Они хотят быть как мы Гудман Джессика

14

Просыпаясь утром в понедельник, я как будто выхожу из тумана. За короткий миг я успеваю вспомнить, что натворила, какую черту провела и с кем мне придется столкнуться всего через несколько часов. После дорожного ралли со мной никто не разговаривает. Ни Джаред, со вчерашнего дня запершийся в своей комнате, притворяясь больным. Ни Никки, чье отсутствие я уже ощущаю всем нутром. Ни даже милый Генри, который, как я думала, единственный из всех мог бы поддержать меня и предложить разговор по душам.

Чудовищность принятого мною решения отодвинула в сторону все мои переживания насчет оплаты Брауна, мысли о Грэме, Рейчел или Шайле. Я стараюсь восстановить дыхание, но воздуха не хватает. Еще никто и никогда не бросал Игроков. Не доводил до этого. Но я не чувствую себя первопроходцем. Я чувствую себя потерянной и брошенной, хотя и ушла сама. Меня одолевают сомнения – может, я отреагировала слишком остро или на меня так подействовали алкогольные желе в сочетании с холодом. И не превратила ли я то, что меня совершенно не касается… в дело сугубо личное?

Но, когда я вспоминаю фотографии, где плоть моего младшего брата сливается с чужой плотью, где после этого он же смеется над Сьеррой, жало предательства пронзает мой мозг. Марла убила бы, если бы мы когда-нибудь покусились на кого-то из ее братьев. Братья и сестры – это табу. На все времена. Мне горько сознавать, что Джаред становится кем-то другим. Он пугает меня, напоминая о той ужасной ночи и о том, как парни господствовали над всеми остальными. Я начинаю узнавать в нем тех, кого ненавижу.

Поэтому, вместо того чтобы посыпать голову пеплом, я дрожащими руками тянусь к телефону. И открываю сообщения Рейчел, прежде чем успеваю убедить себя не делать этого. Я просматриваю наш последний диалог и вызываю в памяти запах ее квартиры, ее новой жизни. Мне видится в этом какой-то просвет. «Ответить – не значит простить», – проносится в голове.

Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, мысленно взывая к Шайле. Мне нужно знать, одобряет ли она мой поступок, уступила бы, как и я, любопытству, желанию восстановить справедливость. Воздух со свистом вырывается изо рта, и я пытаюсь расслышать ее голос внутри себя. Что бы сделала Шайла?

Разбираться нет времени. Мама стучит кулаком в мою дверь.

– Генри уже здесь! Ты же опоздаешь!

Я выдыхаю, и на душе становится легче. Хоть кто-то все еще на моей стороне. Генри просто нужно было немного остыть. Но он вернулся. У нас все хорошо. Я напяливаю школьную форму, хотя и чувствую себя в ней как в смирительной рубашке, и выбегаю во двор, где на подъездной дорожке пыхтит на холостом ходу «Брюс». Обычный понедельник. «Я все та же Джилл Ньюман», – говорю я себе. Никто не может отнять это у меня.

Я кидаю рюкзак на заднее сиденье «Брюса» и забираюсь внутрь.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– В какой-то момент я подумала, что ты больше не будешь со мной разговаривать. – Слезы щиплют глаза. Я и не догадывалась о том, что так нуждаюсь в нем. Но теперь знаю точно. Он очень нужен мне.

– Я думал об этом, – говорит он. В его круглом лице и опущенных уголках рта читается всепрощающая доброта. – Но все в порядке. Все тебя простят. Каждый может ляпнуть что-то сгоряча. Ничего, все пройдет и забудется.

Генри выезжает с подъездной дорожки, но воздух в салоне вдруг становится спертым, и у меня сводит живот. Во рту пересыхает, когда я решаюсь заговорить.

– Я не жалею об этом.

Генри хмурит брови, но не отрывает взгляда от дороги. Его светлые волосы все еще темные у корней, влажные после душа.

– Конечно, жалеешь, детка. Ты не можешь бросить Игроков. – Он хватает меня за руку, накрывая ладонью мои безвольные пальцы. Кожа у него восковая на ощупь.

Я отрицательно качаю головой.

– Я не жалею об этом. Если Игроки способны на такое, я пас. Не могу смотреть, как это происходит с Джаредом. Я не могу доверять…

Генри возвращает руку на руль и снова держит его в положении «10 и 2».

– Это из-за того, что ты сказала о Грэме той ночью? Ты действительно думаешь, что он говорит правду? Не смеши.

Мне так хочется рассказать ему все, что я узнала от Рейчел о крови на рубашке. Но я вспоминаю, как он отреагировал на мой вопрос во время вступительной ночи, как отшатнулся от статьи в «Газетт». Он не поймет. Он хочет забыть обо всем, оставить в прошлом, как и другие.

– Нет, – шепчу я. – Это из-за всего остального.

Генри вздыхает и поворачивает налево.

– Ты успокоишься и образумишься.

– Ты не слушаешь меня. – Мой голос дрожит, но я должна произнести эти слова. Я знаю, что мне нужно делать дальше, и готова разорвать еще одну нить. – Мы должны расстаться.

– Что? – Какой-то седан резко останавливается перед нами, и Генри вдавливает в пол педаль тормоза. Мы всего в квартале от школы, но я не знаю, продержусь ли рядом с ним еще хоть какое-то время. Хватит ли сил смотреть, как он рассыпается на глазах, и сумею ли я справиться с его яростью. Мне бы со своими чувствами разобраться. – Ты же не всерьез, Джилл.

Я с трудом сглатываю.

– Всерьез. Я больше не хочу быть Игроком. И ты думаешь, что можешь изменить мое решение. Если это так, выходит, ты меня совсем не знаешь. Тогда лучше покончить с этим прямо сейчас.

Генри быстро сворачивает на стоянку для выпускников и одним стремительным движением паркует «Брюса». Он смотрит прямо перед собой, выражение его лица совершенно непроницаемо.

– Генри?

Он оборачивается, глядя на меня своими роскошными глазами, теперь влажными от слез. У него подрагивает верхняя губа. Я уже ненавижу себя за то, что причинила ему такую боль. Но тут его будущее снова вспыхивает передо мной. Работа финансиста, которая ему не в радость. Гардеробная, полная дизайнерских костюмов. Поместье на Восточном побережье. У нас бы никогда ничего не получилось. Если не мой уход из Игроков, то что-то другое развело бы нас в разные стороны.

Я моргаю, а когда открываю глаза, Генри уже сидит, навалившись на руль, и его плечи сотрясаются.

– Джилл, пожалуйста, – произносит он почти шепотом.

Что-то сжимается у меня в груди, но я откидываюсь назад, отстраняясь от него. Почему я не хочу спасать эти отношения? Было бы намного проще пойти по такому пути. Все стало бы проще.

– Прости.

Из горла Генри вырывается булькающий звук, и слышно его затрудненное дыхание.

– Но я люблю тебя. – Он впервые произносит это. Слова, что я мечтала услышать. Слова, обращенные ко мне. Но мои руки липкие, и я борюсь с желанием выскочить из машины. Я ничего не чувствую. И до меня вдруг доходит, что я никогда не хотела услышать эти слова от Генри. Я ждала их от кого-то другого.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Подожди. – Генри отрывается от руля и поворачивается ко мне. Глаза у него красные, щеки опухшие.

Но я не могу ждать. Слишком тяжело видеть его таким. Слишком неловко. Слишком гротескно. Я качаю головой и выталкиваю себя из машины, оставляя Генри одного в «Брюсе». Я хлопаю дверцей и ухожу, не оглядываясь. Парковка гудит от болтовни и приглушенной брани. Я заставляю себя делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы проглотить крики, которые так и просятся наружу. Я слышу в голове голос Шайлы и те слова, что она повторяла в самые трудные минуты. «Не позволяй им видеть, как тебе больно».

Звенит звонок, и я знаю, что сегодня мне нигде не будет покоя. Не сбавляя шага, глядя под ноги, пылая огнем, я прохожу через парадную дверь и устремляюсь прямиком к кабинету физики, не задерживаясь в раздевалке.

Когда я захожу в класс, мое обычное место рядом с Никки уже занято. Амос Риттер, прыщавый одиннадцатиклассник из бейсбольной команды, устраивается поудобнее на крутящемся лабораторном стуле, вытаскивая из рюкзака две папки и графический калькулятор. Он не Игрок, но достаточно популярен, чтобы его приглашали на вечеринки и одобрительно хлопали по спине, когда он быстрее всех выпивает пиво. Он вроде шута на любой тусовке. Никки знает его только потому, что целовалась с ним после Весеннего бала в прошлом году.

Я пытаюсь встретиться с ней глазами, но темные волосы закрывают ее лицо от моего взгляда. Издалека ее кожа выглядит безупречно. Интересно, тот угорь, из-за которого она так переживала на прошлой неделе, все еще на месте? Я занимаю единственную свободную парту – должно быть, обычно здесь сидит Амос, – открываю тетрадь и стараюсь сосредоточиться, записывая все, что говорит доктор Джарвис, хотя мое усердие совершенно бессмысленно.

На протяжении пятидесяти двух мучительных минут я перебираю в голове все, что думает обо мне Никки – все эти ужасные, жестокие обвинения, в которые она сама верит, – что я лузер, предатель и что со мной нельзя дружить.

Я воображаю, как она кричит на меня, произносит вслух худшее из того, что я о себе думаю, и карандаш так впивается мне в ладонь, что едва не протыкает ее насквозь. То, что Никки не желает даже взглянуть на меня, ранит сильнее, чем если бы она встала и сказала: «Я ненавижу тебя».

Я уже потеряла лучшую подругу. И не смогу пережить еще одну потерю.

Когда раздается звонок, мне хочется подбежать к ее парте, притвориться, будто все в порядке. Мне не терпится описать выражение лица Генри в тот момент, когда я разбила ему сердце, и спросить, почему, черт возьми, я не чувствую ни капли угрызений совести? Мне нужна моя лучшая подруга. Но вместо этого я неторопливо собираю рюкзак, с ужасом представляя себе нашу встречу здесь, в лаборатории. Когда я поднимаю глаза, ее уже след простыл.

Я не могу заставить себя зайти в кафетерий на обед, чтобы увидеть свое пустующее место за столиком Игроков, где теперь сидят впятером. Мне ничего не остается, кроме как найти закуток в глубине библиотеки. Здесь меня никто не видит, и я кладу голову на деревянный стол, закрываю глаза и проливаю тихие слезы. Время идет, но мучительно сидеть без цели. Я достаю из кармана телефон и нажимаю на иконку зашифрованного приложения – того самого, с ключами по всем предметам. В нем мое спасение на тесте по английскому, который устраивает сегодня после обеда мистер Бомонт.

– Это будет что-то вроде викторины «верю – не верю», – сказал он на прошлой неделе. – Позволит вам подготовиться к экзамену.

Экран загружается, и по мышечной памяти я набираю пароль. Колесико долго крутится, и наконец появляется сообщение, которого я раньше в глаза не видела.

«Пароль неверный. Повторите попытку». Всплывающий под курсором грустный смайлик таращится на меня.

Ну как тут не рассмеяться? Конечно. Этого следовало ожидать. Я не заслуживаю колоссальной дерьмовой базы данных. Никто из нас не заслуживает. Столько времени, усилий и достоинства принесено в жертву, чтобы получить доступ к этому архиву… и все впустую.

И до меня вдруг доходит, кто сделал этот выбор. Единственный человек, кто мог изменить пароль. Никки.

У меня трясутся руки, перед глазами все расплывается. Я пытаюсь представить себе, как она лежит на своей кровати под балдахином, с ноутбуком на груди, принимает решение, загружает страницу, нажимает «Подтвердить». Улыбается, радуясь моей грядущей неудаче. Когда она успела превратиться в чудовище?

Впервые после дорожного ралли я задаюсь вопросом: «Стоило ли оно того?»

Я пытаюсь остановить себя. Всеми силами. Но мои пальцы уже порхают по клавиатуре телефона, и мне не угнаться за ними.

«Мы с Генри расстались». Я нажимаю «отправить», не оставляя себе времени передумать.

«Хреново, – тотчас отвечает Адам. Я дышу ровнее. – Ты в порядке?»

«Буду. Это мой выбор».

«В любом случае, мне никогда не нравился этот детсадовец».

Я смеюсь в рукав, отворачиваясь от укоряющего взгляда миссис Деклер. И набираю слова, которые страшнее произнести вслух. «Я бросила и Игроков тоже».

«Вдвойне хреново».

Я хочу попросить прощения, сказать, что он не ошибся, когда выбрал меня три года назад. Заверить, что я по-прежнему на его стороне. Но приходит еще одно сообщение, и мои внутренности превращаются в сладкое липкое месиво.

«Ты все равно моя любимица. Это никогда не изменится».

* * *

Я безнадежно проваливаю тест по английскому. Проваливаю так, как никогда в жизни, получая позорные 65 баллов – таких отметок, выведенных красными чернилами, я даже ни разу не видела. Мистер Бомонт бросает мне на парту проверенную контрольную работу с запиской, тоже красными чернилами. «ЗАЙДИ КО МНЕ». Я комкаю листок бумаги вместе с гордостью и запихиваю на самое дно рюкзака.

Когда урок заканчивается, я пытаюсь незаметно проскользнуть за спинами остальных и убежать. Но мне приходится немного подождать, пока Никки выйдет первой. Пока я неловко топчусь возле двери, мистер Бомонт успевает воспользоваться моей уязвимостью.

– Джилл, задержись. – Он встает из-за стола, складывая руки на груди, как разочарованный старший брат, и подходит ко мне, закрывая дверь. – Садись.

– Я опоздаю на следующий урок, – бормочу я.

– Джилл, ты одна из моих самых многообещающих учениц. Просто неудачно написала тест. Думаю, нам надо немного поболтать.

– Поболтать? – усмехаюсь я. Но, когда смотрю на него, вижу, что он не шутит. В его глазах плещется беспокойство, а руки, сложенные домиком, выдают серьезный настрой. Кардиган застегнут небрежно, так что одна пуговица свободно болтается внизу, а другая, блестящая и круглая, торчит сверху, сбивая воротник рубашки набок. Под глазами у него темные круги, как будто накануне вечером он выпил слишком много виски, а загущенные брови нуждаются в хорошей корректировке. В нем не узнать того Бо, которого мы встретили ночью на заправке три года назад. Он как будто состарился, износился. Помню, тогда его возбуждало и забавляло, что он застукал своих «первенцев» за столь возмутительным занятием.

Теперь он просто выглядит помятым. Никогда не поверю, что он бывший Игрок, вряд ли его пустили бы в элиту. Может быть, в какой-то момент за этой внешней заурядностью и скрывалось нечто большее, но мужчина, что сидит передо мной, не кажется мне особенным. Может, и я такая же посредственность.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Все ты знаешь.

– Думаю, забыла подготовиться. – Я складываю руки на груди, вызывающе и по-детски. Негоже так разговаривать с педагогом, но после многих лет заискивания перед учителями с целью сбить их с нашего следа это ощущается как победа.

Мистер Бомонт вздыхает и резко откидывается на спинку стула, так что передние ножки отрываются от пола. Интересно, упадет?

– Послушай, Джилл, я же не идиот. Ты ведь знаешь, что я учился в этой школе?

– Видела ежегодники. – Перед глазами встает он, в ту пору сильный и жилистый, с густой шевелюрой, в футболке школьной сборной. Так он выглядел всего десять лет назад. Они с Адамом разминулись лишь на несколько лет.

– Послушай, Джилл. Я знаю, что происходит.

Я задаюсь вопросом, расценивать ли это как признание и принятие того момента на заправке и всех других наших шалостей? Что еще он видит, наблюдая за нами со стороны? Как много знает о том, чем мы занимаемся? На какое-то мгновение в сердце закрадывается надежда. По крайней мере, это может означать, что кто-то меня понимает.

– Вам, детям, приходится нелегко, – медленно произносит он. – Тяжелее, чем мне в вашем возрасте. Я знаю, как сильно на вас здесь давят. И после всего, что случилось с Шайлой… – Он замолкает, и я не могу понять, что кроется в его словах, пытается ли он донести до меня какую-то важную мысль. – Я знаю, как вы двое были близки. И тоже по ней скучаю.

Бомонт наклоняется ко мне, и передние ножки стула ударяются об пол. Я улавливаю запах его дыхания. Мята, маскирующая табак. Может быть, ментол. Он накрывает мою руку ладонью, обжигающе горячей. Я чувствую мозоли на кончиках его пальцев. Момент слишком интимный. Я хочу бежать.

Но вместо этого жду, пока он закончит, скажет то, что мне необходимо от него услышать. Что я права в своем решении уйти. Что все сложится к лучшему, после того как я выйду из игры. Но он ничего не говорит. Увы.

– Со мной все в порядке. – Я выдергиваю руку из-под его ладони. – Просто забыла позаниматься. Бывает.

– Что ж, тогда ладно. – Он возвращает свои руки на колени. – Почему бы тебе не пересдать тест в понедельник? Я знаю, ты можешь показать результат и получше. – Он тычет толстым пальцем в кроваво-красные цифры «65».

– Спасибо.

Бомонт широко улыбается, довольный тем, как все прошло, как здорово он справился с ролью внимательного, заботливого учителя.

– Всегда рад помочь.

Я заставляю себя пережить внеклассные собрания Научного клуба и Математической олимпиады, и когда, наконец, прихожу домой, испытываю сладкое облегчение. Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь головой к деревянному косяку, впервые радуясь тому, что нахожусь вдали от всего. В безопасности. Одна. Но радость длится недолго.

– Джилл. Иди сюда сейчас же. – Мама сидит за обеденным столом с бокалом красного вина. Папа стоит позади нее, сложа руки на груди. Мятые рукава его рубашки закатаны до локтей, галстук свободно болтается на шее. – Ты ничего не хочешь нам сказать? – спрашивает мама, и ее губы вытягиваются в прямую линию.

– Просто скажи, что вы хотите услышать. Мне сегодня не до разговоров. – Я бросаю сумку и плюхаюсь на стул рядом с мамой.

Она вздыхает и гладит меня по голове.

– Я знала, что эта школа будет для тебя слишком большим испытанием. – Мама делает жадный глоток и ставит бокал на стол. Папа трет лицо руками – по всему видно, что он измотан, и эти разборки ему совсем ни к чему. Меня окатывает волна стыда. – Я знаю, как много ты занимаешься, как преуспеваешь, превосходя все наши самые смелые ожидания.

Мое сердце сжимается, когда я думаю о том, сколько лжи и жульничества стоит за этими мнимыми успехами. Меня доконало это дурацкое притворство.

– Но провалить тест? Джилл, это на тебя не похоже.

– Мистер Бомонт позвонил? – спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой, и темный «боб» повторяет ее движения.

– Директор Вайнгартен.

Он звонит, только если дело дрянь. Тревожный сигнал.

– Он преувеличивает, мам. Все хорошо. Подумаешь, всего лишь один неудачный тест. К тому же мистер Бомонт разрешил мне пересдать его в понедельник.

– Что-то происходит, милая? – вмешивается папа. – У тебя все в порядке?

– Да, – шепчу я. – Все прекрасно.

– Ты уверена? – В его глазах мольба. Он хочет сказать мне, что ему можно довериться, но… я не могу. В любом случае, не думаю, что им действительно нужна моя правда. Ни один родитель на самом деле этого не хочет. Им важно, чтобы я была идеальной. Маленький трофей, которым они могут гордиться, когда все идет хорошо. Они не хотят видеть во мне обманщицу или того, кто, не задумываясь, причиняет боль другим. Они не хотят знать, как я безвозвратно испортила Джареда или как я терзаюсь по ночам, гадая, кто же на самом деле убил Шайлу, если все, что нам известно об ее смерти, – ложь. Они даже не догадываются о том, как сильно я подвела их, и не только в учебе.

– Все в порядке, – повторяю я.

– Тогда ладно, – сдается папа.

Мамины плечи напрягаются, и она делает еще глоток, причмокивая губами.

– Послушай, – говорит она. – Мне не нужно рассказывать тебе о том, как мы из кожи вон лезем, чтобы ты и твой брат учились в «Голд Кост», сколь многим мы пожертвовали ради этого. До сих пор ты так хорошо справлялась с учебой, несмотря на жуткую нагрузку, и даже смогла поступить в Браун. Ты так близка к цели. Мы бесконечно гордимся тобой. Давай просто продолжим в том же духе, договорились?

Она пытается расслабиться, грустно улыбаясь, но глаза выдают ее. В них беспокойство. Сомнения. Я знаю, они оба думают о стипендии по программе «Женщины в науке и технике», которая позарез нужна мне, чтобы все-таки попасть в Провиденс. Путь еще не пройден, и мы все это знаем.

Морщины вокруг маминого рта глубже, чем когда-либо, и я думаю обо всем, чего лишили себя мои родители, решив отправить нас учиться в школу «Голд Кост». Каких трудов им стоит изыскивать средства, чтобы покупать нам форму, оплачивать наши экскурсии, школьное меню, взносы в Научный клуб. Все ради того, чтобы мы чувствовали себя своими среди крутых сверстников. Чтобы открыть перед нами мир.

Раньше мне казалось, что вступлением в клуб Игроков я заработала золотой билет, прорвалась в высшее общество. Я добилась того, чего хотели мои родители. Я стала трофеем. Я доказала, что достойна вложенных в меня усилий.

Но все не так. Все оказалось обманом. Фальшивые оценки. Фальшивые друзья. Мертвая подруга.

Я должна все исправить.

– Договорились, – тихо отвечаю я.

– Вот и хорошо. – Мама снова тянется к бокалу и подносит его к губам. Она делает глубокий вдох и залпом допивает вино.

15

Мне удается получить 93 балла на пересдаче теста по английскому, и искорка гордости вспыхивает в груди, когда мистер Бомонт оставляет на моей парте проверенную работу. «Лучше, – написано жирными красными буквами. – Гораздо лучше». Я улыбаюсь про себя, зная, что на этот раз усердная подготовка окупилась. Я заработала высокую оценку своим трудом, и никто не может отнять ее у меня. Может, такими темпами я сдюжу и экзамен на стипендию Брауна. Мой мозг уже составляет учебный план, прокручивая числа и уравнения, которые нужно заучить наизусть.

Я прохожу мимо Генри в коридоре и борюсь с желанием протянуть руку и схватить его за запястье, чтобы поделиться хорошей новостью. Он смотрит прямо перед собой, кивая встречным подштанникам по пути в раздевалку. Интересно, страдает ли он? Может, тоже скрывает боль за маской безразличия, пытаясь пережить этот день? Он исчезает в спортзале со своим снаряжением для лакросса, а я сворачиваю за угол, направляясь к выходу.

Январский ветер треплет мои волосы, бросая их в лицо. Близость к воде делает здешние зимы невыносимыми. Вот почему многие сбегают на весенние каникулы в Палм-Бич или на Карибы. Всего четыре часа пополудни, а солнце уже заходит за горизонт.

Я растираю озябшие руки, сидя за рулем маминого автомобиля, – она разрешила мне взять его сегодня утром, – и жду, пока в салоне станет теплее, прежде чем выехать со стоянки. Жужжит мой телефон.

«Пожалуйста, пусть это будет он», – думаю я. Вот уже неделю от Адама никаких вестей. Университет оплатил ему поездку в какое-то писательское убежище в Орегоне, где, как он меня предупредил, нет Wi-Fi. Но он уже должен вернуться. И сообщить мне об этом.

Но это не Адам. Это Рейчел.

«Итак…?»

Опасное слово, таящее в себе миллион возможностей.

«Последний шанс… я собираюсь навестить Грэма в эти выходные. Думаю, тебе стоит поехать со мной».

Я резко втягиваю воздух. Закрываю глаза и пытаюсь представить себе Грэма, где бы он ни находился. Его угловатый подбородок, волосы песочного цвета. Он всегда отличался крепким сложением, не такой мускулистый, как Генри, но и не рыхлый, как Квентин. Скорее прочный, как стена или диван. Уверенность ощущалась в его походке и дерзко поднятой голове. Осенью он играл в футбол, потому что, по его собственному признанию, ему нравилось бить людей и видеть страх в их глазах при его приближении. Весной он переходил в лакросс, по той же причине. Ему доставляло удовольствие наносить удары в грудь металлической клюшкой и смотреть, как корчится противник. Но после игры он всегда пребывал в благодушном настроении и хотел услышать от тех, кого поколотил, что они в порядке и претензий не имеют. «Это же весело», – говорил он, сильно толкая Генри в плечо.

Мистер Кэллоуэй не посетил ни одного матча, карнавала или благотворительного вечера в «Голд Кост», хотя сам когда-то здесь учился. Всеми школьными делами занималась его жена, Маффи Кэллоуэй. Светская дама до мозга костей, она воротила нос от моей мамы-еврейки, скульптора и учительницы, а не члена загородного клуба Золотого берега. У миссис Кэллоуэй было фантастически абсурдное имя, которое рождало непристойные шутки в духе самого Грэма. Но всякий раз, когда кто-то пытался – как однажды Роберт – пошутить на этот счет, Грэм сжимал кулак и грозил ударом в живот. Огонь в глазах Грэма и кривая улыбка на его лице могли осадить любого. Лучше смеяться про себя, чем становиться посмешищем.

В середине девятого класса я узнала, что Маффи Кэллоуэй не всегда была классической блондинкой в кашемире с монограммой, с жемчугом в ушах и ожерельями в несколько ярусов на шее. Некогда Моника Роджерс из какого-то пригорода Филадельфии, она в свое время пополнила ряды охотниц за потомками пилигримов с судна «Мейфлауэр» и добилась своего.

Грэм сам рассказал мне об этом однажды вечером у себя дома, когда его родителей не было в городе. Шайла ушла в другую комнату, а может, куда-то еще, и Грэм стащил бутылку саке из отцовского бара с хорошим алкоголем. Его дыхание отдавало запахом пепперони, и я подумала, что, наверное, так же пахнет от меня.

– Давай раздавим это, – предложил он, смеясь. – Только быстро, пока народ не пронюхал.

Я хихикнула и последовала за ним в кабинет. После нескольких глотков мы перенеслись в какую-то странную альтернативную вселенную, где наши мозги слились воедино и казалось в порядке вещей делиться секретами. Я призналась ему в своих переживаниях из-за того, что мы с Шайлой отдаляемся друг от друга.

– У нее есть ты, – робко сказала я.

Грэм ткнул меня кулаком в плечо.

– Я никогда не заменю ей подруг. – Он сделал глоток прямо из горлышка. – Ты знаешь нашу подругу из Хэмптонса, Кару Салливан? Она говорила то же самое.

– Серьезно?

Грэм кивнул.

– Но она ревнует к тебе. – Он указал на меня толстым пальцем. – Я сказал ей, что у Шайлы может быть и не одна лучшая подруга.

Я тогда подумала о Никки. Мы обе вращались вокруг Шайлы, соперничая за ее симпатию и интерес. Как мы определили, что она – самая достойная из нас?

– Она без вас жить не может, ребята. – Грэм повернулся и посмотрел мне в глаза. – Правда.

Эта мысль успокоила меня. Раньше я даже не догадывалась о том, что нуждаюсь в таком подтверждении. Мне стало любопытно, заводила ли Никки подобные разговоры с Грэмом.

После этого мы переключились на наши семьи, в основном на Джареда и Рейчел. Потом Грэм сделал еще глоток и заговорил о Маффи.

– Видела бы ты, из какой дыры пришлось выкарабкиваться моей маме, чтобы дотащить свою плоскую костлявую задницу до самого Золотого берега. Жесть.

– Она ничего так. – Я попыталась вспомнить, доводилось ли мне видеть ее одетой не в тон.

– Она поднялась только потому, что подцепила моего отца в «Буффало Уайлд Уингз»[54], когда он был в командировке. – Грэм снова отхлебнул из бутылки. – Держу пари, она учуяла запах его кредитки банка «Голдман Сакс». Стала называть себя Маффи. Убила в себе Монику и всех ее «подзаборных» родственников, как она их называет. – Он изобразил воздушные кавычки. – Абсурд.

Я нервно хихикнула, но Грэм покачал головой. Его тон изменился.

– Не смешно, Ньюман. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Теперь она все время ходит на цыпочках, так боится сделать одно неверное движение и снова превратиться в Монику. Мы все просто висим на волоске.

Тогда его слова прозвучали по меньшей мере странно. Я списала это на алкоголь. Теперь они кажутся мне предостережением.

«Что скажешь?»

Сообщение Рейчел манит меня, мигая голубым курсором.

«Ты с нами?»

Я думаю о тех, кого считала своими. Теперь Никки и Квентин избегают меня повсюду. Марла почти не смотрит в мою сторону, хотя я знаю, что ее тоже волнует невиновность Грэма. Генри по-прежнему сверлит меня щенячьими глазами, встречая в коридоре, даже когда Роберт показывает мне средний палец. Мама и папа разочарованы во мне, боятся, что я не оправдаю их надежд. Джаред презрительно усмехается, раздувая ноздри. Адам пропал без вести. Что еще мне терять?

«Я с вами».

Рейчел хорошо водит машину – лучше, чем я помню или ожидаю. Уверенно. Спокойно. Она позволяет мне наслаждаться тишиной, пока мы несемся по Мерритт-Парквей. Стрелка спидометра переваливает за семьдесят[55]. Мимо проносятся голые деревья, ледяные холмики замерзших сугробов, и, насколько я могу судить, мы одни на шоссе. Суббота, восемь утра, в разгаре января, должно быть, непопулярное время, чтобы мчаться в Западный Коннектикут.

– Передай мне один? – просит она, не отрывая глаз от дороги.

Я открываю промасленный бумажный пакет, лежащий у меня на коленях, и достаю мини-пончик в сахарной пудре, еще чуть теплый, хотя я забрала их у Дианы рано утром. Пожелание Рейчел. Как в старые добрые времена.

Она держит пончик двумя пальцами, и сахарная пудра осыпается ей на грудь, как снег. Рейчел даже не пытается ее смахнуть.

– М-м-м, – стонет она с набитым ртом, смакуя сливочное тесто. – Ничто не сравнится с «пау-до». – Она запихивает в рот оставшийся кусочек. – Я скучаю по тому местечку. – Хотя ее голос звучит бодро, Рейчел выглядит неважно. Кожа бледная, а густые волнистые волосы свисают тонкими плетями по спине. В глазах сосредоточенность, как у одержимого. Свитер чересчур мешковатый, и я не помню, чтобы она так одевалась в школьные годы. Рукава, траченные молью, усеяны дырочками.

– Можно задать тебе один вопрос? – спрашиваю я.

– Ты уже это сделала. – Ее губы кривятся в улыбке. – Валяй.

– Почему ты не в Корнелле? – Это то, о чем я хотела спросить ее с тех пор, как она пригласила меня к себе, в городскую квартиру, которая так далеко от университета, где она должна бы учиться на предпоследнем курсе. – Разве тебе не год остался?

– Я получила диплом экстерном. Даже на лето не уезжала оттуда. Сдавала по шесть курсов в семестр. Пахала, как проклятая. Это единственное, что меня отвлекало, не давая сойти с ума. – Она качает головой. – Но все знали. На меня смотрели так, будто это я – обвиняемая в убийстве. В общем, избежать этого дерьма не удалось и там. – Рейчел вздыхает и, облокачиваясь на оконный проем, подпирает голову ладонью. – Знаешь, ты – единственный человек, помимо Грэма, с кем я разговариваю за последние три года. Я имею в виду из тех, кто знал меня раньше, знал, какими мы были. Но теперь для всех, с кем я работаю, моих новых друзей, моей девушки Фриды – для них я просто Рейчел. Никто ни хрена не знает обо мне. – Она улыбается. – И это дает удивительное ощущение свободы.

– Тогда зачем? – недоумеваю я. – Зачем начинать все это заново? – На самом деле я хочу спросить: «Стоит ли оно того?»

– А что бы ты сделала? – отвечает она вопросом на вопрос. – Если весь твой родной город считает, что ты тоже в чем-то виновата, в чем угодно, только потому, что это твоя семья? Если вся твоя жизнь перевернута с ног на голову теми, кому ты доверяла больше всего на свете? От этого никуда не деться.

– Но ведь тогда все узнают, – говорю я. – Все новые люди в твоей жизни. Наверняка тебя покажут в новостях. – В оригинале статьи, которую я видела, ее имя не упоминалось, но если все подтвердится, если Грэм действительно невиновен, Рейчел окажется в центре всеобщего внимания.

Рейчел снова улыбается, но ее взгляд затуманивается.

– Он – мой маленький братик, – тихо говорит она. – У тебя ведь тоже младший брат?

Я киваю.

– Да.

– Ровесник Брайса, верно?

– Мм-хм.

– Игрок? – спрашивает она так, будто заранее знает ответ. Я киваю. – Что, если бы с ним случилось такое? Если бы твоего брата обвинили в том, что он убил кого-то, отнял чью-то жизнь? И если бы умер тот, кого ты хорошо знала, с кем проводила кучу времени, разве ты не страдала бы каждый день, оплакивая их обоих?

Тот, кто умер, потерян и для меня. Шайлы больше нет. Если бы Джаред совершил убийство… даже представить себе не могу, как бы я поступила. Я качаю головой.

– Если он говорит, что не делал этого, если экспертиза крови не лжет, тогда я хочу знать правду. Я хочу знать, кто виноват. И хочу, чтобы они заплатили за это. – Она крепко сжимает руль и вдавливает в пол педаль газа. – Мы уже почти приехали, – говорит она.

Последний отрезок пути – сплошь извилистые дороги и плохо обозначенные съезды. Мы преодолеваем его в молчании. Рейчел резко поворачивает налево, и в поле зрения появляется серая деревянная вывеска, почти скрытая занавесом из ветвей. Я с трудом различаю тусклые белые буквы: «ЮВЕНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ДАНБЕРИ». Интересно, кто еще заперт в этой глуши, изолирован от общества? Не за решеткой, но близко к этому.

Гравий и соль хрустят под колесами, и примерно через полмили мы приближаемся к сетчатому забору. Ворота открываются, как будто управляемые призрачным охранником, и я наклоняюсь вперед, вытягивая шею, чтобы рассмотреть, что там впереди. Когда мы съезжаем с еще одной узкой дорожки, перед нами открывается забетонированное пространство размером с футбольное поле, аккуратно размеченное белыми линиями. Парковка почти полностью забита «БМВ», «Мерседесами» и «Ауди». Повсюду развешаны четкие навигационные указатели.

ЗАЛ ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ, выведено крупными темно-синими буквами над стрелкой. ТЕРПЕНИЕ – ЭТО ДОБРОДЕТЕЛЬ, набрано курсивом на соседней вывеске.

– Тук-тук! Нужна помощь? – Возле моего окошка появляется улыбчивая женщина средних лет с обвисшими щеками и седеющими волосами, в комбинезоне цвета хаки. На ее бейдже значится: ВЕРОНИКА, СЛУЖБА ПРИЕМА ГОСТЕЙ.

Я перевожу взгляд на Рейчел, но она уже выходит из машины и направляется к женщине.

– Привет, Ви.