подоконнике, рядом с фотографией, где он пожимает руку Андерсону Куперу. Все это так… мило.
– Дурень, – говорю я, скрывая свое удовольствие от того, что он сделал все это для меня.
Щеки Генри слегка краснеют.
– Иди сюда.
Его руки сильные и широкие, но спокойнее, чем следовало бы. Он не всегда был таким – во всяком случае, изменился с тех пор, как у нас началась близость. Мы оба позволяли себе интрижки с Игроками из других классов. Но ни один из нас раньше не состоял в настоящих отношениях. У нас никогда не было возможности учиться искусству любви или задавать вопросы так, чтобы чувствовать себя в безопасности и не бояться осуждения. Поэтому, когда у нас случался секс, каждый раз это становилось новым приключением, новой чертой, которую мы переступали.
Как-то ночью, провозившись с застежкой моего лифчика во время прелюдии под звездами на палубе его лодки «Олли Голаки», Генри объявил, что хочет набраться опыта.
– Я хочу, чтобы тебе было хорошо, – прошептал он таким голосом, что мои внутренности превратились в желе. – Покажи мне. – Он горячо задышал мне в шею.
И я показала, направляя его руку к той точке, которую трогала только сама, когда оставалась одна. Я показала ему, как двигаю пальцами и как он может повторить это движение. Поначалу я робела, смущаясь от того, что он узнает, чем я занимаюсь наедине с собой, как доставляю себе удовольствие в отсутствие партнера. Но Генри слушал и старался, действуя с кротким и нежным упорством. Хмурил брови в решительной сосредоточенности, пока не получал моего одобрения, а затем и разрешения двигаться дальше, продолжая исследования и эксперименты. Он изучал меня и мое тело как учебник, занимался усерднее, чем перед любым экзаменом в школе. К концу лета он уже получал высокие баллы – и не только за старания. Он сказал, что больше всего его возбуждает моя реакция. Все это, в сочетании с его неустанным стремлением доставить мне наивысшее наслаждение, не могло оставить меня равнодушной.
Теперь, в своей спальне, он точно знает, что делать. Вскоре его пальцы скользят по моему лицу, спускаются к шее, потирая чувствительное место на моей спине, почти скрытое под рубашкой. Его губы блуждают от моего рта к уху, а затем к ключице, прочерчивая невидимое созвездие до самого декольте и ниже.
Я опускаюсь на кровать, обвивая ногами его талию. Нет ничего легче, чем позволить ему властвовать – достаточно сказать «да, вот здесь и чуть выше». Генри хочет угодить. Он жаждет увидеть экстаз на моем лице, поразить меня. В такие минуты я благодарна, что мой первый, мой настоящий первый опыт случился с тем, кто относится к моему телу, как к чему-то удивительному, непознанному, требующему досконального изучения – но только с наставником. Он понимает, что это тело нельзя брать приступом.
Брюки спущены, и он лишь в тонких боксерах. Я чувствую каждый его изгиб, когда он задирает мою юбку и ощупывает меня бархатистыми подушечками пальцев. Теперь он знает, куда нажимать, как сильно дотрагиваться. Я тянусь к нему, и мои руки тоже блуждают по его рельефным мышцам и нежной коже выше талии. Волосы у него мягкие, и он утыкается носом мне в шею, как щенок.
Но скоро, я знаю, наступит один из тех моментов, когда мой мозг перейдет в режим овердрайва. Я стараюсь выбросить все мысли из головы и сосредоточиться на влюбленном парне передо мной. Вместо этого я начинаю думать о том, хорошо ли потерла скрабом интимные места, когда принимала вечером душ, не пахнет ли от меня плесенью, не утрачена ли плотность. Какое глупое, бессмысленное слово. Парни просто одержимы этим. «Как она, туго идет? Насколько? Держу пари, дырка у нее раздолбанная». Хуже раздолбанной дырки может быть только вонь.
Читать бесплатно другие книги:
