Сладких снов Рослунд Андерс

Пит преодолел последние метры, отделявшие его от почтового ящика цилиндрической формы. Такие обычно открываются ключами. К этому должен подойти номер 26. Под адресом домовладения изящно выписаны заглавные буквы – Рон Дж. Тревис. В стороне, за низкими кустами, знакомый велосипед, прислоненный к садовому сараю.

Пит замедлил шаг, но продолжил идти по улице. Он остановился чуть поодаль, где тесно росли несколько деревьев.

Вдох – выдох – вдох – выдох – вдох – выдох.

Беспрерывный шум в голове не отпускал. Но Пит не мог больше ждать, он должен был вырваться из наркотического плена, сковавшего его по рукам и ногам.

Если бы он только мог вытянуться вверх здесь, за деревьями. Понаблюдать за домом, оставаясь при этом невидимым. Пит осматривал окружающие его деревья, выглядывая за ними кирпичный фасад. Взгляд скользил от комнаты к комнате, от гардины к гардине, пока не наткнулся на вытянутое подвальное окно.

Вот куда неплохо бы проникнуть. Глушитель лежал в футляре рядом с ножом. Пит пальцем выудил продолговатый кусочек пластика и закрепил его в расщелине между ветками. Радиус действия глушителя, по словам Стивен, был достаточно большим, чтобы охватить дом с такого расстояния. И Пит Хоффман побежал. Оказавшись возле цилиндрического почтового ящика и белого штакетника, он толкнул калитку, пригнувшись, проскользнул за угол дома и присел за мусорный бак. Если глушитель сработал, поймал частоту камер, на мониторы будет транслироваться только черный квадрат.

Когда Пит лезвием срезал замазку на раме подвального окна, вытащил плоскогубцами штифты, удерживавшие стекло на месте и вынул его из проема при помощи всасывающей пробки, сигнализация и в самом деле молчала.

В нос ударил слабый запах плесени. Какая духота…

Пит лег животом на цветочную клумбу, просунул голову в дыру, образовавшуюся на месте окна, оттолкнулся ногами и, с вытянутыми вперед руками, проскользнул в темноту.

Сюда проникал лишь слабый свет уличного фонаря. Именно поэтому Пит и увидел их с такой обескураживающей ясностью.

Глаза.

Те, что смотрели на него сейчас.

– Рон Дж. Тревис.

– Не сейчас, Гренс.

– Я только что получил эту фотографию. Вот, взгляни…

– Потом.

– Двухэтажная кирпичная вилла, белый забор. Обрати внимание на края фотографии, вот здесь. Похоже, тот, кто снимал, прятался за деревьями. И стоял совсем близко, метрах в пятнадцати от дома.

– Одну минуту, хорошо?

– Хоффман.

– Хоффман?

– Он прислал это на мой телефон тридцать секунд назад. Текст: «Рон Дж. Тревис. 26, Болфорд-стрит?» С вопросительным знаком.

Только теперь комиссару шведской полиции удалось привлечь ее внимание.

– Тревис и вопросительный знак?

– Именно.

Бирте вместе с другими участниками совещания стояла возле огромного экрана в душном конференц-зале. Она извинилась, попросив коллег из центра по борьбе с киберпреступлениями и таможни США посторониться, чтобы дать ей дорогу, и отвела Эверта Гренса в сторону.

– То есть ты хочешь сказать…

– Именно.

– …это может быть тот самый дом? И это его имя?

– Я хочу сказать, что охота еще не закончилась. Хоффман всего лишь скинул мне эти снимки.

Бирте уже сдалась. Приняла единственное неприемлемое для нее решение – потерять лидера, чтобы не потерять все.

– Но если это так, то…

И вот сейчас окошко приоткрылось. Затеплилась надежда, потому что их агент был у цели.

– Свяжись с местной полицией, Гренс. Дай им координаты, и…

– Нет.

– Делай, как я тебе говорю. Если, конечно, хочешь и дальше оставаться в этой комнате.

– Если мы пойдем на штурм сейчас, Бирте, если американская полиция появится возле этого дома… Ты сама знаешь, что тогда произойдет. Тогда мы точно не доберемся до содержимого его компьютера. Если Хоффман посчитал бы, что подкрепление сможет увеличить наши шансы, так бы прямо и написал об этом. Но он прислал мне то, что прислал. Поэтому подождем бить тревогу. Будем готовиться, приложив максимум усилий.

Они смотрели друг на друга. Долго и пристально, пока Бирте, наконец, не кивнула.

– Ты знаешь его лучше меня.

Гренс кивнул в ответ.

– Занимайся коллегами, Бирте. А я тем временем попробую выяснить, что стоит за именем Рон Дж. Тревис.

Бирте вернулась к гигантскому экрану, разделенному на двадцать окошек одинакового размера. Внизу каждого окошка маячил никнейм члена педофильского сообщества и его местонахождение. В левом верхнем – Леденец, Цюрих. Затем Грегориус, Антверпен. И далее до восемнадцатого (Королева Мэри, Колумбия) и девятнадцатого (Мариетта, Портленд) номеров. Последнее, двадцатое окошко оставалось черным. Его зарезервировали для Оникса.

– Осталось шестьдесят секунд.

Бирте с беспроводным микрофоном в руке обращалась к коллегам.

– Сорок пять секунд…

Она вела обратный отсчет, между тем как каждый из девятнадцати экранов жил своей жизнью. Девятнадцать окошек в другую реальность – девятнадцать камер, вмонтированных в шлемы полицейских, каждый из которых стоял впереди специально обученной оперативной группы.

– Тридцать секунд.

А здесь, в комнате, более душной, чем обычно, в другой части земного шара, замерли в ожидании шефы полицейских ведомств, говорившие на разных языках.

– …пятнадцать секунд.

Нетерпение почти достигло критической точки. Напряжение тоже. Сами того не замечая, наблюдатели раскачивались из стороны в сторону, в такт движениям, которые видели на экране.

– …пять, четыре, три, два, один…

Взгляды загорелись, как будто каждому из присутствующих не терпелось запрыгнуть в заэкранную реальность, чтобы с оружием в поднятой руке вместе с коллегами в форме штурмовать осажденные дома и квартиры.

– Ноль!

Но никто не сдвинулся с места, все только затаили дыхание. Между тем как происходящее на экране все больше напоминало кульминационный момент детективного фильма – тот самый, когда жизнь и жертвы, и преступника необратимо меняется.

Взгляды публики метались от окошка к окошку, драматизм нагнетался с каждой секундой. Одна из камер передавала захват большой виллы в одном из штатов Центральной Америки. Это окошко было пронумеровано цифрой 8. Гранд-Джакшен, судя по мерцающей внизу подписи.

Согласно информации, которую удалось раздобыть Бирте, женщина, выступавшая в сообществе под ником «Джеронимо», работала няней в одном доме, где, кроме хозяйских, проживали и ее дети. В момент штурма один из мальчиков лежал с ней в постели. Дама прижималась к голому телу, что, похоже, нисколько не смущало остальных детей, спавших в той же комнате. «Джеронимо» тоже выставляла в чате фотографии, демонстрировавшие, согласно выводам полицейских, особо изощренное и жестокое насилие. В этом с ней могли соперничать разве что сам Оникс и те, кто называл себя Редкат и Мастер.

Пока даму средних лет уводили в наручниках, внимание зрителей переключилось на окошко номер 11, где шла трансляция из города Сволле в восточных Нидерландах. Там мужчина, известный также под ником «Мария Антуанетта», завтракал с женой и тремя дочерьми, когда его привычная семейная жизнь разбилась вдребезги, разлетевшись на тысячи мелких осколков. Нечто подобное произошло с Хансенами, вторжение к которым послужило началом всей операции. Вот и здесь ошарашенного папу увели в тюремную камеру, а дочерей пригласили в специальное учреждение сотрудники социальной службы.

События в окошке под номером 14 развивались по другому сценарию. Там полицейские штурмовали темную квартиру в городке под названием Хартфорд, в штате Алабама близ границы с Флоридой. Когда вооруженная группа ворвалась в дом, принадлежащий, согласно предоставленной разведкой информации, некой Ингрид, один из педофилов, переписывавшийся с Карлом Хансеном, не стал оказывать сопротивления и вообще как будто никак не отреагировал.

Камера ходила ходуном, но зрители узнали главного героя ролика в высоком мужчине, одетом в облегающие шорты и рубашку с коротким рукавом. Джон Гектор Перейра – фактический владелец квартиры, арестованный всего два месяца назад по подозрению в жестоком обращении с четырьмя детьми и освобожденный за недостатком улик. При виде полиции он вставил себе в рот ружье и выстрелил.

На начальном этапе операции Гренс стоял позади участников совещания и наблюдал за их спинами с не меньшим интересом, чем за окошками на большом экране. Примерно в тот момент, когда камера, вмонтированная в полицейский шлем, приблизилась к простреленной голове Перейры, одна из зрительниц обернулась, высматривая комиссара. Бирте. Ни она, ни Гренс не произнесли ни слова, но оба прекрасно поняли друг друга. Бирте молча спросила, есть ли вести от Хоффмана, и Гренс, так же молча, ответил, что нет.

Следующий ее вопрос, заданный тем же способом, состоял в том, насколько вероятно, что и за Хоффманом тоже следят. На это Гренс ответил, что и сам думал об этом и что да, риск, к сожалению, достаточно велик. И тогда Бирте спросила, каковы шансы Хоффмана завершить свою миссию, если он все-таки будет разоблачен. И здесь Гренс ее успокоил, потому что на основании опыта работы с Хоффманом мог смело утверждать, что этот человек способен выпутаться из любой передряги.

Гренс утаил от Бирте, что Хоффмана накачали наркотиками и поэтому его разоблачение будет равносильно проигранной битве.

Полному и окончательному провалу.

Но затхлый запах плесени был не менее реальным, чем твердый, холодный пол. И темнота. А глаза? Большие, блестящие, они отражали блуждающий во мраке свет.

И продолжали глядеть на Хоффмана.

Он поднялся. Глаза не исчезли. Напротив, их стало больше. Наркотики – все это не более чем галлюцинации.

Пит сделал шаг вперед, но к глазам не приблизился. Потому что в тот самый момент они от него отдалились.

Но что если они все-таки не игра моего воображения?

Пит сделал еще один шаг.

В таком случае я разоблачен. И это значит…

Но тут он увидел их и понял, что все действительно происходит на самом деле. Но эти глаза не преследовали его, скорее прятались. И выглядели очень испуганными.

Хоффман приблизился еще на шаг, потом еще. В слабом свете, проникавшем в подвал снаружи, обозначилась худенькая фигурка и… детское лицо. Девочка. Пит смотрел на нее. Неужели это она, дочь лидера? Тринадцатилетняя и слишком старая для сексуальных извращений – та, которую Оникс собирался заменить кем-нибудь помоложе?

Или их здесь две?

Пит пересчитал глаза. Похоже, больше. Сколько же? Десять? Двенадцать? Шесть? Восемь? Голова пошла кругом. Пит посмотрел вниз, потом вверх. Четыре? Снова вниз – вверх. Да, четыре. Теперь он точно видел всего две пары глаз. Двое детей. Здесь, в подвале. В темноте.

Вот уже во второй раз за последние два часа он воочию наблюдал жертв насилия. Оставалось сделать последний шаг, и Пит осторожно, чтобы никого не напугать, переставил ноги.

И в следующий момент содрогнулся сам от громкого звука. Что-то металлическое задребезжало у него под ногами. Отскочило от стены.

Я пробовал с разными мисками, как с собачьими, так и с кошачьими. Металлическими, пластиковыми, разных цветов и размеров. И когда нашел наконец то, что нужно, картинка стала идеальной. Миска металлическая, несколько меньше, чем другие.

У того, кто называл себя Оникс, был приятный голос. И он призывал мир признать любовь между ребенком и взрослым. Примерно как сам ребенок, будучи достаточно голоден, признает еду, которую ему предлагают в кошачьей миске.

Это на нее Хоффман случайно наступил. На миску, которая наделала много шума, когда отлетела в сторону.

– Линда?

Наверху что-то зашевелилось.

– Грег?

Дверь в подвал открылась.

– Это вы уронили миску с едой?

Шаги – кто-то спускался по лестнице.

– Отвечайте!

Пит Хоффман узнал голос. Только интонации были другие – ни намека на светскую любезность.

– Линда? Это ты сделала?

– Нет.

– Грег? Даю вам последний шанс.

– Это не мы.

– Никогда не ври мне.

Дверь снова закрылась.

Никогда не ври мне. А Хоффман успел подумать, что с такой координацией долго не продержится. Что он почти разоблачен.

Разумеется, он не знал, что происходит там, наверху. Но строил догадки. Верные, как оказалось. Пит Хоффман понял все, как только элегантный, спортивный мужчина, называвший себя Ониксом, запер дверь в подвал. Линда и Грег никогда не лгали. И если миску опрокинули не они, это сделал кто-то другой, кто плохо представляет себе помещение, в котором находится. И натыкается на разные предметы в темноте.

Поэтому Оникс опустил ключ от подвала в карман и побежал, хотя кабинет находился всего в трех дверях дальше по коридору. К компьютеру и мониторам, подключенным к двенадцати камерам слежения, половина которых наблюдала за домом на побережье, откуда Оникс с час назад приехал на велосипеде.

С них он и начал. А именно с той, которая была вмонтирована в глаз одной из плюшевых игрушек в комнате с большой кроватью. Изображение оказалось перевернуто. Кроме того, съемка производилась снизу вверх, как будто камера лежала на полу. Как будто кто-то сбросил игрушку с кровати, да так и не поднял. Хотя они всегда были осторожны с этим. Следили, чтобы именно эта игрушка всегда оставалась в правильном положении, при котором глазок камеры наилучшим образом документирует происходящее.

Похоже, кто-то устроил в комнате настоящий погром. Полка висела на одном шурупе в вертикальном положении. Ковер на полу был забрызган чем-то бурым, такие же пятна были на обоях. Оникс изменил масштаб, после чего окончательно убедился, что это засохшая кровь.

Он прокрутил запись назад. Примерно до того места, когда зашел за дом (вне зоны досягаемости камер), сел на велосипед и уехал.

То, что он увидел, объяснило все.

Лацци, послушного и накачанного наркотиками, ввели в комнату с ожидающими девочками. Мейер и Ленни крепко держали его под руки. Теперь им предстояло раздеть «датского друга». Все шло по плану вплоть до того момента, когда Лацци удалось освободиться. Он ударил Мейера кулаком в лицо. Потом еще и еще. Забрызгал кровью всю комнату. И при этом никто не кричал – ни Мейер от боли, ни Лацци от ярости. Один Ленни подал голос, но и его заставил замолчать собачий поводок.

Красная шея. Налитые кровью глаза. Вот Лацци тащит тяжелое тело по деревянному полу. Удавка затягивается все сильнее, и в этот момент кто-то кричит. Но это не Ленни. Одна из девочек, причем на иностранном языке.

Отчаяние – вот что Оникс понял из ее крика. Она как будто о чем-то умоляет.

Вот они смотрят друг на друга – тот, кто бил, и та, которая кричала. Они как будто друг друга поняли. Вот Лацци ослабляет хватку, – похоже, неосознанно. Удавка повисает на шее Ленни.

Тот, кто называл себя Ониксом, продолжает смотреть. Доходит по того места, где Ленни делает первый вдох и прокашливается, и останавливает запись.

Увиденного достаточно, чтобы понять, что произошло.

Лидер педофилов оставался в кабинете. Только переключил компьютер на камеры, наблюдающие за домом, в котором сейчас находился. И начал с внешней, вмонтированной в переднюю стену дома.

Грязно-белый штакетник, виноградные листья цвета изумрудного мха, ярко-красный почтовый ящик, серый пятнистый асфальт тротуара – все поглотила чернота. Оникс переключился на камеру на противоположной стене – и там то же самое. В боковых камерах сплошная непроглядная ночь.

То есть вторжению подверглась не только вилла на побережье. Кто-то вывел из строя все камеры и в его доме, и вокруг.

И этот «кто-то» был сейчас здесь, совсем рядом.

Пит Хоффман включил фонарик на мобильнике, и детские фигурки отпрянули, слились в одну, спрятали лица. Они привыкли к темноте, но не к незнакомым людям.

– Я друг, – прошептал Хоффман. – Не бойтесь.

Он прошел мимо них к скрипучей деревянной лестнице, подергал за дверную ручку – заперто.

Все как он и думал.

– Возьмите подушки.

Пит медлил. Ждал, пока они осмелятся взглянуть на него.

– Прижмите их к ушам.

Он закрыл ладонями свои уши, чтобы показать.

– Вот так.

Пит заметил их незамысловатые постели вдоль подвальной стены – тонкие матрасы с тонкими подушками, которые теперь защищали их уши.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Он выстрелил.

В тот момент, когда он решил стрелять, все закончилось. Только ради того, чтобы начаться заново. Тишина, темнота и снующие в ней фигуры – ничего этого больше не было. Только охота – тревога и полная боевая готовность.

Пит выстрелил еще раз. Потом еще.

После третьего выстрела замок наконец поддался.

Если он обнаружит меня только теперь. Если кошачьей миски было недостаточно. Если подлец так и не понял, что в его дом вломились…

Тогда не все потеряно.

Пит Хоффман толкнул старую дверь и оказался в доме, где до того никогда не был. Обшарил глазами стены, которые видел впервые. Он находился в коридоре. С левой стороны была вешалка, подставка для обуви и туалет. С правой – пять комнат первого этажа. Из-за одной двери, примерно средней по правую сторону коридора, лился мягкий электрический свет.

Пит с новой силой почувствовал неуклюжесть своего тела, напичканного наркотиками. Но самое страшное уже произошло. Одного взгляда в освещенную комнату оказалось достаточно, чтобы понять это.

– Ты…

Лидер был там. Оникс, он же Рон Дж. Тревис.

– …стой!

Сидел перед стационарным компьютером, подключенным к… собственно, что это могло быть?

NAS, о котором говорила Бирте? Перед компьютером стоял черный ящик с мигающими лампочками. За ним Пит увидел еще один ящик, соединенный с четырьмя зелеными и синими цилиндрами, каждый размером с кошачью миску.

Пит Хоффман понятия не имел, что это значит. Зато Оникс все сообразил, как только открылась подвальная дверь.

– Прекрати немедленно! – закричал Хоффман по-английски.

Всего два шага отделяли Пита от письменного стола и человека, который так хорошо выглядел и приятно выражался, но держал двоих своих детей запертыми в подвале с кошачьей миской.

Тот обернулся, чувствуя дуло направленного на него пистолета, и удивленно смотрел на Хоффмана. Точнее, на Карла Хансена, лицо которого сохранило лишь половину носа и только часть маскировочного грима.

Оникс нажал кнопку на черном ящике, и что-то загудело.

– Что здесь…

Дуло пистолета прижалось к голове улыбающегося человека.

– …происходит?

Ответа Оникс не дождался. Черный металл давил все сильнее, как будто зарываясь в мягкую, загорелую кожу. По виску струилась кровь.

Наконец, после долгого молчания, лидер отреагировал, и его английский взял первоначальный взвешенный тон. Как будто и не было двух измученных детей в подвале.

– И не подумаю, – ответил Оникс. – Плевать я хотел на твои угрозы. Кто бы ты ни был, выдающий себя за Лацци. И что ты сейчас думаешь делать? Пристрелить меня? Не думаю, что это увеличит твои шансы…

В этот момент ящик подскочил, а монитор погас.

– …восстановить то, что только что было уничтожено.

Тишина. Пит вслушивался в нее, потому что это было единственное, что осталось после того как закодированное содержимое диска стало окончательно недосягаемым. А потом со всей нечеловеческой силой, которую вдохнули в него наркотики, схватил ухмыляющегося педофила и поволок за собой – прочь от безжизненного экрана и вон из комнаты. Ярость омрачила рассудок Пита, поэтому он не заметил, как Оникс, на пути к коридору, умудрился схватиться за ручку и захлопнуть дверь.

Теперь от жестких дисков Хоффмана отделяла, помимо прочего, пуленепробиваемая металлическая преграда с кодовым замком. Между тем как доказательства, ради которых он сюда явился, обратились в ничто.

Угроза. Насилие. Страх. Этими инструментами Пит Хоффман наловчился владеть в совершенстве. Будучи правильно использованными, они всегда приводили его к цели. В общей сложности Пит выпустил в бронированную дверь пять пуль. Раздвинул челюсти Оникса, прижал пистолет к верхнему небу и снял с предохранителя. Ударил кулаком в лицо.

Негодяй только рассмеялся. Хоффман бросил его истекать кровью на полу. Если еще пару дней назад комиссар Гренс слышал тиканье секунд, то теперь агент шведской полиции чувствовал, как с каждым мгновением уходят в небытие хранившиеся на цифровых носителях важные доказательства.

В ушах отдавался эхом недавний разговор в доме на побережье. Пит продолжал слышать его, все еще ничего не понимая. Особенно мысль Оникса о том, что дети не чувствуют по-настоящему, а только воображают, что чувствуют. Мы лишь сдерживаем их фантазии. Помогаем переформатировать мышление.

В отчаянии Пит продолжал стрелять в пуленепробиваемую дверь. Кричал, пинал лежавшего под его ногами человека, который только смеялся.

– Код! Код от двери!

Выдернуть все кабели – так говорила Бирте. Те самые, которые сейчас были вне досягаемости.

– Дай мне чертов код!

Пит опустился на пол, наклонился к ухмыляющемуся лицу. На Оникса обрушился шквал ударов. Пит так и не понял, они получились слишком слабыми или слишком сильными. Похоже, все-таки второе, если изо рта Оникса выпало несколько зубов, после чего он потерял сознание. Теперь все точно было кончено.

Дыхание стало учащенным. Пит растерянно озирался в пространстве чужого дома. Тяжелое от наркотиков тело и пустота внутри. И вдруг… в дальнем конце коридора замаячило нечто, что могло бы стать решением.

Пит поднялся и побежал. Глаза его не обманули. За серой пластиковой дверцей был электрический шкаф. Пит пропустил верхние ряды красных и зеленых кнопок и светящихся диодов и маленькие серые рычажки посередине. Его интересовал рычажок большего размера, в самом низу – главный рубильник. Опустив его, Пит услышал щелчок, после чего свет в доме погас.

Погруженный в темноту дом. И в нем жесткие диски, с которых больше не стиралась информация. Между тем как комнаты, кладовая, гардеробы, лестницы и переходы оставались все такими же незнакомыми.

Пит Хоффман попытался сориентироваться в коридоре, где в темноте все уменшилось, как будто сжалось. Фонарик на мобильнике высветил проход вдоль обклеенной обоями стены и толстый ковер на полу, по которому он и вернулся к запертой комнате, и…

Педофила Оникса на полу не было.

Проклятье.

Похоже, наркотики не только забрали физическую силу, но и порядком замутили Питу сознание. Он оставил лежать без присмотра человека, которого избил до обморочного состояния. Или же тот притворился? В таком случае у Оникса в своем доме были все преимущества перед непутевым вторженцем.

Пит сделал все возможное, чтобы спасти жесткий диск с доказательствами, но упустил самого преступника, предоставив ему шанс поступить с диском по своему усмотрению.

Хоффман озирался в темноте. Тот, кто называл себя Ониксом, мог прятаться где угодно, за ним или перед ним. Все это невозможно было разглядеть в тусклом свете, который просачивался снаружи. Проще было услышать, и слева от него действительно что-то задвигалось. И задышало, захрипело, закашляло – с правой.

Чушь. Игра воображения.

В таких домах всегда что-то скрипит, трещит и клацает. Они, словно живые существа, способны издавать звуки. Но вдруг все стихло. И тут раздался металлический щелчок, который Пит узнал сразу.

Кто-то заряжал полуавтоматический дробовик.

Пит, со светящимся телефоном в руке, был идеальной мишенью. Еще секунда – и световая кегля посреди темноты станет его смертью.

Пит Хоффман давно понял, что паника – первое, чего не может позволить себе секретный агент во время работы. Паника контрпродуктивна, опасна для жизни. Паника – лучший друг врага. Но она была единственным, что Пит сейчас чувствовал. В панике он выключил фонарик на телефоне. В панике опустился на корточки, попятился.

Страх, до головокружения. Пит чуть не потерял равновесие. Наркотический коктейль продолжал циркулировать в его крови и сделал Хоффмана таким уязвимым. Между тем как Оникс был где-то здесь, в темноте.

Незаконное вторжение – так это назовут позже. Оникс может убить Пита выстрелом в голову, американские законы на его стороне. А после установления личности преступника – Пита Хоффмана, гражданина другой страны, приговоренного к тюремному сроку за действия насильственного характера, – педофил сможет спокойно продолжать свой прибыльный бизнес. Соседи будут восхвалять Оникса за то, что он сумел защитить свой дом от незаконного вторжения.

Хоффман замер на месте. Стал ждать.

Видит ли он меня? Знает ли, где я?

Вслушивался, стараясь уловить каждый звук.

Теперь он совсем близко. Дышит.

Их разделяло четыре, самое большее пять метров. И ничего, кроме темноты.

Слишком далеко, чтобы бороться, и без всякой возможности приблизиться хоть чуть-чуть.

Одно неосторожное движение, легкий, царапающий звук, и… как быстро все может закончиться.

Между тем темнота медленно рассасывалась. Сетчатка, зрачки, нервы переключились в новый режим работы, приспособились к ситуации. Хоффман увидел силуэт: голова мужчины, руки, ноги. И в руках ружье. Но не один Хоффман замер в ожидании. Оникс тоже застыл, высматривая злоумышленника. Потом что-то заскрипело. Послышались осторожные шаги. Не педофила, который по-прежнему стоял на месте. Кто-то двигался за спиной мужчины с дробовиком. Где-то там мелькала еще одна фигура. Его тринадцатилетняя дочь. Должно быть, выбралась из подвала, пока двое мужчин были заняты преследованием друг друга.

И Хоффман вдруг понял – Оникс, который не видит девочки, может принять ее за него, Пита Хоффмана.

Именно это и произошло. Лидер педофилов резко обернулся и, наверное, не успел расслышать ее осторожного вопроса: «Папа, у нас свет…», потому что конец фразы заглушил звук выстрела.

Как только все стихло, спусковой крючок вернулся в исходное положение и патрон выпал из магазина, Пит, упершись ступнями в пол, оттолкнулся и изо всех сил бросился вперед, на силуэт, который был ближе. Будучи застигнутым врасплох, педофил развернулся не в том направлении. Оружие вывалилось у него из рук, продолжая выпускать пули. Хоффман подхватил дробовик, несколько раз ударил Оникса прикладом по лбу и темени и только потом кинулся к девочке, лежавшей на полу лицом вниз. К ребенку, которого следовало заменить, потому что он обесценился с возрастом. Но который спас Питу жизнь и навсегда изменил дальнейшую судьбу отца.

Пит Хоффман обнял девочку, погладил ее по голове и щекам. Она плакала. Приглушенные рыдания, слезы, которые она будто пыталась втянуть обратно, все отчаяннее, сильнее прижимаясь к его груди, привыкшая к тому, что ее никто не должен слышать.

Всего тринадцать лет, и такое одиночество.

«Папа» промахнулся. Раны – на виду и скрытые от глаз – имели другое происхождение.

Хоффману захотелось обнять ее, прошептать, что все будет хорошо, но это был бы самообман и не более. Потому что этой девочке, входившей в возраст молодой женщины, никогда уже не было суждено жить полноценной жизнью. Доверием к миру можно проникнуться только в детстве, и это вряд ли удастся наверстать.

– Гренс?

– Подожди минутку. Мне нужно выйти. В этой комнате слишком много людей, экранов, никакой вентиляции и…

– Я взял его.

Что-то стукнуло, потом еще раз. Комиссар криминальной полиции стоял в душном конференц-зале, на последнем этаже здания полицейского управления в Копенгагене. И судя по звукам, только что несколько раз выронил из рук телефон.

– Минутку… ты… на полу? И… говоришь, взял его?

– Да.

– Он не ранен?

– Без сознания.

– Пит… Если бы ты только знал. Ты спасаешь не только тех, над кем он издевается. Вся операция держится на доказательствах, которые хранятся в его компьютере. Видел бы ты… Мы следим за тем, как их берут, одного за другим. И увозят в разных направлениях полицейские разных стран.

– Кстати, о доказательствах, – перебил Гренса Пит. – Что-то произошло с его жесткими дисками.

Комиссар держал телефон в руке, но не отвечал.

– Гренс? Ты меня слышишь? Что-то…

– Я только схожу за Бирте.