Сладких снов Рослунд Андерс
Поэтому, когда в один из редких моментов прорыва в реальность Питу удалось наконец высвободиться и двинуть Мейеру кулаком промеж глаз, в этот удар сама собой вложилась вся отмеренная Питу от природы сила. Вся, на какую он только был способен.
Сработал инстинкт самосохранения – в ту секунду, когда Хоффману угрожало новое нападение. Поэтому он был удивлен, когда по лицу немецкого педофила заструилась кровь, – как действенностью удара, так и тем, что хлынувшая жидкость и в самом деле оказалась красной, а не черной, как сажа.
Пит продолжал бить вслепую и уже не мог остановиться. Удары сыпались один за другим – на голову, шею, плечи Мейера. Но эти ужасные, душераздирающие крики исходили от кого-то другого. Похоже, все-таки от Ленни.
Шокированный происходящим, Ленни отступил назад, вместо того чтобы броситься на помощь другу, лицо которого никогда больше не будет прежним.
– Что же ты не смеешься, Ленни?
Но Ленни только дрожал, парализованный ужасом, как будто впервые в жизни столкнулся с физическим насилием.
– Смейся же, черт!
Взгляд Хоффмана упал на полку с сексуальным реквизитом, и рука сама потянулась за собачьим поводком. На какое-то время Пит потерял равновесие, ударился об угол полки и почувствовал, как разорвался носовой протез.
– Вы ведь делали это с детьми, так?
Ленни успел добежать до порога комнаты, когда Пит Хоффман схватил его за руку, швырнул о дверной косяк и оборвал истошные вопли, затянув поводок вокруг шеи.
– Ты ведь хотел играть. Считай это игрой.
Ярость била из его глаз. Сам того не осознавая, Пит затягивал петлю все туже и туже. Пока наконец глаза Ленни не налились кровью и чуть не вывалились из орбит. Еще секунда, и ремешок перекрыл бы дыхание. Но за мгновение до смерти Ленни Пит услышал детский голос:
– Прекратите!
По-шведски.
– Хватит! Пожалуйста!
Хоффман замер вполоборота. Одна из девочек кричала на его родном языке, как такое могло быть? Или и здесь виноваты наркотики? Питу почудился голос Расмуса, Хюго или Луизы, плачущей, умолявшей его о чем-то…
– Хватит, прошу вас…
Чем же таким они его напичкали? Интересно было бы узнать состав этого коктейля. Заодно и как долго это еще будет продолжаться.
– Ты… говоришь по-шведски?
– Хватит, хватит, не убивайте его!
И пока полузадушенный Ленни медленно опускался на пол, Пит Хоффман осторожно приблизился к одной из девочек. Светлые волосы забраны в хвост. Взгляд устремлен на Пита и в то же время куда-то мимо. Да, похоже, это она кричала.
– Ты говоришь по-шведски?
– Немного.
Ее подруга глядела в пол, – как и когда впервые предстала перед Питом. Она была вне досягаемости, поэтому Пит сосредоточился на той, которая заставила его отпустить удавку.
– Как тебя зовут?
Она молчала и стояла перед ним, бледная как мел.
Пит повторил вопрос по-английски, и тогда она ответила – шепотом, почти беззвучно:
– Линн.
– А раньше? Какое имя у тебя было раньше?
Она медлила, как будто вспоминала.
– Лллл…
– Как-как?
– Линнея. Так меня звали раньше.
Итак, ее звали Линнея – маленькую девочку, которая закричала по-шведски, чем спасла жизнь своему мучителю. Сейчас она, бледная до прозрачности, стояла над ним, лежавшим на животе без сознания. Жертва – над своим несостоявшимся насильником.
– Он…
– Он выживет.
Они снова разговаривали по-английски.
Ленни выживет, как и та, из которой он высосал жизнь.
Линнея?
Неужели…
…та, которую власти, по соглашению с ее родителями, решили объявить мертвой? Девочка, которая ходила в один детский сад с Расмусом и судьба которой так тронула Зофию? Девочка, из-за которой Пит Хоффман и оказался здесь?
Ему захотелось сесть на кровать, приобнять измученного ребенка, которого он видел впервые в жизни, и расспросить обо всем.
Но время для разговоров было явно не самое подходящее.
Пит одолел педофилов, теперь ему предстояла неравная борьба со временем. Он был разоблачен. Не этими, конечно, а… лидером, который узнал обо всем, что здесь произошло, как только добрался до монитора, подключенного к спрятанным в комнате камерам.
И теперь все улики будут уничтожены, все сообщники предупреждены.
– Оставайтесь в этой комнате.
Он снова обратился к ней по-английски. Девочка молчала, сжав губы.
Нет. Здесь она не останется, пусть даже в ожидании полиции. Пока Пит не перетащит Ленни и Мейера на кухню и не привяжет к перилам лестницы, ведущей на террасу.
Он ринулся вперед, но споткнулся.
Голова закружилась.
– Чем вы меня накачали?
Ленни медленно приходил в себя. Пит пнул его ногой в бок:
– Слышишь ты, ублюдок? Как долго это еще будет действовать?
На шее рыхлого, вероятно, страдавшего одышкой мужчины все еще висела удавка. Поэтому он закашлялся, хватая ртом воздух, когда попытался ответить.
Не разобрав ни слова, Пит еще раз удостоверился, что оба его противника связаны достаточно крепко и ремешки впиваются в тело при малейшей попытке движения. Потом еще раз посмотрел на девочек и поспешил к машине.
Такие маленькие, почти бесплотные.
И так далеко от дома.
Часть 6
Как будто в одном зеркале отражалось другое.
Тяжелые капли скользили вниз, по внутренней стороне стекла.
Эта комната давно перестала дышать. Напряжение, надежды, рвение – все перешло в тепло. Четырнадцать человек – неудивительно, что окна запотели.
Эверт Гренс протер верхнюю половину стекла рукавом рубашки. Снаружи датская столица жила обычной утренней жизнью.
– Все еще ничего?
– Ничего.
Бирте вздохнула, как будто рассчитывала на другой ответ.
– Мы не можем больше ждать, Гренс.
– Я знаю.
– Нужно срочно установить контакт. Мы должны узнать имя лидера.
– Первым контакт устанавливает Хоффман, так мы, кажется, договаривались.
– Но ты говорил, что он лучший.
– Он и есть лучший.
– Так что же он молчит?
Гренсу захотелось взять ее за руку, отвести в сторону, сказать что-нибудь утешительное, но он воздержался. Не хотел подрывать авторитет Бирте как руководителя операции в глазах коллег, съехавшихся сюда из разных уголков земного шара. Поэтому Гренс просто отступил от окна и остановился в нескольких шагах от стола, откуда он, единственный неофициальный участник конференции, мог видеть всех остальных, официальных.
В общей сложности тринадцать человек. Прежде всего Бирте, которая дала название всей операции и убедила полицейские ведомства, до того никогда друг с другом не сотрудничавшие, начать большую совместную работу. По одну сторону от Бирте сидел инспектор из Копенгагена, с которым Гренс общался уже в первый день своего пребывания в Лердале и который занимался допросами с датской стороны. Место по другую сторону от Бирте занимал молодой копенгагенский прокурор, предъявивший обвинение супругам Хансенам. Далее по цепочке – представители полиции Германии, Швейцарии, Бельгии, Нидерландов, Великобритании, Италии, приветливый господин из Интерпола и не столь приветливая дама из Вашингтона, генеральный прокурор из Сан-Диего и его соотечественник, какой-то таможенный чин. Наконец, молодая женщина, которая сейчас встала и которая была, если Гренс правильно понял, американской коллегой Бирте из какого-то центра расследований киберпреступлений.
Теперь они обе, Бирте и молодая американка, стояли перед большой доской с увеличенными распечатками бесед в чате и, указывая на время и IP-адреса, озвучивали предположения, установленные факты и доказательства, которыми рассчитывали убедить судей и присяжных в том, что случившееся тогда-то и тогда-то действительно является преступлением, подпадающим под такую-то статью.
Вокруг, на других стенах, тоже висели доски, но уже с другими распечатками. Новыми результатами расследования, столько раз пересекавшего границы разных стран в течение последних суток. При некотором везении эти сведения могли сыграть решающую роль в предстоящем судебном процессе. Так, на одной из фотографий, где безликий демонстрировал красное платье для Катрине перед отправкой его по почте, на заднем плане маячил черно-белый столбик кровати. Важная деталь в глазах полицейского, которая поможет установить личность «дарителя».
Или на другой фотографии, где аноним прикрывает лицо табличкой «Привет, Катрине!», но за его спиной виднеется выкрашенный в зеленый цвет потолок. Если такой обнаружится в доме кого-нибудь из педофилов, связь между двумя членами банды будет доказана.
Или другой снимок – у Гренса закололо в груди, – где девочка с печальными глазами вынимает из своих волос заколку в виде голубой бабочки и цепляет ее на голову кукле – той самой, которую Гренс позже обнаружит в одной датской квартире. Если эту девочку удастся найти в ходе операции, «бабочка» тоже пополнит копилку улик.
– Эверт?
Просто отойти от стола оказалось недостаточно.
– Все еще ничего?
Бирте не утратила надежды.
– Ничего.
Гренс чуть заметно качнул головой.
– Пока молчит.
Он видел ее отчаяние и понимал ее нетерпение, но сам испытывал несколько иные чувства.
Коллеги-полицейские съехались сюда со всего мира и только и ждали, что прорыва в расследовании. Между тем как шведский комиссар полиции не далее как вчера имел продолжительный телефонный разговор с Питом Хоффманом, когда тот направлялся в город под названием Санта-Мария. И Гренс не узнал старого соратника. Никогда еще Пит Хоффман не был так растерян. Его смятение передалось Гренсу, и сейчас, в одной комнате с иностранными коллегами, комиссару было не по себе. Гренса преследовало чувство, будто он что-то делает не так. Надо бы поговорить с Бирте, выложить ей всю правду, но, с другой стороны, насколько разумно сейчас ее нервировать? Бирте сосредоточена на решении других проблем, на большее ее может не хватить.
Пока она готовила это совещание, принимала и вводила в курс дела каждого участника, Гренс посвятил себя прослушиванию допросов Карла и Дорте Хансенов и их дочери Катрине – семьи, которую разрушили полицейские, потому что иначе не получалось. Именно тогда Гренс впервые кое-что заметил, и эта мысль поразила его как гром среди ясного неба. Голос Хоффмана – насколько отчетливо звучало в нем, что Пит только играет педофила. Гренс и раньше обращал на это внимание, но никогда еще в «новом голосе» лучшего агента шведской полиции не было столько фальши.
Другое дело сам Карл Хансен на записях допросов, где он отрицает все возводимые против него обвинения. Вот там был настоящий педофил. Человек со стороны, прослушав оба варианта, непременно услышал бы диссонирующие нотки в голосе Хоффмана – агент не верил самому себе.
Допросы девочки, мамы и отчима подтвердили впечатление от предварительной беседы, которую Гренс слушал уже в первую ночь после задержания Хансенов. Девочка время от времени выдавала разные неприятные детали, сама не осознавая этого. Похоже, она и в самом деле считала, что так живут все. Что мама, требующая отчета за каждую минуту, которую дочь провела не рядом с ней, – это нормально.
И этот ухмыляющийся «папа». Гренс не видел Хансена на допросах, но вполне отчетливо представлял себе, как это могло выглядеть, – по сотням других подобных «бесед», проведенных им самим либо в его присутствии.
Следователь: У нас есть снимки, ваши и Катрине.
Карл Хансен: Есть, правда?
Следователь: Да, и…
Карл Хансен: Вы там меня видели, точно?
Следователь: Мы видели…
Карл Хансен: Руку, ногу – вы уверены, что это мои? Или где-то мелькнуло и лицо тоже?
Следователь: В общей сложности у нас…
Карл Хансен: В общей сложности у вас против меня ничего нет.
Вот так, и ни грамма сочувствия. Но Гренса больше всего смущало не это, а реакция матери. Та одержимость, с какой она стремилась знать, о чем дочь думает каждую секунду. Владеть девочкой – полностью и безраздельно.
И Дирте Хансен тоже встречала вопросом каждое утверждение следователя. Разве что ее вопросы были иного рода. Как будто, неусыпно наблюдая за дочерью, она рассчитывала взять под контроль и свои мысли и чувства.
Эверт Гренс оторвался от документов, которые, в увеличенном формате, почти полностью покрывали все стены в этой комнате. Пришло время и ему выложить свои материалы, тоже увеличенные и до поры сложенные посередине стола в окружении кофейных чашек и полупустых бутылок с минеральной водой.
Снимок, отправленный Хоффманом с телефона, – последний привет с Калифорнийского побережья. Фотография мужчины, предположительно лидера педофилов. Вид снизу, под углом. Как будто агент лежал на полу, когда нажимал на кнопку микрокамеры, замаскированной под флешку. Объект не совсем в фокусе и освещение оставляет желать лучшего. При этом, несмотря на сильное увеличение до размеров примерно метр на метр, лицо просматривается достаточно отчетливо.
Мужчина под шестьдесят, ненамного моложе самого Гренса, хотя и выглядит не в пример лучше. Четкие линии носа и подбородка, ни морщин, ни жировых складок на загорелой коже. Густые волосы тронуты сединой. В глазах ни намека на усталость, туманящую взгляд Гренса. Остается узнать его имя и домашний адрес, далее собрать вещественные доказательства, арестовать, осудить и упечь за решетку навсегда.
Представив коллегам портрет Оникса, Гренс захотел глотнуть свежего воздуха и направился было к двери, но на полпути остановился. Его телефон зазвонил, и не один комиссар это заметил. Вся комната затаила дыхание.
Все участники совещания сосредоточились на одной-единственной мысли. Потому что входящий сигнал, который при других обстоятельствах сочли бы помехой – ведь во время совещаний мобильники положено отключать, – стал для них знаком надежды. Он предвещал разговор, который мог дать толчок их совместной операции.
– Да?
Все верно. На дисплее высветился один из номеров Пита Хоффмана, действительных только сутки.
– Гренс?
– Да, это я.
Все насторожились, включая Бирте.
– Двоих можно забирать прямо сейчас. Направь местную полицию по адресу, который я тебе перешлю. Двоих – но не того, кто нужен нам в первую очередь.
На заднем плане гул мотора, как будто Пит Хоффман едет в машине.
– Сейчас я преследую лидера. Здесь темно и ни черта не видно, но я…
– Насколько близко?
– У меня трекер.
– Отлично, отлично.
– Но Гренс?
– Что?
– Меня тоже, можно считать, разоблачили.
Эверт Гренс посмотрел на Бирте. Она должна была знать. Она одна из присутствующих в этой комнате. Остальные были уверены, что речь идет о последних файлах, которые нужно дешифровать, об информации, которая может подтвердить вину подозреваемых. Но никак не о неофициальном агенте, который и сам некогда объявлялся в розыск, а теперь был послан в США с фальшивым паспортом по заданию комиссара шведской криминальной полиции и датского IT-эксперта. Вряд ли они рассчитывали на такое.
– Погоди-ка…
Комиссар кивнул Бирте. Та встала и вышла с ним за дверь.
– Подожди, Пит, я только включу динамики.
Гренс нашептывал в телефон, держа его между собой и Бирте.
– Мы слушаем тебя, Пит. Повтори, что ты только что сказал.
– Есть риск, что меня разоблачат. В худшем случае это уже произошло.
Гренс повертел мобильником, выбрал угол оптимальной слышимости.
– Думаю, сейчас мы приближаемся к его дому. Лидер впереди, на велосипеде. Я еду за ним по району плотной застройки. Сейчас он припаркуется, войдет в дом, устроится в дорогом кресле, чтобы посмотреть последнюю запись – и тогда все будет кончено. Он предупредит остальных.
Гренс и Бирте быстро обменялись взглядами.
– Здесь Бирте, Пит.
Датский следователь наклонилась к телефону:
– Я вас поняла, и вы правы. Больше ждать нельзя, я запускаю операцию «Йон Блунд».
Гренс вгляделся в ее лицо. Бирте только что выбрала ту единственную дорогу, по которой ей совсем не хотелось идти. Дала сигнал к атаке, так и не установив личность лидера. Рискуя упустить его, как и остальных с плавающими IT-адресами.
– И еще одно, прежде чем вы отключитесь, – Бирте поднесла телефон ближе и заговорила, отчетливо проговаривая слова, как будто боялась, что Хоффман не расслышит:
– Если вы все-таки до него доберетесь…
– Да?
Теперь Пит ехал медленнее. Судя по гулу мотора, во всяком случае. На последних словах Бирте он еще сбавил скорость.
– Говорите, Бирте, я слушаю.
– Если вам удастся проникнуть в его дом, вы его отпустите.
– Но…
– Жесткий диск – вот все, что нам нужно. Компьютер прежде всего. Вы должны сохранить информацию с жесткого диска. На вашем месте, если бы я оказалась где-нибудь возле его компьютера, в первую очередь стала бы искать NAS[12] или выносные диски. Потом выдернула бы все кабели и убедилась, что оборудование отключено. Но, Хоффман, будьте осторожны. Если он хоть что-нибудь заподозрит – уничтожит все. Закроет на замок и выбросит ключ. Жесткий диск, Хоффман!
Эверт Гренс не забыл, что собирался подышать свежим воздухом, когда ему помешал звонок Хоффмана. Теперь комиссар предпринял еще одну попытку. Прошел по отполированному до блеска каменному полу, открыл пару дверей при помощи карточки – временного удостоверения и вышел за застекленный балкон, где, судя по количеству окурков в консервных банках, собирались все курильщики полицейского управления Копенгагена.
Несколько раз вдохнув и выдохнув свежий воздух, Гренс опустился на одиноко стоявшую деревянную табуретку и оглядел крыши центра датской столицы.
Боже мой, неужели она ничего не расслышала, не поняла?
Из того, что понял и расслышал я.
Хоффмана накачали!
Его голос, интонации, паузы перед каждой репликой, односложные ответы.
Гренс почти не сомневался – Пит Хоффман находился под действием химических препаратов, и довольно сильных.
Комиссар поднялся. Снова сел. Снова поднялся. Смятение мыслей передалось телу.
Рассказать или нет?
Нужно ли Бирте знать, что, пока она с коллегами разрабатывает план полномасштабных боевых действий, ее агент в Калифорнии борется не только с лидером педофилов, но и с наркотиками, которые подтачивают его силы?
Еще не время. Бирте руководит операцией. Все остальное пока – проблемы шведского комиссара.
Гренс снова достал телефон, хотя, по договоренности, только Хоффман мог выходить на связь первым.
– Это опять я.
– У меня нет времени, Гренс. Преследую красную точку на карте.
– Только один вопрос.
– Сейчас отключусь.
– Как ты себя чувствуешь?
Пит Хоффман не оборвал разговор, но и не ответил. Гренс слышал лишь шум мотора, который стоял между ними, как дымовая завеса.
– Я задал вопрос, Пит.
– Мммм…
– И ты знаешь, что я не отстану, пока не получу ответ.
Мотор – в этом было что-то убаюкивающее.
– Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал себя так.
– Как?
– Я… мысли меня не слушаются, Эверт. Тело тоже.
– Чем они тебя накачали?
– Не знаю. Подмешали что-то в алкоголь.
– Останови машину.
Это вырвалось у Гренса само собой. Он не хотел, да и не имел права говорить такое.
– Остановись где-нибудь на обочине. Отпусти его, как сказала Бирте, только сделай это прямо сейчас, забудь про чертов компьютер.
Не единожды во время выполнения заданий Хоффману приходилось рисковать жизнью. Но на этот раз, в случае чего, он не смог бы даже защищаться.
– Ты слышишь, Пит?
– Нет.
– Прекращай.
– Черт, видел бы ты…
– Прекращай немедленно.
– Нет, Эверт. Я не отпущу его, понимаешь?
Пит Хоффман уронил мобильник на пассажирское сиденье, чтобы больше не слышать Гренса. Теперь его нервозность передалась комиссару. Быстрый взгляд в зеркало убедил Хоффмана в том, что он выглядит не так, как пару часов назад. Он не сразу понял, в чем дело. Нос. Профиль Карла Хансена – шедевр стокгольмской гримерши – пострадал в жестокой схватке с педофилами. Вдобавок шрам. Его практически соскребли. Пит Хоффман улыбнулся – той самой улыбкой, которую оставил где-то на пограничном контроле в аэропорту.
Лицо педофила – оно сходило, не держалось на нем.
Не отпуская руль, Пит другой рукой поскреб мелированную щетину, пока короткие волоски не остались на ладони. Сквозь наркотический дурман просачивалось некое подобие стыда. Между тем как сознание отчаянно искало точку опоры – вспомни, кто ты есть на самом деле.
Подросток, балансируя на велосипеде, съехал на обочину, к тянущемуся вдоль дороги забору. Свет фар вырвал из темноты группу женщин, совершающих вечернюю пробежку. Двое мужчин горячо спорили о чем-то возле гаража. Хоффман оказался в американском частном секторе, среди добротных вилл, выстроенных для платежеспособных представителей среднего класса.
Похожие, как близнецы, дома, окруженные одинаковыми лужайками, вызвали у него приступ легкого головокружения. Как будто в одном зеркале отражалось другое. И тут красная точка перестала двигаться и превратилась в пульсирующее пятнышко света. Пит взял телефон с пассажирского сиденья. Преследование закончилось.
Он оценил расстояние. От припаркованного велосипеда со спрятанным над батареей трек-передатчиком Пита отделяло не больше пятисот метров.
Он оставался в машине. Мимо протрусил еще один спортсмен-любитель. Пит еще раз убедился, что пятнышко света на месте. Мужчина, за которым они охотились, растлитель маленьких детей и лидер группы педофилов, – тот, из-за которого Бирте и запустила международную полицейскую операцию, – находился в пяти минутах ходьбы от его машины.
Неужели тот, кто называл себя Ониксом, и в самом деле остановился возле своего дома? И когда он перейдет к просмотру последнего ролика? В том, что в комнате с большой кроватью была спрятана камера, Пит почти не сомневался. Или лидер уже знал о происшедшем?
Оружие ожидало своего часа в запасной покрышке в багажнике. Хоффман нацепил кобуру и футляр с ножом, ожидая знакомого ощущения, когда верхняя часть тела как будто выпрямляется и подтягивается, но так и не почувствовал ничего подобного. Пит вытащил пистолет и нож, давно ставшие частью его обычного снаряжения, обхватил ладонью рифленую рукоятку, взвесил на руке обоюдоострое лезвие, но и это не помогло. Хорошо знакомые предметы ощущались как чужие.
Тем, кто теперь считал себя Питом Хоффманом, а называл Карлом Хансеном. Тем, кто не узнавал даже собственной руки, потому что слишком сильно ударился о химическую стенку.
Хоффман достал из бардачка плоскогубцы, всасывающую пробку и коробочку с лезвиями от бритвы и опустил все это в боковой карман брюк, к скомканным в клубок кабелям и переходникам. Потом вышел из машины и зашагал, по возможности, в обычном прогулочном темпе.
Несмотря на то, что время вышло.
Несмотря на отчаяние в голосе Бирте, говорившей о бесценных вещественных доказательствах, которые могут быть запросто уничтожены.
Пит шел с мобильником в руке. Красная точка мигала на Гугл-карте. Еще немного по этой улице, потом на другую. Дом в пятидесяти метрах по правой стороне.
Один, второй, третий, четвертый – одинаковые строения с совершенно неразличимыми участками. Одно незаметное движение, и секретный агент превращается в соседа, проживающего где-то неподалеку.
Внутри неумолимо тикали часы, но Пит уговаривал себя держаться прогулочного ритма. Оставаться частью уличного пейзажа, обыкновенным прохожим, встреча с которым забывается тут же и навсегда.
Вот здесь.
Низкий белый штакетник. Фруктовые деревья в идеальном состоянии напоминают сотрудников охранного агентства, вытянувшихся по стойке «смирно» вдоль дорожки, выложенной каменной плиткой круглой формы. Дом двухэтажный, кирпичный, входную дверь обрамляет гирлянда вьющейся растительности.
Здесь.
Пит Хоффман глубоко вздохнул и выдохнул несколько раз. Он уже насчитал по крайней мере три камеры слежения на фронтальной стороне дома. Можно было не сомневаться, что на противоположной стороне их не меньше.
На дверях и окнах обычно ставят сигнализацию.
Вдох – выдох – вдох – выдох – вдох – выдох.
Читать бесплатно другие книги:
