Сладких снов Рослунд Андерс

Чем быстрее шагал Гренс, тем явственнее становилась его хромота.

– Подожди, я мигом.

Неровный звук шагов по каменному полу – Пит слышал их довольно отчетливо.

– Я включил динамики. Сейчас в коридоре.

Шум на заднем плане стихал, пока скандинавские полицейские не остались одни.

– Начнем по порядку, Гренс. Первое – адрес, который я тебе передал. Теперь ты можешь переслать его американским коллегам. Преступник лежит здесь, на полу. Связанный по рукам и ногам. Второе – NAS, жесткие диски, или как там называется эта штука. Я до нее так и не добрался. Вырубил электричество в доме, но и это не помогло. Он успел нажать какую-то кнопку так, что черный ящик подпрыгнул.

– Кнопку?

Бирте переспросила шепотом, наклоняясь к телефону Гренса, хотя никто из коллег не мог их слышать, во всяком случае понять.

– Да, и…

– Подпрыгнул?

– Он нажал какую-то кнопку, и что-то загудело, а потом…

– Одну минутку, Хоффман. Гренс?

Бирте подняла голову, посмотрела на комиссара.

– Да?

– Я подумала о том парне, который помог тебе с Хоффманом.

– Билли?

– Ты знаешь его лучше, чем я. Можешь с ним связаться?

– Что, прямо сейчас?

– Немедленно. Трехсторонний звонок.

Эверт Гренс выбрал номер из папки «Контакты», понадеявшись, что его новый друг не спит. Его надежда оправдалась. Хотя в голосе Билли и чувствовалось напряжение, как будто он уже лег.

– Да?

– Билли, это Гренс. Со мной датский полицейский. Сейчас подключится еще один наш коллега. Он находится в Соединенных Штатах, рядом с компьютером, содержимое которого нам непременно нужно заполучить.

– Это дорого вам обойдется, комиссар. Три куска как минимум.

Бирте взяла телефон.

– Привет, Билли. «Датский полицейский» – это я и тоже кое-что понимаю в компьютерах. Не столько в самой системе, сколько в том, что и как в ней можно найти. А вот что касается системы… Судя по тому, что рассказывал о тебе Гренс, ты можешь меня на этот счет просветить. Но для начала прошу меня выслушать.

– Говорите.

Теперь в беседу пустили и Пита Хоффмана. Разговор снова стал трехсторонним.

– Опишите, что вы видели в комнате.

На какое-то мгновение показалось, что Пит отсоединился. В телефоне был слышен только сухой электрический треск.

– Ваш телефон, Хоффман. Мы вас не слышим.

– Я звоню со стационарного. Перебил весь трафик своим глушителем, мой мобильник тоже отключился.

Когда шипение глушителя стихло, голос Хоффмана зазвучал отчетливее.

– Итак, я видел стационарный компьютер. Он был соединен с черным ящиком, на котором мигали лампочки. И еще один ящик, чуть поменьше, подключен к четырем зеленым и синим цилиндрам, размером с миски для кошачьего корма. Когда он нажал кнопку на черном ящике, что-то вдруг загудело, запищало, а потом вся конструкция подпрыгнула.

Гренс и Бирте переглянулись. Треск в телефоне тем временем усилился, но они как будто все поняли верно.

– Билли?

Гренс поднес микрофон ближе к губам.

– Ты слышал?

– Мммм… Насколько я понял, речь идет о NAS, блоке питания, конденсаторах и спусковом устройстве. Я имею в виду кнопку, которую он нажал.

– Точно?

– Этот тип вычистил диски не совсем обычным способом. То, что видел ваш коллега, было размагничивающим устройством, а гудели заряженные конденсаторы, которые создавали магнитное поле.

– Уверен?

– Был у меня один… приятель… Ну да, можно сказать и так. Который немного подмухлевал со страховкой и очень не хотел за решетку. Ну, если бы какому-нибудь Эверту Гренсу пришло в голову до него докопаться. Так вот, в таких случаях это наилучший вариант решения проблемы. Готов спорить, что, если бы ваш коллега вскрыл меньший ящик, непременно нашел бы там пару жестких дисков, обмотанных кабелем. А конденсаторы работают как батарейки… Много энергии и высокое напряжение, но на очень короткое время. Потом надо подзаряжать. Если жесткий диск поместить в очень сильное магнитное поле, информация на нем стирается. То есть электромагнит убивает и жесткий диск, и все, что на нем. И «подпрыгивание» очень хорошо вписывается в такое объяснение.

– Черт бы его подрал!

Это закричала Бирте – слишком громко и пронзительно, чтобы могла выдержать телефонная электроника.

– Проклятье…

Голос усиливался эхом в стенах узкого коридора.

– Простите, но я… черт бы его подрал!

Она охрипла.

– Слишком поздно, Гренс. Все кончено.

– Кончено? Но Хоффман вырубил электричество, и…

– Все было кончено уже в тот момент, когда ящик с жестким диском подпрыгнул. Чтобы вычистить диск обычным способом, компьютеру требуется много часов. Но методом, который описал Билли, можно управиться в доли секунды.

Гренс мягко высвободил телефон из ее пальцев, положил себе на ладонь, заговорил:

– То есть, Бирте и Билли. Если я вас правильно понял, жесткие диски очищены.

Тут голос Билли зазвучал увереннее, как будто парень сидел на стуле, а теперь поднялся.

– Все намного хуже, комиссар. Они мертвы, насколько могут быть мертвы жесткие диски.

И Бирте, которая уже возвращалась к коллегам, ожидавшим в зале, вдруг обернулась.

– Ты еще не понял, Гренс? Все улики уничтожены. Теперь у нас против него ничего нет.

Лицо педофила опухло, посинело и кровоточило в разных местах. Один глаз у Оникса заплыл, но он подмигнул Питу другим – когда очнулся после следующего, уже не притворного, обморока. Возможно, Питу Хоффману показалось, но, стоя над Ониксом в темном коридоре, он видел, как разбитые губы педофила сложились в подобие улыбки.

Тикающий звук заряженных конденсаторов точно не был галлюцинацией, они оба его слышали. Слышали, как адская машина с жесткими дисками по ту сторону стальной двери стерла все ролики, фотографии и беседы педофилов в чате. Операция по удалению самого сердца «узкого круга» прошла успешно. Доказательства надругательств над детьми уничтожены.

– Ты насиловал собственную дочь!

Это кричала уже не Бирте, а Хоффман.

– Ты кормил ее из кошачьей миски!

Кричал и пинал лежавшего на полу Оникса.

– И теперь мы должны тебя отпустить? Только потому, что у нас нет доказательств?

Человек на полу улыбался.

– Только потому, что уже… слишком поздно?

Гренс и Бирте вернулись к коллегам, которые, все так же затаив дыхание, не сводили глаз с экранов. Говорить попросту было не о чем.

За время их недолгого отсутствия цифра на табло в верхней части стены, похожая на нумерацию электронной очереди в банке или аптеке, увеличилась: с «тройки» до «семерки» для Соединенных Штатов и с «четверки» до «пятерки» для Европы. Семь арестов в Калифорнии, Флориде, Техасе, Айдахо, Нью-Йорке, Нью-Джерси, Мичигане. Еще пять в Дании, Германии, Бельгии, Швейцарии, Англии. Еще один щиток, в правом верхнем углу, показывал количество спасенных детей. Цифра на нем выросла с семнадцати до двадцати семи.

Пит Хоффман прекратил пинать и кричать. Все равно это ничего не меняло и не могло утолить его ярости. Другое дело пистолет. Он еще раз ткнул дулом в ухмыляющееся лицо, пробурив новую дырку в тонкой коже. Раз уж все равно ничего нельзя сделать. Раз уж не получается наказать его иначе…

Пит и раньше убивал, чтобы выжить. Ты или я. Себя я люблю больше, чем тебя, поэтому выбираю последнее. Но теперь было нечто иное. Убить – чтобы другие получили возможность жить. Так это ощущалось.

Водительское сиденье в машине – идеальный пункт наблюдения за белым штакетником, окруженным ухоженными фруктовыми деревьями. За забором дом, куда уже начали прибывать патрульные машины. Пит дождался, пока женщины в полицейской форме не вывели на свет уличного фонаря тринадцатилетнюю девочку и ее младшего брата. Потом уехал. Той же дорогой, что и приезжал.

С головой, кишащей вполне контролируемыми мыслями. С успокоившимися нервами и управляемым телом. Циркулировавшая в крови химическая смесь наконец потеряла силу.

В прошлый раз, когда Пит преследовал велосипед с закрепленным в батарейном отсеке GPS-трекером, эта дистанция показалась ему очень большой. На самом деле всего ничего. Двадцать шесть километров – небольшая прогулка, если точно знать направление.

Дом на побережье тоже встретил его ярко разрисованными полицейскими машинами. Их здесь было даже больше, чем возле виллы Оникса. Обычные патрульные, чуть дальше фургоны криминалистической экспертизы. А еще дальше, на фоне моря, которое теперь представляло собой сплошную темноту, маячила пара более скромных автомобилей социальной службы.

Его остановили уже перед железными воротами. Долгая дискуссия, тщательная проверка документов на имя Карла Хансена, и вот Пит во дворе, заросшем сорной травой, а минуту спустя на кухне, в обществе высокого человека в гражданской одежде. Где-то здесь он оставил педофилов, называвших себя Мейером и Ленни.

Пит представился офицеру довольно высокого, судя по его поведению, ранга. Сказал, что это он вызвал полицию, и тот кивнул в сторону террасы.

– Мы нашли их там. Связанными, избитыми. Одного с собачьим поводком на шее.

– Возможно. Насколько я помню, именно там они и были, когда я вошел.

– Но звонок поступил от наших коллег из Скандинавии.

– Я растерялся. Не знал, куда звонить.

– Вы Хансен? Карл Хансен?

– Все верно.

– Гражданин Дании?

– Да.

– Случайно заглянули сюда и дошли до самой кухни?

– Я гулял. Там, на скалах. Турист. Здесь просто фантастическое побережье, особенно для того, кто вырос в других условиях. Такое ощущение, что ты один на целом свете. А потом я услышал крик и побежал сюда.

Криминалисты в латексных перчатках и с кисточками, обмакнутыми в похожую на сажу пудру, вежливо намекали, что офицер полиции и Хоффман мешают работать. Пришлось переместиться поближе к панорамному окну с видом на черную бездну. Тому самому, на которое еще несколько часов назад лидер педофилов указывал датскому гостю.

– Крики? Что за крики?

– Как будто… кто-то кричал от боли.

– Но их не просто избили, их страшно избили. Тяжкие телесные повреждения, так бы я это классифицировал.

Офицер полиции смотрел на Хоффмана. В его голосе не слышалось ни тени подозрительности, скорее сдержанное любопытство.

– Думаю, у нас есть все основания говорить о покушении на убийство. Хотя в конце концов ему и удалось остановиться. Лично я истолковал бы это примерно так.

– Возможно.

Теперь настала очередь Хоффмана ждать ответа полицейского.

– Ну а дети? Их вы видели?

Неужели Пит ошибся и то, что он принял за невинное любопытство, было прелюдией к обстоятельному допросу?

– Несмотря на весь этот беспорядок, – начал Хоффман, – насколько я успел заметить, дети все-таки были. И обходились с ними бесчеловечно. Думаю, тот, кто отделал тех двоих, спасал детей. Решил, что им нужна помощь. Звучит разумно, вам не кажется?

Хоффман напрягся, ждал. Наконец офицер соизволил согласиться и последовал кивок.

– Хорошо. Но как полицейский я все-таки должен поставить вопрос о степени насилия. Насколько это избиение было необходимо?

– Оно было необходимо, судя по тому, что я видел. Чтобы обезопасить девочек от дальнейших издевательств. Пока кто-нибудь, вроде меня, не заглянул бы в дом, случайно проходя мимо.

На этот раз прошло не так много времени, прежде чем полицейский пожал плечами.

– Что ж, и это звучит разумно…

Хоффману показалось даже, что мужчина ему подмигнул.

– …что они это заслужили, я имею в виду. И все-таки, для порядка, больше вы там никого не видели? Меня, как вы понимаете, интересует тот, кто это сделал.

– Нет, больше я никого не видел.

– А если мои коллеги с кисточками найдут здесь ваши отпечатки?

– Не удивлюсь. Я ведь был в доме, когда звонил вам.

– Вот ответ, которого я ожидал.

Криминалисты снова закружили угрожающе близко, и Хоффман с полицейским прошли дальше, в глубь дома, вдоль полосатой ленты, сигнализировавшей, что в этом месте все улики уже собраны.

Они приблизились к комнате, где из мебели стояла одна большая кровать, совсем недавно заваленная мягкими игрушками, а на стенах висели полки со специфическим реквизитом. Теперь «игрушки», и те, и эти, валялись на полу, покрытом пятнами засохшей крови.

– Я хотел спросить о девочках, – начал Хоффман.

– Да?

– Они еще здесь?

Он едва решился произнести это, потому что боялся получить ответ, которого не хотел слышать. Ленни и Мейер уже отбыли, каждый в направлении своей тюремной камеры, но позади дома стоял фургон социальной службы.

– Девочки здесь. Их увезут отсюда не раньше, чем они научатся в достаточной степени доверять окружающим. Не стоит торопить события. Мы ждем специалистов.

– Я хотел бы поговорить с девочками.

– Зачем?

– Мы перекинулись парой фраз, когда я был здесь в прошлый раз. Теперь я хотел бы повидать их и убедиться, что все в порядке.

В глубине участка обнаружился небольшой гостевой дом. Две спальни, уютная кухня и гостиная с телевизором и камином. Вид оттуда открывался еще лучше. Пара минут быстрой ходьбы, и Хоффман оказался бы в скалах, на берегу, обрывающемся в черную бездну моря.

Они сидели в доме, на простом диване, две напуганные девочки лет семи. Пит улыбнулся:

– Привет.

Он сразу заговорил по-шведски, обращаясь к той, чьи волосы были забраны в хвост. Это она остановила избиение Ленни.

– Как себя чувствуешь?

Линнея. Она не отвечала, но и не отворачивалась.

Хоффман оставался с девочками, пока социальные работники выжидали время для установления контакта. Время от времени они с Линнеей обменивались взглядами, и Хоффман ловил искорки понимания в глубине ее пустых глаз.

Он сфотографировал ее на мобильный, а позже, прогуливаясь в скалах у моря, отправил снимок Эверту Гренсу, сопроводив коротким комментарием: «Девочка с голубой бабочкой». Он знал, что комиссар поймет.

Какой приятный ветерок. И далеко-далеко в черноте моря – световые конусы проходящих мимо судов. Пит понятия не имел, как долго простоял вот так.

Здесь веяло покоем, но на душе было тревожно, несмотря на то что они взорвали круг педофилов и обезвредили около двадцати самых злостных извращенцев и насильников.

Несмотря на всех спасенных детей, говоривших на разных языках.

Несмотря на то что в конце концов он все-таки встретил Линнею, живую и невредимую.

Всего этого было бы вполне достаточно, чтобы больше ни о чем не тревожиться. Но покоя в душе Пит не чувствовал. Потому что не осталось ни малейшего шанса наказать по заслугам самого жестокого из них, Рона Дж. Тревиса, или Оникса, – создателя и главного организатора всего сообщества. Этот человек остался жив. Хоффман почти выстрелил – прицелился и снял ружье с предохранителя, но… так и не спустил курок. И теперь Тревис – после того как подлечится, наберется сил и выйдет из тюрьмы – постепенно начнет обзаводиться новыми единомышленниками.

Пит Хоффман подобрал плоский камень, который идеально лег в ладонь, и зашвырнул его в черную бездну. Он слышал, как голыш перескакивал со скалы на скалу, пока не упал в воду. Оставалось еще одно дело, прежде чем Пит сядет в машину и покинет эти места, чтобы больше никогда не возвращаться. Он должен позвонить Зофии. Пит понятия не имел, который час дома, все еще спят или дети уже ушли в школу. Просто давно не слышал ее голоса.

Возможно, стоит рассказать Зофии, чем окончилась его миссия. И то, что Линнея нашлась. Но извращенец, который сломал ей жизнь, скоро опять будет на свободе. Так или иначе, исход можно считать благополучным. Хотя и не настолько, насколько хотелось бы.

Что ж, иногда бывает и так.

Три часа спустя

Девочка с голубой бабочкой: это и в самом деле была она. Гренс вглядывался в печальные глаза, прямую линию носа, тонкие губы. Ямочки на щеках в точности такие, как на фотографиях трехлетней давности. Все на месте. Она даже стояла так, как тогда. Правая нога прямая, левая чуть согнута, руки опущены. Линнея из Стокгольма, теперь уже семилетняя, похороненная когда-то в пустом гробу.

Гренс зевнул, потянулся, впервые за долгое время почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой. Ему нравилось сидеть здесь, вдали от мигающих экранов и дотошных полицейских начальников, и смотреть на крыши Копенгагена с узкого балкона, где осенний ветер холодил лицо, заставляя забыть о боли.

Теперь ясно, что, по крайней мере, одна из пропавших девочек жива. Гренс засунул телефон в карман пиджака и достал фотографию, в которую до сих пор не решался как следует вглядеться. Несколько затемненная, она все же с достаточной резкостью представляла совсем другую девочку. Платье, косичка, глаза – она вполне могла оказаться той, кого Йенни в последний раз видела на парковке. Снимок Гренс обнаружил пару дней назад, когда открыл один из мейлов Лацци. Гренс до сих пор помнил, как его затрясло и как предательски закружилась голова.

Почти как сейчас, стоило только об этом вспомнить.

Альва? Неужели она?

Он уже тогда все решил. Как только критическая стадия операции минует и Хоффман пустится в обратный путь, Гренс свяжется с Йенни. Хоть она и настаивала на том, чтобы он оставил ее в покое. Одна Йенни могла сказать, насколько оправданы его надежды. Стоит ли идти по этому следу.

Дальше откладывать было некуда. Кульминационный момент давно позади, и Хоффман возвращается домой. Эверт Гренс позвонит ей, и плевать, что Йенни, как и Анни задолго до нее, навсегда ушла из его жизни.

Гренс просмотрел папку контактов в мобильнике. Потом поискал среди исходящих и входящих звонков. Йенни нигде не было. Неужели он забыл сохранить ее номер? Сам того не заметив, удалил его из всех списков. Может, хотел тем самым обезопасить себя, на случай, если однажды ночью все-таки не выдержит и позвонит, чем отпугнет ее окончательно?

Гренс часто спрашивал себя, куда она поехала с кладбища. Иногда, думая о Йенни, он ловил себя на том, что не помнит ее лица. Эту женщину будто подтерли ластиком. Как полицейский Гренс имел хорошую память на лица. Но чем чаще всплывало в голове имя Йенни, тем более неопределенным становился ее образ.

Даже если ее номера нет в телефоне, он непременно должен быть в его кабинете, в Крунуберге. Но звонить Свену или Вильсону – плохая идея. Они понятия не имели даже о его, Гренса, местонахождении, что уж говорить о Йенни.

Так или иначе, надо было что-то делать.

Срочно.

Теперь, когда он наконец собрался с духом первым выйти с ней на связь, рискуя получить отказ.

Сначала Гренс позвонил дежурному офицеру, но тот метался между перестрелкой в Руби и предполагаемым взрывным устройством в Сити и ничему другому не мог уделить ни минуты.

У Элизы Куэрта и новых временных сотрудников следственного отдела, имен которых Гренс так и не успел запомнить, оказались отключены телефоны. Автоответчики говорили о каком-то совещании, возможно, об одном и том же. Оставался Свен, но и он молчал. Хоть Гренс и набирал его три раза и насчитал в общей сложности двадцать семь сигналов.

Да, еще Эрик Вильсон, шеф. Последний шанс. Гренс надеялся, что обойдется без обсуждения его расписания и прочих организационных вопросов.

– Привет, это…

– Гренс? Неужели?

– Да, и я хотел попросить…

– Рад тебя слышать, как ты?

– Все в порядке. Я…

– Последняя неделя твоего отпуска. Где ты ее проводишь?

– Следую твоему совету, отдыхаю. Путешествую, если точнее.

– Путешествуешь?

– Я в Копенгагене. Карлсберг, кровяная колбаса и парк Тиволи.

– Колбаса, Тиволи… Я горжусь тобой, Эверт!

Комиссар Гренс не оставлял попыток перейти наконец к делу. Тем более что желание позвонить Йенни не пропало.

– Я ведь беспокою тебя не просто так. Мне нужна твоя помощь.

– Помощь?

– Не могу отыскать номер одной знакомой. Он должен быть где-то на моем столе.

Стол – именно там Вильсон должен был смотреть в первую очередь.

Послышался хруст бумаги, шорох перекладываемых с места на место увесистых кип. Шеф листал материалы расследований, застрявших на той или иной стадии.

– Нет, ничего такого не вижу.

– Уверен?

– Я просмотрел каждую бумажку, заглянул во все папки. Уверен.

– А в ящиках?

– Посмотреть на столе куда ни шло. Но рыться в чужих ящиках…

– Мне нужен этот номер, Эрик. И я далеко от своего кабинета. В Тиволи, среди каруселей.

– Эверт, ты скрытный человек. Намного более скрытный, чем другие. Именно поэтому соваться в твою личную жизнь…

– Вильсон.

– Да?

– Сунься, я разрешаю.

Три переполненных ящика с левой стороны стола. Они тяжело скрипели, когда Вильсон их выдвигал. Время от времени слышался грохот. Это падали на пол папки и бумажные кипы. Потом снова лязг – Вильсон задвигал ящики на место.

– Никакого номера, я уверен.

– Может, на полках? Или в нише возле дивана? На сейфе смотрел? Загляни в пластиковые конверты на внутренней стороне дверцы гардероба.

Эрик Вильсон положил телефон на стол микрофоном вниз, поэтому Гренс не мог больше направлять его поиски. До того момента, пока голос шефа снова не вернулся в трубку:

– Нет нигде. Ни на полках, ни в нише, ни в конвертах.

Гренс молчал.

– Ты слышишь, что я говорю, Эверт?

– Я слышу.

– Почему это для тебя так важно? Как это связано с твоим отпуском?

– Я все объясню. Пока, Эрик.

Ее номера не было ни в телефоне, ни в бумагах в его кабинете, где Гренс проводил большую часть времени. Вильсон не умел искать, как и сам Гренс. Комиссар перероет весь кабинет заново, как только вернется в Стокгольм. И все-таки сделает этот звонок.

Гренс поднялся, перегнулся через низкие балконные перила. Далеко внизу был внутренний двор управления датской полиции, весь выложенный камнем. Вот так же Гренс стоял на своем балконе, дома, и смотрел на асфальт Свеавеген. И все казалось возможным. Хочешь – наслаждайся и дальше свежим воздухом. А нет – попытайся взлететь. Воспарить над крышами. Или, что казалось более простым и потому соблазнительным, занеси ногу и прыгни в вечность.

Но Гренс не сделал ни того, ни другого. Вместо этого вернулся на табуретку за консервными банками, переполненными окурками, и открыл в телефоне файлы допросов датского «папы», его жены и девятилетней дочери Катрине. Чтобы продолжить прослушивание.

«Папа» все так же отрицал и не выказывал ни малейшего сочувствия по отношению к девочке, вне зависимости от того, как следователь формулировал вопросы. Реакция девочки на то, чему она подвергалась в родительском доме, оставалась все такой же неуловимой. Но не они сейчас интересовали комиссара. Скорее мама, с ее непостижимым стремлением контролировать каждый шаг дочери. Эта женщина столько лет посвятила уничтожению собственного ребенка. Почему она не отрицает своей вины, как это делает «папа»? Это было бы легче понять как способ самозащиты, примирения со своими действиями.

Гренс снова и снова прокручивал ее допрос. Вслушивался в голос человека, который был для него загадкой. То, что она акцентировала в речи. Паузы. Ее неуверенность. Убежденность. Страх и агрессия, отступления и атаки. Пока наконец не почувствовал, что мерзнет. И не от осеннего ветра, холод шел изнутри. Как и всегда, когда что-то не стыковалось и комиссар не мог взять в толк, что именно и почему.

И это что-то ныло, как застарелая рана, и не хотело отпускать, прежде чем Гренс не осмеливался заглянуть туда, куда в принципе заглянуть было невозможно, – в собственную душу.

Бирте он сказал, что хочет немного прогуляться, разогнать кровь по телу, потрепанному годами. И Гренс действительно прогулялся от полицейского управления до Вестре Фенгельсе. Добрых полчаса по улицам Копенгагена, к арке с воротами, выглядевшими как вход в замок сказочного короля.

Самая большая тюрьма Дании. Объяснения с охранниками, начиная с низшего ранга и до начальника, заняло больше времени, чем рассчитывал Гренс. И это скорее обрадовало комиссара, потому что из тюрьмы, в которую так нелегко проникнуть, выбраться наверняка еще труднее.

Его выручил полицейский из Нюкёбинг-Фальстер, которого Гренс, после долгого телефонного разговора, убедил-таки подъехать на место. Старый знакомый помог написать заявление и решительно встал на сторону Гренса. В итоге шведскому комиссару позволили провести экстренный допрос задержанной Дорте Хансен. Открылись тяжелые двери, ведущие в прогулочный сад и далее в мрачные тюремные коридоры.

Камера для посещений мало чем отличалась от тех, которые Гренс видел до сих пор: с матрасом в полиэтилене, простым столом, стульями и окошком за толстой решеткой. Женщина выглядела сломленной. В наручниках, ведомая двумя охранниками, она просеменила к столу. Бледное лицо, спутанные волосы, испуганные глаза смотрят в пол.

Гренс заверил стражей, что вполне справится без них. Допрос пройдет быстрее и эффективнее, если его оставят один на один с подозреваемой, а коллеги в форме подождут за закрытой дверью.

Комиссар вышел к автомату у входа в комнату для посещений и вернулся с двумя чашками кофе. Дорте молча взяла одну, выпила в один присест. Гренс предложил ей вторую, еще дымящуюся. Дорте осушила ее наполовину.

– Я слушал материалы допросов, – начал комиссар, – и кое-чего в них не понимаю.