Сладких снов Рослунд Андерс

– Отлично, потому что у меня все готово.

– Готово?

– Да, только что взломал. Можем посмотреть закодированные материалы.

Им потребовалось немало времени, чтобы, сидя бок о бок перед большими экранами, изучить хранившееся за секретной дверью. Потому что тот, кто называл себя Ониксом, спрятал там не только снимки, изготовленные собственноручно, и не только то, что ему присылали. В «облаке» хранились копии всех фотографий, которыми когда-либо обменивались в закрытом сообществе. Неудивительно поэтому, что в его файлах, согласно оглавлению, набралось в общей сложности восемьсот тысяч единиц детской порнографии.

Когда же на следующем этапе работы они рассортировали списки паролей к банковским счетам и каталогизировали счета-фактуры и квитанции со всего мира, было ясно, что перед ними твердо стоящая на ногах фирма.

Вся коммерческая деятельность Оникса и Ленни, продажа снимков и роликов предстала у них перед глазами. И комиссар мог навскидку оценить прибыльность – десятки миллионов долларов.

– Это же… Билли, даже не представляю, чем могу отблагодарить тебя за это.

– Доведите это дело до конца, комиссар.

– Боюсь, что… – Гренс улыбался. – Теперь мы видим, что все это действительно есть, но, Билли… боюсь, этого будет недостаточно.

– Недостаточно? Вы устали, комиссар, понимаю. Перелет из Дании… и все-таки… Вы что, сами не видите? Какие доказательства здесь еще могут быть нужны?

– Юридически этого недостаточно.

Билли поднялся. Тонкие руки, напоминающие два крыла, заметались перед монитором.

– Что вы такое говорите? Значит, мы зря трудились? Если этот подонок выйдет на свободу… вы ведь это имели в виду, комиссар?

– Я только хотел сказать, что справедливость и закон не всегда одно и то же. И что если мы добиваемся справедливости, нам придется немного схитрить, обмануть закон.

Но Билли продолжал размахивать руками. Он был слишком возмущен.

– Согласен, и… что это значит?

– Нам нужно сделать так, чтобы эти материалы были приняты в качестве доказательств на предстоящем судебном процессе. Мы с тобой неофициальные следователи, которых так легко заподозрить в подделке закодированных файлов. С тем, что мы имеем сейчас, это не составит проблемы для любого более-менее толкового адвоката.

Гренс смотрел на молодого человека. От гордости, которой только что сияло лицо Билли, ничего не осталось. Но Гренс не видел и растерянности. Только сосредоточенность и стремление действовать. Пожалуй, в тот момент Билли выглядел именно таким. Человеком, предпочитающим ночи напролет сидеть возле компьютера и решать чужие проблемы только ради того, чтобы иметь повод самому не выходить из комнаты. Тому, кто не нашел себя в обществе себе подобных, только и остается, что блуждать по лабиринтам цифровой вселенной.

– В таком случае, комиссар, будем брать пример с педофилов. Они сами поставили ловушку, в которую попались.

– То есть?

– Сделаем так, чтобы эти материалы оказались в руках американской полиции под видом анонимной наводки. Сообщение, которое столько раз отскакивало от одного IP-адреса к другому, что установить источник практически невозможно. И все это попадет к ним в первоначальном, закодированном виде. Дадим их компьютерным экспертам возможность немного поработать.

Эверт Гренс облегченно вздохнул. Идея Билли ему понравилась.

– А у них есть такие эксперты?

– Какие эксперты, комиссар?

– Ну, такие толковые, как ты?

Билли отвернулся, неожиданно смутившись. Он знал, что комиссар ему не льстит. Так звучала похвала в устах человека, который редко кого хвалит.

– Вам это кажется настолько маловероятным, комиссар?

Он снова посмотрел на Гренса. Смущения как не бывало.

– У них точно есть несколько таких сотрудников. И что самое интересное, мы побьем лидера его же оружием.

Оба они замолчали. Сидели и смотрели на экран, где все доказательства были как на ладони. Восемь тысяч снимков и роликов, целая галерея детской порнографии. Десятки миллионов долларов. Более чем достаточно, чтобы приговорить каждого из членов закрытого сообщества, начиная с неидентифицированного Редката, к высшей мере, как она определяется законом соответствующей страны.

– Ты вовсе не так плох, как о себе думаешь, Билли.

– Правда?

– Я имею в виду социализацию, умение ладить с другими людьми.

– Вы тоже, комиссар.

У них получилось. Они добрались до улик, в том числе и против лидера. Билли с Гренсом переглянулись. В глазах того и другого мелькнула улыбка.

Девять дней спустя

Зал международного терминала дышал ожиданием. Притихшие люди теснились и толкались, но без злобы и раздражения. Поминутно косились на двери, бесшумно расходившиеся перед очередным пассажиром с тяжелыми сумками и усталыми глазами.

Объятия, радость, слезы – за последние полчаса Эверт Гренс насмотрелся этого вдоволь. Аэропорт – котел самых противоречивых эмоций. Как и все подобные места, перевалочные пункты для путешествующих.

Но вот появились они. За спинами пожилой пары, отчаянно боровшейся со своим неуклюжим багажом, и группой мужчин в одинаковых деловых костюмах. Пит Хоффман и Линнея. Он нес небольшую сумку, положив другую руку на хрупкое плечо девочки. Слегка подталкивая ее, помогая пробираться сквозь толпу прибывших и встречающих.

Гренс помахал им, насколько это было возможно в такой тесноте, и снова смешался с толпой. Теперь уже почти спокойный. А когда они приблизились, он присел на корточки, чтобы заглянуть в глаза более взрослые, чем это обычно бывает у семилетних девочек.

– Привет. Меня зовут Эверт, и я полицейский. Я друг Пита и хочу тебе помочь.

Она смотрела на него, слушала, но не реагировала. Бледная. Угасшая.

– Ну и поскольку я полицейский, то должен…

– Говори с ней по-английски. Она помнит всего несколько шведских слов.

Хоффман посмотрел на комиссара и снова повернулся к девочке:

– Right, Linnea? English?[14]

Та кивнула, хотя далеко не сразу и очень осторожно. И Гренс понял: вместе со шведским ушло еще кое-что. Прошлое – именно поэтому она и выглядела такой угасшей. Так ей тогда было нужно, чтобы выжить.

– Okey, Linnea. I’m police officer and I…[15]

У Гренса не без труда получилось объясниться с ней на неуклюжем школьном английском. И все-таки это было ничто в сравнении с тем, что ему предстояло пройти с ее родителями. Они все еще не знали о ее прибытии. Гренс боялся обнадежить их понапрасну, потому что до последнего момента не мог исключить ошибки. Того, что девочка, летевшая с Хоффманом в самолете, была не Линнеей, которая возвращалась домой, чтобы начать новую жизнь. Или продолжить старую.

Комиссар предложил пойти в обход, через пресс-службу, чтобы купить по мороженому. Девочка посмотрела на Хоффмана и согласилась не раньше, чем дождалась его кивка. Кроме мороженого, они взяли конфет и пару бутылок прохладительных напитков.

На пути в Стокгольм Гренс не упустил возможности понаблюдать в зеркале заднего вида за девочкой, которая как будто не заметила этого, занятая шелестящими обертками и разноцветными леденцами, кусочки которых липли к ее зубам.

Она все еще выглядела опустошенной. Совершенно равнодушное лицо – ни злобы, ни радости. Бледная кожа, темные круги под глазами, тонкие, сухие губы. Волосы короче, чем в ролике трехлетней давности, снятом камерой наблюдения в супермаркете. Гренс задался вопросом: кто ее стриг? Не сама же она обкромсала себя ножницами?

Пару раз он пытался завязать разговор ни о чем, но его инициатива не была поддержана. И Гренс понимал почему. Потому что эта девочка, которая умела радоваться жизни, когда несколько лет назад разглядывала свое отражение в тостере, трогала подсвечник со стеариновыми свечками в супермаркете и нажимала пальцами на упаковки с мягкими салфетками, должна была оставить в прошлом все – и язык, и надежды, и мысли – только ради того, чтобы выжить.

При этом она не переставала бросать испуганные взгляды на Хоффмана, ища подтверждения каждому своему действию. Доверие, которым девочка прониклась к человеку, вызволившему ее из ада на земле, было поистине трогательным. За поразительно короткий срок агенту шведской полиции удалось завоевать любовь маленького человека, почти уничтоженного за несколько лет общения с извращенцами.

На Центральном вокзале она сломалась. Именно там Хоффман в последний раз повторил то, что пытался донести до нее все время долгого перелета. Что в Швеции их встретит его друг, которого звут Эверт Гренс и которому он, Пит, вполне доверяет. А когда они прибудут в город под названием Стокгольм, Линнея вернется домой, к родителям, и их с Хоффманом пути разойдутся. Девочка бросилась ему на шею, прижалась к груди и плакала, пока не иссякли слезы. Потребовалось немало усилий, чтобы привести ее в чувство.

И в этом Гренс понимал ее, как никто другой. Он ведь и сам никому не доверял, просто потому, что это делало жизнь проще. Откуда же было взяться доверию в душе этой малышки, после всего того, через что она прошла?

Что же касалось расследования, Эверту Гренсу и без того уже было в чем оправдываться перед шефом, и объяснения на тему, почему он незаконно использовал частное лицо в качестве агента, нисколько не облегчили бы положения. Пит Хоффман также не был заинтересован в огласке, которая могла привлечь к нему нежелательное внимание как полицейских, так и представителей криминального мира, с новыми предложениями.

В машине, наедине с девочкой, на Гренса навалилась тоска, ноющая и беспросветная. И боль внутри живота, в той точке, где обычно собирается отчаяние. Комиссар повернулся к Линнее. Улыбнулся как мог тепло. Он видел ее тревогу, ее горе. На сиденье она совсем сникла и как будто сделалась еще меньше.

Что она пережила и как ей это удалось? Отдавала ли она себе отчет в том, что ее ждет?

Помнит ли Линнея свою семью? До сих пор Гренс не задавался этим вопросом. В четыре года ее оторвали от матери. Что успело осесть в душе ребенка к тому времени? Какие переживания, образы, воспоминания? Что из этого сохранилось? Через пару минут он остановит машину и позвонит в дверь. Кого увидит перед собой девочка, родных людей или незнакомцев?

Она разволновалась еще больше, когда он остановил машину на обочине дороги и вышел. Требовался предварительный звонок. Ее нельзя было привезти вот так, без предупреждения. Нужно дать родителям время, чтобы не напугать малышку слишком бурными излияниями чувств.

Они ответили не сразу. Сначала трубку взял кто-то из детей, кто именно, Гренс так и не понял. Комиссар попросил позвать папу или маму, и стихающие в отдалении легкие шаги сменились более тяжелыми и медленными, приближающимися. В субботу утром, как он и рассчитывал, вся семья была в сборе.

Но голос в трубке звучал совсем не радостно. Папа девочки, с которым Гренс поссорился на похоронах. В тот раз отец Линнеи послал комиссара к черту и сейчас сделал то же самое примерно в той же формулировке, после чего положил трубку.

Гренс немедленно перезвонил, и теперь ответила мама. Такая же злая, но более медлительная, поэтому в паузах между словами, которыми женщина описывала ужасную участь полицейских, преследующих людей, вместо того чтобы их защищать, Гренсу удалось вкратце изложить суть дела.

Она замолчала. Позвала мужа сорвавшимся голосом. Мать Линнеи плакала, одновременно успокаивая детей, которые наперебой пытались выяснить, что случилось. Женщина снова и снова добивалась от Гренса подтверждения, что он говорит правду. И когда наконец поверила, заплакала еще сильнее. Потом спросила, когда их ждать. И когда комиссар ответил, что через полчаса, уронила трубку, оставив Гренса наедине с бесконечными, раздражающими гудками.

Когда комиссар вернулся к машине, девочка лежала на спине на заднем сиденье. Она все поняла, он увидел это сразу, даже не встречаясь с ней взглядом. Линнея больше не была такой угасшей и безжизненной, как раньше. Просто она ничего не чувствовала – ни восторга, ни страха. А когда ты не в состоянии понять, что тебя ждет, проще всего лечь и попытаться успокоиться.

Последний раз он был в этом доме теплым августовским вечером. Гидранты на зеленых лужайках словно пересмеивались, разбрызгивая воду. А выложенная каменной плиткой дорожка пестрела брошенными игрушками. Теперь же футбольные мячи и батуты заперты в сарае, а садовые деревья выглядят поникшими без листвы. Не говоря о том, что стало значительно холоднее.

Вот она неуверенно семенит по дорожке. Приближается к новому, чужому дому, в котором только одна комната хорошо ей знакома. Эверт Гренс следует за девочкой по пятам, в любой момент готовый поддержать, подхватить ее, если потребуется.

Когда она, долго простояв у двери, решается наконец приложить указательный палец к звонку, три пары детских ног барабанят по полу, приближаясь к двери с разных концов дома. Открывает Якоб, ее брат-близнец. Он обнимает ее, одновременно крепко и нежно, пока она не начинает отвечать ему тем же. По дому разносится громкий шепот:

– Ты жива, я всегда это знал.

Четырнадцать дней спустя

Еще один раз, последний.

Эверт Гренс переворачивал вверх дном ящики, вываливая на пол содержимое полок и шкафов, и перетряхивал разбросанные по всему кабинету папки, снова и снова. Он искал бумажку с ее контактными данными. Нельзя ведь сдаться так, сразу, без последней, окончательной попытки.

Еще раньше утром он прошелся по тем же спискам, что и вчера, и позавчера. Гренс проверял их каждый день после возвращения из Дании. Напрасно. В цифровом мире ее больше не существовало.

Может, ошибка в фамилии? Йенни Урибе, почти как его жена в девичестве, молодая женщина Анни Уриба, в которую он влюбился много лет назад и которая после пятиминутной церемонии в шведском посольстве в Париже – с двумя охранниками в качестве свидетелей – стала Анни Гренс. Всего одна буква, долго ли перепутать?

Может, поэтому он ее и не находит?

Крайне маловероятно, что в Швеции есть кто-то еще с таким именем и фамилией. Поэтому, даже если Йенни больше нет в актуальных списках – по причине переезда или смерти, – должны остаться хоть какие-то упоминания в документах. Скорее всего, Гренс правильно запомнил фамилию на слух, но пропустил какой-нибудь умляут или аксан, или как там еще называются эти точки, коронки и кружочки над буквами?

Непроверенными оставались еще два места – кладбище и архив в подвале полицейского здания. Именно там Гренс и встретил упоминание о ней, в материалах дела о пропаже девочки с уродливой бетонной парковки.

Гренс снова спустился в подвал. Проход 17, секция F, шестой ярус. Там были эти бумаги. В маленьком ящике, который так легко спустить на пол, балансируя на табуретке.

Теперь это место пустовало, как ни перемещал Гренс соседние ящики и коробки. Ее материалы исчезли. Или он опять что-то перепутал?

Гренс подошел к компьютеру. Залогинился на сервисе полиции округа Сити, ввел слова из разговора на кладбище с незнакомой женщиной: «пропала», «девочка», «Сёдермальм», «парковка», «платье», «коса». Набрал в поисковике, кликнул. Потом еще раз – ни единого совпадения.

Эверт Гренс чувствовал, что сходит с ума. Вдохнул, задержал дыхание, которое, наверное, так и не восстановилось бы, если бы он не запустил его снова. Итак, сначала пропали все свидетельства их с Йенни контактов. Потом он не обнаружил ее в списках, как официальных, так и не совсем. Наконец, не нашел на месте материалов дела с рапортами криминалистов и свидетельскими показаниями. И вот теперь еще архивный компьютер, из которого стерты любые упоминания как о Йенни, так и о ее дочери.

Кто-то работает, затирает следы. И этот «кто-то» здесь, в здании полиции.

Комиссар попытался подняться, но снова упал на стул. Ноги не слушались. Что, в конце концов, происходит? Почему он не находит того, что еще совсем недавно точно было здесь? Как так получилось, что человек оказался вычеркнут из жизни?

Оставалось еще одно место, и если Гренс поторопится – кто знает? – может, их пути снова пересекутся. Сегодня четверг, день, когда она навещает пустую могилу на Северном кладбище. Йенни ясно дала понять, что не намерена больше с ним общаться, и Гренс знает, как это бывает с людьми. Там, на скамейке, он предложил Йенни посмотреть фотографии, которые выудил из педофильского чата. Что, если Йенни все-таки узнает свою девочку? Если же Йенни, сразу поняв, зачем он здесь, развернется, как только его увидит – они ведь не встречались с того самого раза, когда пустой гроб Линнеи опустили в могилу, – Гренс догонит ее и уговорит. Ради Альвы, чье имя звучит почти как «Эльва». И чьей могилы на этот раз Гренс так и не смог найти, несмотря на дневной свет и упорные попытки.

Еще одна необъяснимая пропажа.

Он просидел там остаток дня. На шаткой парковой скамье, возле гравийной дорожки, окантованной выстроившимися в ряд фонарями и могильными памятниками. С фотографией в конверте, который ему так и не пришлось открыть.

Она так и не появилась. Другие приходили и уходили. Навещали могилы, сажали цветы, меняли те, что стояли в банках, на свежие. Убирали листву граблями, поливали, рыхлили землю и разговаривали с теми, кто уже не мог ответить.

Другие – но не Йенни. Образ которой, стоило Гренсу только попытаться его вспомнить, сразу поблек, словно подернулся туманом. Или она почувствовала, что он ее поджидает, и поэтому не пришла?

Поздним вечером комиссар вернулся в отделение. Открыл тяжелую дверь: всюду было темно и пусто. Только в комнате рядом с лифтом горел свет. Элиза Куэста, судя по звуку, что-то набирала на клавиатуре. Эверт Гренс прислушался и приоткрыл дверь.

– Можно?

Инспектор Элиза Куэста с ноутбуком на коленях сидела в углу, на чем-то, больше похожем на табуретку, чем на стул. Собственно, это и была табуретка. Ничего другого невозможно было бы втиснуть между пирамидами нераспакованных коробок.

– Вижу, у вас все как в прошлый раз, – сказал Гренс. – Тогда мне все-таки удалось сесть вон на тот ящик.

Комиссар помнил прошлое посещение и чувство, будто земля под ногами качнулась. Тем не менее он снова взгромоздился на набитую бумагами коробку, которая на этот раз показалась ему даже более устойчивой.

Он плохо представлял себе, с чего начать разговор.

– В общем… у меня вопрос, который может показаться вам странным…

– Интересно.

– В прошлый раз, когда я здесь был, когда мы…

– Гренс, я все помню. Это было глупостью с моей стороны. Я видела, в каком вы состоянии, и мне ни в коем случае не следовало к вам стучаться. Я знаю, что на вашем столе нераскрытых дел гораздо больше, чем отведенного на них рабочего времени. Но через месяц эту девочку должны были объявить мертвой, а я все еще не могла ее отпустить. И вот подумала, что, если дать вам взглянуть на эти материалы одним глазком, так сказать, последний шанс…

– Теперь я вас совсем не понимаю.

– То есть я была почти уверена, что вы не в состоянии воспринять ни слова из того, что я вам говорила. Тем не менее вы справились каким-то образом. За время своего отпуска, и вот… Линнея вернулась, она жива. Понятия не имею, как вам это удалось, но я благодарна вам за это, и вы даже не можете себе представить…

– Вы видели, в каком я состоянии?

– Да.

– Что это значит?

– Кажется, я уже тогда вам об этом сказала. Вы выглядели потерянным. Дезориентированным. Думаю, и это не будет преувеличением. Именно такое впечатление вы тогда производили. Поэтому я и предложила вам отправиться к Вильсону и взять отпуск. Но потом, когда вы, спустя месяц, несмотря ни на что вернулись сюда и заговорили о другой девочке, над могилой которой стоит белый крест и которой, тем не менее, мы тоже якобы должны заняться, это… В общем, это выглядело подозрительно. Тем не менее я рада, что ошиблась и что Вильсон все-таки отправил вас в отпуск, который вы использовали, чтобы распутать дело Линнеи.

– Месяц, вы сказали?

– Да.

– И «вернулся»?

– Да.

– Заговорил о другой девочке?

– Да.

– Ммм… Что-то здесь не так. Я не совсем вас понимаю. Может, это вы… дезориентированы?

– Оставалось совсем немного до объявления Линнеи мертвой, когда вы, Гренс, постучались в мой кабинет, чтобы рассказать о той девочке. Которой тоже было четыре года, когда она пропала. Я так и не поняла, кого вы имели в виду?

Головокружение. Оно ненадолго отпустило, но вернулось сегодня утром, а сейчас стало почти нестерпимым.

– Я имел в виду, как и сказал тогда, девочку, которую выкрали из машины на закрытой парковке и которая…

– Гренс, я не помню такого дела за все время, что проработала в полиции округа Сити. Никогда мы не расследовали пропажи ребенка, который был похищен с парковки или гаража. И у нас с вами никогда не было разговора о какой-то другой девочке. Только о Линнее и ее исчезновении из супермаркета. Повторюсь, я страшно рада, что вы разобрались с этим.

Гренс чудом не упал, лавируя между ящиками обратно к двери. Хоть и придерживался одной рукой за стенку, а другой за книжный шкаф. Он вообще не помнил, как потом добрался до кладбища. И сколько бродил между могилами в тусклом свете фонарей, напрасно высматривая белый крест с табличкой «Моя маленькая девочка».

Головокружение и беспокойные сны вернулись и стали снова изводить его. В Копенгагене Гренс не замечал всего этого – только адреналин и бьющая через край энергия. А теперь он до полуночи засиделся на парковой скамье и, только когда защебетали птицы, заметил наступление утра.

Гренс встал и пошел. Сначала к могиле Линнеи, из которой скоро должны были выкопать пустой гроб, потому что ни в нем, ни в могиле больше не было никакого смысла. Гренс отыскал ее именно там, где, по его представлениям, она и должна была быть. Здесь они с Йенни бросили по цветку в свежевырытую яму. Там, в церкви с арочными сводами, сидели среди скорбящих.

И все это точно было. Поэтому комиссар и направился сейчас туда, чтобы обрести хоть какую-то почву под ногами. Поэтому и обрадовался так, когда у входа столкнулся с тем самым священником, который служил тогда прощальную церемнию.

– Доброе утро.

– Доброе утро. Могу я вам чем-нибудь помочь? Или просто осматриваете окрестности? Решили побыть наедине с собой в тихом месте…

– Благодарю, я только загляну ненадолго.

– Добро пожаловать в Северную часовню. Если возникнут вопросы, я к вашим услугам.

Они вместе вошли в церковь и направились каждый в свою сторону. Пока наконец священник не оглянулся:

– Собственно, я вас узнал.

Эти слова, усиленные эхом в пустом здании, прозвучали как глас свыше.

– Да, недавно я был здесь на похоронах. Правда, уже не помню…

– Вы сидели где-то сзади, отдельно от остальных. Гроб без тела – такое даже у нас в диковинку. Поэтому, наверное, я и запомнил все в деталях.

Гренс кивнул, как будто вспомнил, и спустя некоторое время продолжил разговор.

– Простите, но…

Теперь он окликнул священника, и уже его голос, неожиданно громкий, заполнил все пространство зала.

– …у меня к вам еще один вопрос.

– Да?

Священник приблизился, всем своим видом давая понять, что слушает.

– Вы сказали, «сзади, отдельно от остальных». Вы имели в виду меня одного?

– Конечно. Вас одного.

– А женщина? Моих лет, темные короткие волосы…

– Вы сидели там один. И, как я уже говорил, отдельно от остальных. Поэтому, наверное, я вас и запомнил.

– Теперь я совсем ничего не понимаю.

Гренс опустился на жесткую деревянную скамью.

– Передние ряды были заполнены до последнего места. И там, на каменном возвышении, стоял гроб, окруженный свечами. Множество стеариновых свечей…

– Все так.

– А вон там, за небольшой ширмой, которой сейчас нет и которая несколько загораживала вид, сидел я.

– Да.

– Один?

– Да, только вы.

Когда священник, убедившись, что тема исчерпана, оставил его одного, Эверт Гренс лег на деревянную скамью и принялся разглядывать роспись на потолке. Только так и можно было не упасть. Комиссар оставался в таком положении час или два, пока, наконец, не решился вздремнуть. А потом сделал звонок, который только и мог прояснить ситуацию.

– Эверт?

Зофия ответила не сразу.

– Да, мне нужна твоя помощь.

– Это срочно? Я могла бы перезвонить позже. С удовольствием поболтала бы с тобой, особенно сейчас, когда Пит вернулся домой. Но урок скоро начнется, ученики уже заходят в кабинет.

Гренс прикрыл глаза:

– Это быстро, Зофия. Помнишь ту фотографию, которую ты показывала мне на кладбище? С «якобы похорон»? Возле могилы с пустым гробом Линнеи?

– Да.

– Где ты ее нашла?

– Увидела на… подожди, я ее даже сохранила.

Грохот на заднем плане. Царапающий звук, как будто выдвигают стулья. Ученики уже в кабинете.

– Вот, нашла. Так что тебя интересует?

– Если верить Эрику Вильсону, я там тоже где-то должен быть.

– Правда?

– Да, точно. Поэтому я тебе и звоню. Ты меня там видишь?

Она шикнула на учеников, и шум стих.

– Сейчас посмотрю. Все стоят в ряд, многие в черном, и… да, Вильсон прав. Ты здесь есть, на некотором отдалении от остальных.

– Кто-нибудь стоит рядом со мной?

– Рядом с тобой?

– Да, ты…

– Слушай, Эверт, сейчас я прекращаю разговор. Но я пришлю тебе ссылку. Сам посмотришь, окей?

Телефон сигнализировал о получении сообщения. Вот этот снимок. Гренс сам позаботился о том, чтобы он был сделан. Это о нем говорила Зофия той ночью на кладбище, и Вильсон тоже. Но сам Гренс никогда не видел его вблизи. Только теперь пригляделся. Просмотрел группу людей в черном, как это только что сделала Зофия, с левого конца до правого. Вот, это наверняка он, комиссар Гренс. Эверт Гренс поднес телефон к глазам. Коснулся экрана двумя пальцами, увеличил. Потом еще увеличил. Он был там, в нескольких метрах от остальных. Один.

Гренс побежал к парковой скамье возле могилы Анни. Он всегда сидел здесь. Все те годы, когда приходил ее навестить. Скамья была, это точно.

Пот медленно стекал каплями на лоб, быстро струился по спине. Скамья стояла, она не была плодом его воображения. А когда Гренс опустился на свое обычное место, смог ощутить неровности дощатого сиденья, потрогать пальцами облупившуюся краску. Вот здесь сидела Йенни, так похожая на Анни. Гренс помнил, как почти задремал и даже успокоился ненадолго, а потом мир словно содрогнулся. Оказалось – всего-навсего незнакомая женщина посягнула на скамейку, которую он до сих пор считал своей собственностью.

И все-таки что за дикое, непрекращающееся головокружение… Выходит, на похороны Линнеи он явился в компании… бестелесного призрака? А потом один на один разбирался с отцом Линнеи? Выходит, и на этой скамейке он тоже сидел тогда один и разговаривал сам с собой, потому что никакой женщины не существовало.

Не было никакой Йенни, которая так напоминала Анни. И никакой могилы с белым крестом и табличкой «Моя маленькая девочка». И это не он первый вошел тогда к Элизе Куэста, а совсем наоборот. Она постучалась к нему, чтобы рассказать о Линнее, которую должны были объявить мертвой. А потом этот разговор пробудил мысли о другой девочке, о которой Элиза Куэста вообще ничего не знает.

Комиссар не умел плакать. Пару раз после того, как вышел из детского возраста, – вот все, что у него до сих пор получилось. Но сейчас он разрыдался. Сначала осторожно и неуверенно, а потом внутри разбушевалась буря. Гренс вспомнил Хоффмана и то, как тот рыдал в туалете в Калифорнии и будто старался втянуть слезы обратно, но те не слушались. Именно так Гренс чувствовал себя в этот раз. Как будто то, что слишком долго ожидало своего часа, наконец прорвалось наружу.

То есть расследование пропажи девочки Альвы было инициировано исключительно в его голове. Неужели Гренс и в самом деле мог такое выдумать? В то время как другое расследование, то, которое действительно существовало и развязало его фантазию, если верить Элизе Куэста, вывело его на реальную девочку по имени Линнея и не менее реальное сообщество педофилов, из лап которых удалось вызволить стольких детей.

Он смотрел на белый крест, который все больше расплывался, потому что слезы не останавливались.

Но я стоял возле той могилы, которую Йенни продолжала навещать, несмотря на то что тела в гробу не было. Всего в нескольких рядах отсюда, почему я не могу ее найти?

«Моя маленькая девочка» – или она имела в виду мою девочку?

Мою маленькую девочку, которая пропала однажды, после того как ее вытащили из машины. И о которой я так и не поговорил с Анни.

Мою маленькую девочку, на чьих похоронах я не был, как и позже на похоронах ее матери, Анни.

Мою маленькую девочку, которая покоится где-то там, в мемориальной роще.

Месяц спустя

В первые дни после возвращения на службу Гренс избегал кабинета шефа. К кофейному автомату пробирался окольным путем, через черную лестницу, так же и обратно. Пока однажды утром он не застал Эрика Вильсона у себя в кабинете на вельветовом диване.

Засада, рано или поздно этого следовало ожидать. Разговора о том, чем занимался во время отпуска один из комиссаров следственного отдела, было не миновать. Крайне затруднительно сохранить в тайне то, что стало достоянием журналистов всего мира. О разоблачении международного педофильского сообщества сообщали все крупные газеты и телевизионные каналы как в Европе, так и в США. Волей-неволей пришлось вытаскивать на свет каждый несанкционированный начальством шаг, начиная с разговора на кухне Хоффмана и поездки в Копенгаген и Сан-Франциско. И Вильсон задействовал весь бюрократический талант, чтобы придать расследованию видимость законного действа – в рамках международной полицейской операции.

С тех пор прошло почти три недели. А увесистые кипы распечаток из разных педофильских чатов до сих пор громоздились на столе Гренса. Они мешали, отвлекали внимание, когда комиссар пытался взяться за что-нибудь другое, и не давали спать по ночам. И с этим, конечно, надо было что-то делать.

Отнести в архив. Просто уничтожить. Или отправить обратно, в управление датской полиции, чтобы дать им возможность пополнить свои архивы. Упаковать и отправить, прямо сейчас. Оставить наконец в прошлом расследование, которое никогда не будет завершено. Потому что и без этих двух девочек там остается один в принципе неразрешимый вопрос. Один из педофилов никогда не будет пойман. Некто Редкат, который, как и Оникс, прятался за плавающими IP-адресами.

Ну, а что если…

Стоит ли ворошить это дело перед окончательной сдачей в архив? Последняя попытка, почему бы и нет? Увидеть до сих пор неувиденное. Продумать непродуманное.

Больше некому.

Бирте давно была занята другими преступлениями в разных концах Дании. Время от времени она писала на почту, интересовалась, как дела. Гренсу было трудно дать правдивый, взвешенный ответ, поэтому иногда он не отвечал вовсе. Впутывать Билли он тем более не хотел. Как и в случае Хоффмана, не стоило лишний раз прибегать к помощи гражданских лиц.

В общем, так или иначе, оставался один Гренс. А вместе с ним и методы, далекие от цифровых технологий. Это ведь Гренс однажды в жаркий летний день запустил это расследование, когда сидел над увеличенными снимками, с лупой в одной руке и канцелярской замазкой в другой. И теперь, за неделю до Рождества, поставит в этом деле точку, перечитав каждую бумажную копию бесед в педофильском чате в свете обычной настольной лампы.

Две тысячи четыреста страниц – распечатки бесед за год. То, что удалось найти Бирте и что вращалось вокруг одной-единственной темы – насилия детей.

03–08–2019 04:09:36 Сообщение от 873118765: Моя дочь возвращается завтра в одиннадцать.

03–08–2019 04:10:10 Сообщение от 434876234: Знаю. Она такая стыдливая. Представляю, как будет выглядеть в том, что я ей послал.

03–08–2019 04:11:04 Сообщение от 873118765: О! Не могу дождаться.

Но последний раз ощущался так же, как и первый. Гренс, как и Бирте, неоднократно просматривал эти тексты. До сих пор, правда, не вычитывая из них больше необходимого минимума – того, что казалось достаточным для обвинительного приговора. И даже в том, что успевал прочитать, многого не видел. Механически «раскодировал» слова, связывал их в предложения и фразы, не особенно вникая в содержание.

Только теперь Гренс занялся этими распечатками всерьез. Вглядывался в цифры, IP-адреса, искал альтернативные варианты перевода текстов, в которых, как казалось до сих пор, не могло быть никакой двусмысленности. Искал речевые клише, маркеры индивидуальной манеры выражаться.

Больше всего времени Гренс посвятил страницам с пометкой «Предположительно Редкат», сделанной рукой Бирте. Сейчас комиссар изучал текст сообщения, в котором тот, кто называл себя Редкатом, поздравлял другого члена сообщества с одиннадцатилетием его дочери. Редкат писал о некоем подарке, который отправил девочке, и ждал взамен фотографий.

03–08–2019 04:11:43 Сообщение от 434876234: Обязательно сделайте фото. Может, ее последнее детское.

Эверта Гренса затрясло, как это часто бывало последнее время. Опыт нисколько не притупил его чувствительности. Привыкнуть не получалось, что бы там ни говорила Бирте.