Компас сердца. История о том, как обычный мальчик стал великим хирургом, разгадав тайны мозга и секреты сердца Доти Джеймс

6

Поступить любой ценой

Если бы моя жизнь была телефильмом – возможно, одной из серий цикла «ABC Afterschool Specials»[15], который начали показывать в семидесятых годах, – то в ней все резко изменилось бы после случая, когда магия Рут помогла нам избежать выселения. Отец перестал бы напиваться, мама вырвалась бы из цепких лап депрессии, деньги так и продолжали бы чудесным образом появляться прямо на пороге, и мы жили бы долго и счастливо, став дружной и образцовой семьей, какие существуют только в сериалах. Семейка Брейди и в подметки не годилась бы семье Доти.

Проблема в том, что магия Рут так не работала. Это не джинн, выпущенный из бутылки и готовый мгновенно исполнить любое желание. Моя семья не преобразилась, словно по волшебству. Отец по-прежнему пил. Брат по-прежнему прятался от внешнего мира. Мама по-прежнему мучилась от депрессии и эпилепсии. Мне продемонстрировали основы магии, но еще нужно было научиться ее использовать. Совершенствоваться в ней. И упорно верить, что невозможное стало возможным. Я мог создать новую реальность для себя, но был не в состоянии изменить людей, которых любил, как бы мне того ни хотелось. Они должны были сами захотеть, чтобы их реальность изменилась, однако этого не случилось. Это, пожалуй, самый болезненный опыт, приобретаемый в детстве. Жизнь ребенка ему неподвластна, поскольку он полностью зависит от других людей. И зачастую решения, принимаемые другими, глубоко ранят и надолго оставляют после себя шрамы.

Итак, я не мог изменить чужую реальность, однако знал, что в состоянии изменить собственную. Я верил, что все до единого пункты из моего списка исполнятся, поэтому вскоре после отъезда Рут выучил его наизусть и положил в коробку рядом с книгой Дейла Карнеги и подаренными Нилом приспособлениями для фокусов. Там же лежал блокнот, в котором были законспектированы уроки Рут.

Я мог создать новую реальность для себя, но был не в состоянии изменить людей, которых любил. Они должны были сами этого захотеть, однако этого не случилось.

Я упражнялся каждое утро и каждый вечер, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Подобно спортсменам, представляющим, как они мастерски выполняют тот или иной прием (идеальный прыжок, удар по мячу через все поле или попадание в лунку с первого удара), благодаря чему их физиология меняется и создаются новые связи между нейронами мозга, позволяющие мышцам действительно демонстрировать лучшие результаты, я использовал зрительные образы для создания новых нейронных цепей у себя в мозгу. Мозг не отличает воображаемый опыт от реального. Задолго до того, как я подал документы для поступления на медицинский факультет, мозг уже привык воспринимать меня как врача, а все потому, что я детально представлял себя в этой роли. Еще одна загадочная особенность мозга заключается в том, что из двух вещей – знакомой и незнакомой – он всегда предпочитает первую. Визуально представляя свой будущий успех, я тем самым знакомил мозг с этим успехом. Намерения – забавная штука: наш мозг способен стремиться только к тому, что видит. С вами когда-нибудь бывало так, что, задумав купить машину конкретной модели, вы потом начинали видеть такие машины повсюду, куда бы ни пошли? Появились ли эти машины из ниоткуда, под влиянием вашего намерения или же просто мозг сфокусировал ваше внимание так, что вы стали видеть предметы, которых не замечали прежде, хотя они всегда были у вас под носом? «Что ожидаешь, то и получаешь» – это не просто банальная фраза, а наглядная иллюстрация нейропластичности нашего мозга. Выходит, все эти современные разговоры о позитивном мышлении не такая уж и чушь. Внимание само по себе обладает силой: оно способно в прямом смысле изменить мозг – создать дополнительное серое вещество в тех его участках, что помогают учиться, совершенствовать мастерство и реализовывать мечты. Рут научила меня уделять внимание тому, чего я ожидаю от жизни. Ожидал ли я, что останусь бедняком? Ожидал ли я, что моя жизнь не будет иметь значения лишь потому, что я получал социальное пособие или вырос в семье алкоголика? Ожидал ли я, что из меня не выйдет толку из-за того, где я жил или кем были мои родители?

Рут научила меня перенаправлять внимание и намерения. Вместо того чтобы думать о себе как о нищем ребенке из неблагополучной семьи, я должен был сосредоточиться на том, чего, как казалось моему разуму, хочу больше всего. Деньги. «Ролекс». Успех. «Порше». Врач. Я познакомил свой мозг со всеми этими желаниями – выгравировал их образы в клетках и синапсах префронтальной коры головного мозга, которая отвечает за организационные функции: планирование, умение решать проблемы, критическое мышление, рациональное восприятие, память, принятие решений. Она помогает держать под контролем эмоциональные реакции, преодолевать вредные привычки или принимать мудрые решения. Этот участок мозга позволяет нам воспринимать и осознавать наш собственный разум, а именно этому и учила меня Рут. Кроме того, префронтальная кора учит нас эмпатии и привязанности к другим людям.

Одна из загадочных особенностей мозга заключается в том, что из двух вещей – знакомой и незнакомой – он всегда предпочитает первую.

Рут объяснила, как получить от жизни все, чего захочется, и я полностью сосредоточил внимание на будущем, о котором мечтал. Я не знал, какие именно действия помогут мне поступить в колледж, да я и не задумывался над тем, как это произойдет. Но когда четко определяешься с намерениями, в дело вступает магия, и с того лета, что я провел в лавке чудес, Вселенная неизменно направляла меня туда, где я должен был очутиться.

Впрочем, когда дело дошло до окончания школы, Вселенную было днем с огнем не сыскать. Оглядываясь назад, я понимаю, что, пожалуй, должен был сосредоточить намерения на успеваемости и сфокусироваться на текущих задачах, а не уделять все внимание тому, какой станет моя жизнь, когда я наконец-то выбьюсь в люди.

* * *

Старшие классы пронеслись мгновенно. По некоторым предметам я очень неплохо успевал, в то время как другие совершенно забросил. Я по-прежнему толком не представлял, что от меня потребуется, чтобы поступить в колледж или на медицинский факультет. И я не знал, как и к кому обратиться за помощью или подсказкой. Позднее до меня дошло, что многие люди готовы помочь, стоит их попросить об этом. Тогда же мне казалось, что я один-одинешенек, и я не знал, как просить и о чем именно просить. Если в детстве у тебя нет человека, к которому можно обратиться за советом, если тебя некому направить в нужное русло, это сильно отражается на жизненном успехе. Невозможно сделать того, о чем ничего не знаешь.

В девятом классе я прошел отбор в футбольную, баскетбольную и бейсбольную команды, однако вскоре узнал, что для тренировок потребуются и деньги, и участие родителей, а у меня были перебои и с тем и с другим. Сложно состоять в команде, когда тебя некому подвезти на тренировку или когда ты пропускаешь игру, потому что пришлось остаться дома и сидеть с мамой либо отправиться по барам на поиски отца. Когда я играл в команде, мне нравилось чувствовать себя частью коллектива: в форме мы все выглядели одинаково, и у нас была одна цель на всех. В старших классах я так и не добился успехов в спорте, несмотря на то что отчаянно этого хотел. И ближе к окончанию школы я достал список из десяти пунктов и добавил в него следующий: «Завоевать спортивную награду в колледже – получить куртку!»

Я постоянно помнил о припрятанном списке, поэтому гораздо спокойнее относился к разочарованиям и кажущейся несправедливости жизни, а расслабление тела и усмирение разума, которыми я занимался вечерами, помогали унять волнение по поводу дома и школы. Я жил в будущем, которое существовало в моем воображении, и это было куда более приятное место, чем наша обшарпанная квартирка, пропахшая плесенью и табачным дымом. Я старался поменьше бывать дома – тут я только спал и упражнялся в магии.

Именно желание проводить дома как можно меньше времени побудило меня поучаствовать в программе, которая предназначалась для ознакомления подростков с работой правоохранительных органов. Чтобы стать одним из скаутов, нужно быть старше пятнадцати, иметь средний балл в школе не ниже четырех и обладать высокими моральными качествами. На протяжении трех месяцев каждую субботу нас отвозили на автобусе в полицейскую академию Лос-Анджелеса, где мы осваивали работу полиции с общественностью, уголовный процесс, самооборону, безопасное обращение с оружием, а также проходили физическую подготовку. Все кандидаты носили футболки цвета хаки и темно-зеленые штаны. Конечно, это не совсем то же самое, что быть членом спортивной команды, но все же я носил форму и был частью чего-то большего, чем я сам. Кроме того, было здорово уезжать из Ланкастера на целую субботу. Когда подготовительная программа завершилась, мы все официально стали скаутами и начали участвовать в деятельности местного отделения полиции, работая бок о бок с настоящими полицейскими. Мы занимались патрулированием, разъезжая по району на полицейской машине, отвечали на вызовы, следили за порядком на массовых мероприятиях вроде парадов, футбольных матчей школьной лиги и ежегодных салютов в честь Дня независимости. Нам также доводилось бывать в изоляторе временного содержания, где регистрировали арестованных.

Одним субботним вечером мне поручили работу в отделе регистрации арестованных ланкастерского полицейского участка. Я помогал надзирателю, и мне даже доверили ключ. Я повесил его на пояс и принялся ждать, когда же арестуют всех местных авторитетов преступного мира разом. Я представлял изолятор, набитый преступниками, и себя, стоявшего по другую сторону решетки и державшего в руках ключ от их свободы. Этот ключ придавал мне ощущение власти, однако рядом не было никого, кто стал бы свидетелем моего триумфа.

Я заполнил бесчисленные стопки документов и рапортов, выпил несколько банок колы из автомата, а потом долго сидел без дела, размышляя о том, что порой и работа в полиции может быть скучной. Моя смена уже подходила к концу, как вдруг я услышал звук подъехавшей патрульной машины и увидел полицейского, который вел взъерошенного мужчину в наручниках. Его лица я не разглядел. Говорил он невнятно и явно был нетрезв. Мое сердце забилось в предвкушении. Наконец-то! Вот-вот я засажу преступника за решетку! Патрульный вместе с мужчиной прошел мимо меня. Плечи у того были опущены, он покачивался и спотыкался на ходу. Я достал ключ, зная, что сейчас у арестованного снимут отпечатки пальцев и оформят его, после чего мне нужно будет запереть его в камере. Преступник сел за стол, поднял голову и посмотрел на меня.

Это был мой отец. Он выглядел смущенным, сердитым и очень-очень пьяным. У меня заныло в животе. Я резко развернулся и пошел обратно к картотеке. Мне хотелось сгореть со стыда. Подавая заявление на участие в этой программе, я написал целое сочинение о своих высоких моральных качествах. Что теперь обо мне подумают? Я весьма расплывчато ответил на вопросы, касавшиеся моей семьи, и убедил себя, будто полицейским неизвестно, что я крайне беден и что мой отец – закоренелый алкаш, который нередко бывал за решеткой. Одной из причин, по которым я решил участвовать в программе, было желание доказать, насколько я не похож на свою семью.

Я открыл картотеку и начал бесцельно рассматривать длинные ряды папок внутри. Как бы мне хотелось воспользоваться своим особым ключом, чтобы запереть себя где-нибудь подальше от этого места. Почему, где бы я ни очутился, мне не удавалось сбежать от собственных корней?

На мое плечо легла чья-то ладонь. Обернувшись, увидел своего куратора.

– Сожалею о случившемся, – сказал он.

До меня дошло, что он, должно быть, с самого начала знал о моем отце. Я почувствовал, что краснею, и не смог поднять голову. Плакать я не собирался, просто никак не мог решить, что же теперь делать. Неужели мне придется запереть собственного отца?

– Я поговорил с полицейским, который его задержал. Мы не собираемся предъявлять ему обвинений. Мы подождем, пока он не протрезвеет, а потом отвезем домой.

Я кивнул и пробормотал:

– Спасибо.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Мой куратор все еще стоял рядом, не убрав руку с моего плеча.

– Джим, – произнес он тихо.

Я посмотрел ему в глаза, ожидая увидеть в них осуждение или, что еще хуже, жалость. Но не увидел ни того, ни другого. Я вдруг вспомнил, как Рут однажды сказала: даже если что-то не так, это совершенно не значит, что все не так. Мне часто казалось, что люди осуждают меня из-за отца, из-за нищеты, из-за всего того, чего у меня не было, однако рука полицейского, лежавшая у меня на плече, и его добрый взгляд дали понять, что только я и осуждал себя. Я был бедным. Мой отец был алкоголиком. Но со мной все было в порядке. Если что-то не так, это не значит, что все не так. Со мной все было нормально.

– Да, сэр?

– Ты хочешь уйти домой или закончить смену?

– Я бы хотел закончить.

И стоило мне это сказать, как я понял, что действительно так думаю. У отца был свой путь, у меня – свой.

Полицейский снова посмотрел на меня.

– Знаешь, Джим, мой отец тоже был алкоголиком. Я понимаю, что ты чувствуешь.

Он сжал мое плечо еще раз, после чего повернулся и вышел из кабинета.

* * *

Жизнь взрослых людей, выросших в семьях алкоголиков, зачастую развивается по одному из двух сценариев: они либо сами становятся наркоманами или алкоголиками из-за полученной в детстве психологической травмы в сочетании с плохой наследственностью, либо добиваются колоссальных успехов, поскольку больше всего на свете боятся стать такими же, как родители, и отчаянно стремятся сбежать от своего прошлого. Я принадлежал ко второй группе. Это еще одна причина, по которой я начал помогать в полицейском участке. Мне нравилось ощущать себя избранным – человеком с высокими моральными качествами. Не уверен, пытался ли я убедить в этом всех окружающих или только себя. И, как показал случай с отцом, не всегда мне удавалось предотвратить столкновение двух очень разных миров, в которых я параллельно жил.

Как скаут я помогал комплектовать продуктовые наборы для бедных во время рождественских праздников. В большие плетеные корзины мы складывали консервированную тыкву, белый хлеб для начинки, сладкий картофель, ну и, конечно, отличную крупную индейку. За несколько дней до Рождества полицейские развозили их. Мне нравилось слушать истории о том, что происходило, когда людям вручали подарочные корзины с едой. Многие плакали. А один полицейский как-то сказал:

– Такое чувство, что они никогда раньше индейки не видели.

Мне нравилось собирать корзины. Меня переполняла эйфория, длившаяся несколько дней, а то и недель. Это было то же ощущение, какое возникало, когда я практиковал очищение разума. Приемы Рут стали неотъемлемой частью моей повседневной жизни. Я никому о них не рассказывал, однако каждое утро и каждый вечер неизменно расслаблял тело, успокаивал разум и представлял, чего хочу от жизни и кем стану, когда вырасту. Я не раскрывал сердце. Это упражнение казалось мне слишком сложным. Было сложно любить себя, ведь я считал, будто сам виноват в том, что у меня такая жизнь. Кроме того, я не умел дарить беззаветную любовь и сострадание себе и окружающим. Особенно тем, кто, как я думал, пренебрегал мной или плохо ко мне относился.

Увидев патрульного, который приближался к нашей входной двери с большой плетеной корзиной в руках, я спрятался за шторой и подождал, пока мама откроет дверь. Меня охватил ужас. Так и знал, что в этом году мы попали в список нуждающихся! Мне не хотелось относиться к их числу. Я смотрел, как мама распаковывает одну из тех самых корзин, которые я помогал собирать. Корзина служила напоминанием о нашей нищете. Я не хотел быть тем, кому приходится полагаться на других. Но если подумать… без корзины у нас на Рождество не было бы ужина с индейкой. Никто из моих родных не знал, что я помог собрать ее. И мне было приятно. Не только из-за того, что я участвовал в подготовке подарка, – радость папы и мамы напомнила мне о том, как много эти корзины значили для стольких людей! Редко выпадает возможность побывать по обе стороны доброго дела. В тот праздник я усвоил, как приятно что-то дарить и как приятно получать подарки. Это чрезвычайно важный урок, но тогда я и не догадывался, как он повлияет на мою будущую жизнь.

* * *

Я участвовал в программе на протяжении всех старших классов: с четырнадцати до семнадцати лет. Благодаря ей моя жизнь обрела некий смысл, а я нашел место, где чувствовал себя своим, и это – в сочетании с ежедневными занятиями магией – удивительным образом преобразило меня. Я понял, что страх, тревога и беспокойство не те эмоции, на которые стоит тратить время. Мне становилось все проще созерцать свои мысли и чувства словно со стороны и не реагировать на них эмоционально. Я не знал, в кого превращаюсь, но в одном был убежден: я уже не тот ребенок, что раньше. Семья стала для меня просто семьей, перестав быть раной, которая ежедневно причиняла боль. Я отчетливо осознал, что не являюсь ни своим отцом, ни матерью, ни братом, ни сестрой. Я – это я. Их поступки – не мои поступки. У брата и сестры были собственные трудности и свой жизненный путь. Моя сводная сестра, старше меня на девять лет, бросила школу, вышла замуж очень юной, переехала от нас и с трудом сводила концы с концами. Она умерла в 2011 году из-за осложнений, вызванных хроническим иммунным расстройством и ожирением. Брату, подававшему большие надежды, не повезло быть геем в эпоху, когда любовь к человеку своего пола считалась неприемлемой. Ему часто доставалось от сверстников за то, что он не такой, как все, пусть никто и не говорил вслух, чем именно он отличается от окружающих. Он уехал из Ланкастера, когда я учился в старших классах, и на протяжении двух последних лет, проведенных в школе, я чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. К счастью, Ланкастер стал городом, который я собирался однажды покинуть, а не местом, в котором я застрял навеки. Мое будущее не было серым и безрадостным: каждый вечер я проигрывал его во всех красках в своем воображении. Я на сто процентов верил в то, чему меня научила Рут, и не сомневался, что моя судьба спешит на встречу со мной.

Семья стала для меня просто семьей, перестав быть раной, причинявшей боль.

В начале выпускного класса я понял, что пора бы подумать о поступлении в колледж, однако не представлял, как подступиться к этой задаче. Родители поддерживали меня, но считали, что раз я решил пойти в колледж, то это случится само собой. Школьный психолог во время консультации даже не стал рассматривать такой вариант. Беседовал он со мной недолго и под конец сообщил, что может дать информацию о технических училищах, если я заинтересуюсь. Я и не догадывался, что в школе есть психолог, пока не получил извещение о том, что мне назначена встреча с ним. С некоторыми предметами я справлялся неплохо, но в целом мои отметки были посредственными: в хороших оценках я не видел особого смысла. Школу я воспринимал просто как место, куда нужно регулярно ходить, и хотя от природы стремился преуспеть в учебе, никто не подсказал, как этого добиться. Дома мне никогда не помогали с домашними заданиями и не напоминали, чтобы я их делал. Мама, конечно, говорила, что я должен стараться, но что под этим подразумевалось? Я не знал ни одного человека, который окончил бы колледж. И уж точно у меня не было денег, чтобы заплатить за учебу. Да я даже не знал, как подать документы для поступления. Тем не менее я был абсолютно уверен – как бы наивно это ни звучало, – что на следующий год непременно уеду в колледж.

Вскоре после консультации у психолога я задумался над тем, кого бы расспросить о подаче документов в колледж. На перемене перед уроком естествознания, на котором нам должны были поведать о трех законах термодинамики, я заметил симпатичную одноклассницу, заполнявшую кучу бланков.

– Что делаешь? – спросил я. – Что это за бумаги?

Я забеспокоился, что это школьный тест, о котором я почему-то забыл.

Она оторвалась от бумаг и посмотрела на меня.

– Заполняю документы для поступления в колледж.

Я кивнул, словно знал, о чем она говорит.

– Куда поступаешь? – Я наклонил голову вбок, но не увидел названия колледжа на бланках.

– Университетский колледж в Ирвайне.

– Правда?

Я не помнил, где именно находится Ирвайн, но знал, что где-то к югу от Лос-Анджелеса.

Она усмехнулась.

– Ну, во всяком случае, я надеюсь, что поступлю. Крайний срок подачи документов – следующая пятница. Мне ни за что не успеть. – Она обвела руками бумаги.

Я ничего не ответил, в голове забегали тревожные мысли. Крайний срок? Я даже не подозревал, что есть крайний срок подачи документов. Я не знал, как все устроено, и на секунду почувствовал, как в душу закрадывается сомнение. Успею ли я подать документы вовремя?

– А ты куда поступаешь? – поинтересовалась она.

Я на секунду задумался.

– Тоже в университетский колледж Ирвайна.

Сам не понимаю, почему так сказал, но ничего другого в голову не пришло. Я практически ничего не знал о колледже в Ирвайне, но о других колледжах мне было известно и того меньше. Все, что я знал, – надо пойти в колледж, чтобы стать врачом. Как я мог догадаться о кипах бланков и крайних сроках?

Она взглянула на меня:

– А ты уже все документы заполнил?

И я соврал:

– Ну, не совсем… Я не получил бланки. Думал, что они придут в следующем месяце, и ждал их по почте.

Мгновенно, словно фокусник, она достала еще одну пачку бланков и сказала:

– Тогда считай, что тебе повезло: у меня есть лишние. Тебе они нужны?

– Конечно. Спасибо.

Мое будущее несколько раз переправляли по почте, оно переезжало от одной жалкой квартирки к другой, но все-таки наконец-то нашло меня.

Я взял бумаги и вечером начал заполнять их. Оказалось, к этой пачке нужно приложить табель успеваемости, рекомендательные письма и копию налоговой декларации родителей. Следующие три дня я как угорелый собирал необходимые бумажки. Я заполнил формуляр на получение финансовой помощи, надеясь, что ее хватит, чтобы заплатить за обучение. Только тогда я сравнил свои отметки со средними, а также с результатами тех, кого приняли. У меня не было ни единого шанса. И о чем я думал? Я осознал, что на этот раз магия не сможет мне помочь. Кроме того, у меня не хватало денег, чтобы оплатить пошлину за подачу заявления. Тем не менее я все же отправил документы по почте. Вернувшись домой, я уселся на кровать и подумал о Рут. Обо всем, чему она меня научила. Неужели ее волшебство и сейчас сработает? Тем вечером и каждый следующий день я в деталях представлял, как получаю письмо с уведомлением о зачислении. Университетский колледж Ирвайна был единственным местом, куда я подал документы, и в течение нескольких месяцев оттуда не было весточки. За это время мы успели дважды переехать – когда толстое письмо из колледжа наконец пришло, на конверте имелось несколько пометок о переадресации. Я отнес письмо в свою комнату и опустился на кровать. Я начал медленно вдыхать и выдыхать воздух, снова и снова. Я знал, что Рут была права.

Я годами выполнял упражнения – и вот подал документы в колледж. Я смотрел на большой белый конверт и видел себя в белом халате. Вселенная сделала следующий ход в хитроумной игре, цель которой сделать меня врачом. Вскрывая конверт, я ни на миг не усомнился в том, что там будет написано.

«Поздравляем вас с зачислением в Калифорнийский университет в Ирвайне…»

Мое будущее лежало передо мной. Его несколько раз переправляли по почте, оно переезжало от одной жалкой квартирки к другой, но все-таки выследило меня. Оно меня наконец-то нашло.

– Спасибо, Рут, – пробормотал я. – И прощай, Ланкастер.

Меня приняли. Удивительным образом к окончанию школы я значительно улучшил успеваемость и получил небольшую стипендию, а также финансовую помощь, которой оказалось достаточно, чтобы оплатить обучение, проживание и даже питание. Колледж ждал меня.

Теперь я был свободен.

* * *

Я до сих пор мысленно создаю зрительный образ того, чего хочу от жизни. Я вижу его через окно в своем воображении – окно, сквозь которое сперва сложно что-то разглядеть. Но затем я начинаю верить всем сердцем, что, когда придет время, стекло станет идеально прозрачным. Жизненный опыт научил меня, что процесс воплощения мечты в реальность далеко не всегда протекает линейно и в той последовательности, которую я наметил или которая казалась мне логичной. Однако все, что я представляю, обычно материализуется, а если и нет, на то имеются довольно веские причины. За долгие десятилетия я усвоил, что верить в результат – далеко не то же самое, что быть привязанным к результату. На собственном печальном опыте мне пришлось также уяснить: нужно очень осторожно выбирать, что именно ты хочешь сделать явью. И наконец, я узнал, что в намерениях человека сосредоточена невообразимая сила.

* * *

Я никогда не верил во всесильного бога, который решает, кто из нас достоин наград, а кто – нет, и в соответствии с этим исполняет желания и одаряет благами. Я слишком часто был свидетелем несправедливости, царящей в нашем мире, где добрый и замечательный человек может внезапно умереть в муках, а недобрые и даже откровенно злые люди всячески преуспевают. Вместе с тем я верю, что каждый способен распорядиться заключенной в нем энергией таким образом, чтобы это отразилось на течении всей его жизни. Каждый из нас может изменить свой мозг, свое восприятие, свои реакции и свою судьбу. Вот чему меня научила Рут. С помощью энергии разума и энергии сердца мы можем добиться всего, чего только захотим. Тем не менее для этого придется приложить немало усилий. Придется стараться и проявлять упорство. Я ведь не проглотил волшебную таблетку, которая сделала из меня нейрохирурга. Еще подростком я усвоил, что в моей власти решать, как именно использовать свой разум и как реагировать на происходящие вокруг события, а чуть позднее – как с помощью собственного сердца находить контакт с окружающими. Не думаю, что существует физический закон, адекватно описывающий силу и мощность, создаваемые, когда одновременно используешь и разум, и сердце, но я на всю жизнь запомнил первый закон термодинамики (учитель рассказал о нем на том самом уроке, перед которым со мной поделились бланками для поступления в колледж).

Энергия не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Однако она способна менять форму, а также перетекать из одного места в другое. Это и есть дар, которым владеет каждый.

Каждый из нас в состоянии изменить свой мозг, свое восприятие, свои реакции и свою судьбу.

Энергия Вселенной находится внутри нас. Она присутствует в космической пыли, из которой состоит каждый из нас. Вся сила, существующая с момента сотворения мира. Вся сила, заключенная в пространстве. Вся эта великолепная, простая, синхронизированная энергия. Энергия может перетекать не только из одного места в другое, но и от одного человека к другому. Рут преподала мне первый урок, а жизнь – все остальные. Долгие годы я раз за разом доказывал реальность того, чему научился в лавке чудес. Но в конечном счете все сводится к одному факту – столь же простому, сколь и непостижимому. Можно изучить все до единой тайны человеческого мозга, однако величайшей его загадкой является способность меняться и преображаться.

Подчас я жалею, что у меня нет томограммы своего мозга, сделанной в двенадцать лет, и еще одной, сделанной в восемнадцать, да и других, полученных после каждого жизненного урока, который я усвоил на собственном опыте, зачастую горьком. В колледж я отправился уже с изменившимся мозгом. Исследования подтвердили, что сосредоточенная медитация вроде той, которой научила меня Рут, развивает способность человека концентрироваться, воспринимать и запоминать сложные концепции. Удалось бы мне поступить в колледж, а затем на медицинский факультет, не повстречай я Рут? Пожалуй, нет. Смог бы я преуспеть в учебе, если бы – сам того не ведая – не подготовил мозг к тяготам следующих двенадцати лет обучения? Со всей уверенностью могу сказать, что нет.

Когда меняется мозг, вместе с ним меняемся и мы сами. Это истина, доказанная наукой. Но существует еще одна истина – куда более важная. Когда меняется сердце, вместе с ним меняется и все вокруг. Причем не только мы начинаем иначе воспринимать окружающий мир – он также начинает воспринимать нас иначе. А следовательно, и реагирует он на нас по-другому.

7

Неприемлемо

Прямо под большим мозгом и перед мозжечком расположен мозговой ствол. Если представить, что большой мозг – всемирно известная рок-звезда во время концертного турне, то мозжечок будет хореографом, который отвечает за каждое движение, выполняемое мозгом, а мозговой ствол – гастрольным менеджером, следящим за тем, чтобы турне проходило по плану, а у звезды было все, что ей может понадобиться. Мозговой ствол значительно меньше большого мозга, но именно он отвечает за все те функции, что поддерживают жизнедеятельность нашего организма, а заодно служит магистральной линией связи, по которой в обе стороны передаются миллионы сигналов между мозгом и остальным телом.

Мозг начинает формироваться приблизительно через три недели после зачатия, когда закрываются края нервной трубки и под действием первых синапсов центральной нервной системы плод получает возможность двигаться. Следом формируется мозговой ствол, отвечающий за координацию таких жизненно важных функций, как сердцебиение, дыхание и кровяное давление, – обеспечиваются условия для существования за пределами материнской утробы. Высшие отделы головного мозга – лимбическая система и кора головного мозга – в момент рождения довольно примитивны, и лишь со временем жизненный опыт и окружающая среда помогают им развиться должным образом. Процесс формирования и развития высших отделов головного мозга не прекращается никогда (мозг не выходит на пенсию), и каждая жизненная ситуация вносит в него вклад.

Ноэль обратилась в приемное отделение с жалобами на головные боли, тошноту и рвоту. За ней хвостом шли муж и двое детей: четырехлетняя девочка и шестилетний мальчик. В свои тридцать с небольшим Ноэль была на восьмом месяце беременности. Головная боль и тошнота считаются нормальными симптомами в начале беременности, однако их внезапное появление в третьем триместре вкупе с резким повышением давления может свидетельствовать о развитии преэклампсии[16] – опасного заболевания, представляющего угрозу как для матери, так и для ребенка. В то утро я был на дежурстве и, когда Ноэль поступила, делал обход больных. Акушера сразу же вызвали, однако он еще не успел добраться до больницы, когда пациентка внезапно потеряла сознание.

К тому времени как я подошел, ей провели интубацию и начали делать компьютерную томограмму мозга. В процессе сканирования все показатели жизнедеятельности сходили с ума, а давление было чрезвычайно нестабильным. Взглянув на томограмму, я увидел на месте мозгового ствола сплошную кровь[17]. Ноэль перенесла обширное интрапаренхиматозное кровоизлияние, после чего люди обычно не поправляются. Мы приступили к реанимационным мероприятиям прямо в кабинете компьютерной томографии, но я не питал особой надежды на успех, так как отсутствовали рефлексы мозгового ствола – те непроизвольные движения, которые наблюдаются, когда мозговой ствол функционирует должным образом. Зрачки женщины были расширены и не двигались. Она ни на что не реагировала.

Тело Ноэль оставалось живым, однако мозг ее умер.

Я назначил лекарства для поддержания кровяного давления в пределах нормы и позвонил в операционную, чтобы там все подготовили.

– Вызовите акушера, – крикнул я медсестрам. – Роды нужно принять немедленно, иначе ребенок умрет.

Я бежал по коридору рядом с каталкой, моля бога о том, чтобы акушер поскорее объявился. Операционная бригада подготовилась к экстренному кесареву сечению быстро. Когда мы вкатили пациентку в операционную, педиатр уже был на месте, а вот акушер по-прежнему отсутствовал. Кровяное давление Ноэль начало стремительно падать, а сердечный ритм становился все более неровным[18]. Внезапно я заметил, что все смотрят на меня. Время было на исходе. Последний раз я пробовал себя в роли акушера двадцать лет назад, будучи интерном, однако других хирургов в операционной не было. Если я ничего не предприму, ребенок погибнет.

Сомневаться было некогда: надо было срочно делать кесарево сечение и спасать малыша. Мозг Ноэль умер. Долго поддерживать ее кровяное давление мы не сможем.

Мы поместили Ноэль на операционный стол. Анестезиолог быстро ввел наркоз, а я спешно подготовил пациентку к операции. Еще раз я осмотрелся по сторонам, надеясь, что в последнюю секунду зайдет акушер. Внезапно сердце Ноэль начало пропускать удары под характерный писк электрокардиографа. Анестезиолог произнес:

– Давление падает. Препараты больше не помогают. Сделайте что-нибудь.

На лбу у меня проступила испарина, а дыхание участилось. Я почувствовал страх. Тогда я закрыл глаза и принялся медленно дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я снова вернулся в лавку чудес. Я взял скальпель и разрезал ткани живота, а затем матку. Погрузив руки в тело Ноэль, я извлек оттуда ребенка. На его лбу виднелся крохотный порез от скальпеля, однако в остальном он был жив и здоров. Я протянул малыша педиатру, перерезал и пережал пуповину и зашил живот.

Сердце пациентки перестало биться через считаные секунды после того, как ребенок родился.

Сложно радоваться рождению, когда оплакиваешь смерть, но разве не к этому в конечном счете сводится наша жизнь?

На медицинском факультете не учат, как сообщить мужу и двум маленьким детям, что их любимой жены и матери больше нет. Как и любой человек, врач не может не чувствовать отголосков боли, которую испытывают родственники пациента. Скорбь, злость, отрицание и отчаяние накатывают волна за волной. Вот почему многие врачи просто говорят: «Я сделал все, что было в моих силах. Сожалею» – и сразу же уходят, оставляя раздавленных горем людей на попечение больничного священника или другого сотрудника больницы. Не так-то легко сказать мужу о том, что его жена умерла. Никакие слова сочувствия не облегчат боль ребенка, который пока не может в полной мере осознать, что мама никогда больше не приготовит бутерброд с арахисовым маслом, не прочитает сказку на ночь, не поцелует и не обнимет после того, как он упадет.

Я отвел мужа Ноэль в сторону и рассказал, что произошло. Он закрыл глаза и разразился жутким плачем, в котором смешались боль и отчаяние. Мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять его. Дети, увидев отца плачущим, тоже разрыдались. Я сделал все возможное, чтобы семья Ноэль смогла оплакать свою утрату. Я порывался сообщить мужчине о младенце, но он не слышал ничего, кроме горькой правды о том, что его жены не стало.

Усевшись рядом с ними, я заметил крохотные пятна крови на своем хирургическом костюме. Кровь Ноэль? Кровь со лба ребенка? Имело ли это какое-либо значение? Мы рождаемся и умираем, а все, что происходит между этими двумя событиями, кажется настолько случайным, что бросает вызов логике. Единственное, что мы можем выбрать, – это как реагировать на каждый бесценный момент, дарованный нам. В тот момент не было ничего, кроме боли, и передо мной стоял выбор – предложить утешение и разделить эту боль или развернуться и уйти.

Я остался, хотя и не помню, надолго ли. В любом случае я поддержал этих людей как мог.

Мозг Ноэль умер, и все функции ее организма прекратились. Однако на свет появился ее сын, чей мозг теперь впитывал реалии окружающего мира. Еще один яркий пример вселенской непредсказуемости и несправедливости. Наш жизненный опыт, наше окружение делают нас такими, какие мы есть, и оставалось лишь надеяться, что семья оправится от трагедии и малышу не придется носить на себе невидимые шрамы, оставленные историей его рождения и неожиданной смертью матери.

Эта смерть на операционном столе была не первой в моей практике, равно как не была она и последней. И я не впервые покидал скорбящую семью, унося кровь на своей одежде.

Первый такой случай произошел, когда я учился в колледже, а та семья была моей собственной.

* * *

Узнав о том, что меня приняли в колледж, родители одновременно и обрадовались, и не поверили своим ушам. Я говорил им, что хочу учиться дальше, но не думаю, что они всерьез рассчитывали, будто меня могут зачислить в колледж и я покину их. День моего отъезда уже приближался, когда отец пропал в очередной раз. Стоило впереди замаячить проблеме или какому-нибудь знаменательному событию, как он, будучи не в силах справиться с эмоциями, сбегал, чтобы заглушить страх и тревогу с помощью любимого лекарства – виски. Вечером накануне отъезда я без конца метался по квартире: меня одолевали радостное нетерпение и отчасти беспокойство. Все мои пожитки без труда уместились в большую тканевую сумку, и к моменту, когда пора было ложиться спать, я полностью собрался, готовый вот-вот сбежать на волю. Я даже спал в той одежде, в которой планировал ехать в Ирвайн, чтобы утром впопыхах ничего не забыть. Я не ощущал сантиментов или ностальгии. Все, о чем я мечтал, – поскорее уехать. Отца не было дома почти неделю, и, хотя он знал, в какой день мой автобус отправляется в Ирвайн, я не был уверен, что удастся попрощаться с ним.

Я пытался убедить себя, что мне все равно. Но это не так. Я любил отца со всеми его слабостями и недостатками. Трезвый, он был веселым, умным и добрым. Он был моим отцом.

Часа в три утра я услышал крики, грохот, а потом снова крики. Отец – судя по шуму, пьяный в стельку – стоял у входной двери, запертой изнутри.

Мама дрожа вышла из спальни, и я заметил ужас на ее лице. Широко распахнутыми глазами она смотрела на дверь, которую явно не собиралась открывать, а уши она заткнула руками. Мы начали подумывать о том, чтобы вызвать полицию.

Крик по ту сторону двери становился все громче, и я знал, что вскоре полицию непременно вызовет кто-нибудь еще. Мой автобус отходил через несколько часов, и я не собирался на него опаздывать из-за того, что остаток ночи придется разбираться с полицией. Я шагнул к двери в тот самый миг, когда отец разломил ее практически надвое, пробив ногой дешевую фанеру. Его рука потянулась к дверной ручке.

Очутившись внутри, он заорал с удвоенной силой.

– Черт побери, да кто вы такие, чтобы не пускать меня в собственный дом! – крикнул он, глядя на меня.

От злости его лицо перекосило, а глаза стали безумными. Мама попятилась в угол комнаты, и он мигом переключился на нее:

– Какого черта ты не открыла дверь?

Он начал наступать на маму, которая пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену. Раньше я не видел отца таким свирепым. Напившись, он, как правило, просто отрубался. И никогда не поднимал руку ни на кого из нас.

– Не смей подходить ближе, – услышал я собственные слова.

Не знаю, услышал он меня или нет. Так или иначе, он сделал еще один шаг в сторону мамы, которая в своем огромном халате напоминала трепещущую птичку. Я никогда прежде не давал ему отпор. Мы все мирились с его поведением и его пьянством. Но больше я не собирался это терпеть. Не в этот раз.

Я встал между родителями и крикнул как можно громче, чтобы отец обратил на меня внимание:

– Если ты не остановишься, я тебя ударю. Я сделаю это, можешь не сомневаться.

Он пропустил мои слова мимо ушей и шагнул вперед. Тогда я тоже шагнул ему навстречу. Я двигался словно в замедленной съемке или под водой. Сжав руку в кулак, я нацелился ему прямо в нос. Я услышал и почувствовал, как трескается кость. А потом он упал на пол с глухим ударом, будто я только что повалил дерево.

Мама закричала, а я смотрел, как отец падает лицом вниз и во все стороны хлещет кровь. Я ощущал вонь спиртного вперемешку с резким, отдающим медью металлическим запахом. Так пахнет кровь.

А ее было очень и очень много.

К горлу подкатила желчь, и меня неудержимо затошнило. Я бросился в ванную и едва успел добежать до унитаза. Стоя перед ним на коленях, я пробормотал слова, наиболее близкие к молитве из всего когда-либо сказанного мной: «Помоги мне». Я вытер рот рукавом и вернулся в гостиную. Отец по-прежнему неподвижно лежал ничком на полу. Неужели я убил его? Я перевернул отца на спину. Никогда не видел столько крови. Нос его был перекошен влево. «Что же я натворил?! – вертелось в моей голове. – Какой ужас!»

Я услышал, как отец застонал, приходя в сознание, и положил его голову себе на колени. Я не отдавал себе отчета в том, что плачу, пока не увидел, как слеза упала в лужицу свернувшейся крови на щеке отца. Удар его отрезвил. Он медленно поднял на меня глаза: никогда еще мне не доводилось видеть такой взгляд. А потом он произнес:

– Все в порядке. Все в порядке, сынок.

Мама все еще плакала, я же вытер слезы. В тот момент я осознал, что отношения между мной и отцом уже никогда не станут прежними.

Было шесть утра, мой автобус отправлялся в полвосьмого. Мама хлопотала возле отца, который, изрядно протрезвев, сидел на стуле и попивал кофе. В носу у него виднелись ватные шарики. Он снова посмотрел на меня, а затем опустил глаза. Мама сказала, что не хочет, чтобы я опоздал на автобус. Я поцеловал их обоих, обнял и вышел через разломанную входную дверь. Так я покинул родной дом, чтобы отправиться в колледж. Подходя к машине друга, который должен был отвезти меня на автовокзал, я заметил, что брюки мои спереди забрызганы кровью. Времени на то, чтобы вернуться домой и переодеться, у меня не было. Да и в любом случае вся моя одежда лежала в сумке. Я плохо представлял, как другие ребята прощаются с родителями перед первым отъездом в колледж, однако был уверен, что совершенно не так, как я.

Хоть меня и приняли в колледж, я оказался не готов совмещать работу на полную ставку с лекциями и зубрежкой. А еще я занимался греблей, так как твердо вознамерился заполучить куртку с эмблемой колледжа. Год за годом мне, казалось, приходилось стараться больше, чем кому бы то ни было еще, – и все для того, чтобы мне поставили удовлетворительную оценку. Первые пару лет я частенько ездил на автобусе, а иногда и на попутках из Ирвайна в Ланкастер. И пусть я трудился усердно, учебные недели, которые я пропускал, чтобы позаботиться о маме, разобраться с отцом или помочь им решить ту или иную проблему, складывались в месяцы. Когда настало время подавать документы на медицинский факультет, мой средний балл был 3,5 и шансы получить диплом были невелики. Для того, кто хотел стать врачом, я учился из рук вон плохо. В те годы на медицинский факультет принимали со средним баллом около 4,7.

Тем не менее я не терял уверенности в том, что стану врачом. Образ меня в белом халате не был плодом моего воображения – он казался настолько реальным, словно я смотрел на себя в зеркало. Вот уже почти семь лет я методично выстраивал этот образ у себя в голове, и его воплощение в реальность было для меня единственным приемлемым исходом. Впрочем, сокурсники не упускали возможности напомнить, что с моими отметками мне никогда не попасть на медицинский факультет. К сожалению, слишком многие из нас позволяют другим решать, что им под силу или не под силу сделать. Еще один дар, который преподнесла мне Рут, – способность верить в себя и помнить, что не каждый будет желать мне успеха или великих достижений, а также умение спокойно относиться к подобным вещам и не реагировать на них эмоционально.

Процесс подачи документов на медицинский факультет начался, когда я учился на третьем курсе. Я узнал, что первым делом студенты Калифорнийского университета в Ирвайне должны пройти предварительное собеседование, по результатам которого комиссия решит, рекомендовать ли студента к поступлению на медицинский факультет или нет. Я отправился к секретарю комиссии, чтобы договориться о собеседовании.

До сих пор – более четверти века спустя – отчетливо вижу, как она достает папку с моим досье, бегло просматривает его, окидывает меня пренебрежительным взглядом и продолжает перелистывать страницы. Наконец она закрывает папку и говорит:

– Я не стану назначать вам собеседование, это пустая трата времени для всех. Вы ни за что не поступите на медицинский.

Я застыл как вкопанный. Мне необходимо было это рекомендательное письмо! Оно стало бы первым шагом в длинном списке шагов, которые нужно проделать, чтобы поступить на медицинский факультет. После этого мне предстояло заполнить множество бланков, написать несколько эссе, а потом с надеждой ждать приглашения на собеседование, которое проводилось уже на самом медицинском факультете. Впереди меня ждали серьезные испытания, и все, чего я хотел, – это получить возможность их преодолеть.

Еще один урок, который преподнесла мне Рут, – способность верить в себя и помнить, что не каждый будет желать мне удачи и великих свершений.

Я сделал глубокий вдох.

– Да, я понимаю, о чем вы говорите, но мне нужно записаться на собеседование.

– Этого я сделать не могу. Вы не подходите. – Она постучала пальцем по моему досье.

Я знал, что досье не могло дать верного представления обо мне. Оно не было мной. В нем не указывалось, что я работал по двадцать пять часов в неделю с полной нагрузкой. В нем не указывалось, сколько раз мне приходилось уезжать из колледжа, чтобы разобраться с семейными неурядицами. В нем не указывалось, что каждый день я вставал в пять утра, чтобы позаниматься греблей. Там было указано только одно – мой средний балл. И если это единственный критерий для получения рекомендательного письма, то секретарь действительно права. Мне никогда не поступить на медицинский. Но это досье не было мной.

Рут научила меня чему смогла, а дальнейшие тренировки помогли мне постичь остальное. Она также сказала, что я не должен принимать неприемлемое. Я должен отстаивать свой выбор. Позади уже много взятых препятствий, и никакая комиссия меня не остановит. Мне надо пройти собеседование.

– Это неприемлемо.

– Простите?

– Я не уйду отсюда, пока вы не назначите мне встречу с комиссией. – Я говорил спокойно и тихо, глядя ей прямо в глаза.

– Но я и правда… не могу этого сделать, – повторила она.

Я уловил в ее голосе нотку неуверенности, крохотную запинку, которая меня обнадежила.

– Послушайте. Я понимаю, что не подхожу. И я знаю, что обычно вы этого не делаете. Но вы ведь можете это сделать. Все, что мне нужно, – это шанс.

Она покачала головой.

Я попытался снова:

– Я не хочу, чтобы вы или члены комиссии впустую потратили время, и никому не хочу создавать проблемы. Но я отсюда не уйду, пока мне не будет назначено собеседование. Неважно, сколько придется ждать. Я не могу смириться с тем, что я – безнадежный случай. И я не смирюсь с этим.

В моем голосе не было злости, и, думаю, секретарь расслышала в нем решимость и искренность. С минуту она в упор смотрела на меня.

– Хорошо, – наконец ответила она. – Следующий вторник, три часа.

– Спасибо. Искренне вам благодарен.

Направляясь к выходу, я услышал, как она пробормотала вполголоса:

– Это будет занятно.

В день собеседования декан биологического факультета занял место одного из постоянных членов комиссии. Судя по всему, он был заинтригован, да и всей комиссии было известно о том, как настойчиво я добивался этой встречи.

Секретарь сухо поздоровалась со мной и открыла дверь в зал заседаний. В его дальнем конце стоял длинный прямоугольный стол, по одну сторону которого со скрещенными руками и с каменным выражением лица сидели три профессора, включая декана. Ни единой улыбки. У каждого перед глазами – копия моего досье и выписка из зачетно-экзаменационной ведомости. С другой стороны стола стоял одинокий складной стул. Три на одного… не очень-то честно. Мне было двадцать лет.

Я зашел, огляделся по сторонам и осознал, что это никакое не собеседование. Это суд инквизиции.

А я – еретик.

– Мистер Доти, – начал один из членов комиссии, профессор химии, чей курс я с горем пополам прослушал в предыдущем семестре, – у вас есть несколько незаконченных курсов, а ваши отметки свидетельствуют о том, что вы вряд ли получите диплом колледжа, не говоря уж о том, чтобы поступить на медицинский факультет университета. Они служат показателем того, что вы не сможете стать успешным студентом-медиком и что вам несвойственны дисциплина и интеллект, необходимые врачу.

– Я убеждена, что все мы здесь лишь зря теряем время. Вы можете убедить нас в обратном, мистер Доти? – спросила преподавательница, известная своей строгостью, хотя мне и не довелось у нее учиться. – Я ценю то, что вы заставили секретаря организовать это собеседование. Однако ожидать, что мы сочтем вас достойным кандидатом для получения профессии, преуспеть в которой у вас нет ни малейшего шанса, – верх самонадеянности. Медицинский факультет весьма престижен (о чем, полагаю, вам известно), и ваш средний балл явно не соответствует его стандартам.

Я взглянул на декана. Тот ничего не говорил, а лишь смотрел на меня с любопытством. Сюда он пришел понаблюдать.

– Я бы хотел кое-что объяснить, – сказал я.

– У нас на сегодня назначены собеседования и с другими студентами. Вы можете высказаться, но будьте предельно кратки.

Складной стул, на котором я сидел, был маленьким и очень напоминал тот, на котором я часами просиживал в лавке чудес. Рут говорила, что нельзя позволять обстоятельствам ограничивать себя. Позволять другим людям определять, чего я стою. Да, отметки у меня ужасные – это факт, однако главное в другом. Я глубоко вдохнул и поднялся.

– Кто дал вам право рушить чужие мечты? – Я выдержал небольшую паузу, после чего продолжил: – Когда я учился в четвертом классе, то познакомился с одним врачом. Он посеял во мне надежду на то, что в один прекрасный день я тоже стану врачом. Это казалось малоправдоподобным. Никто из моей семьи не учился в колледже. Среди моих близких не было ни одного квалифицированного специалиста, не говоря уже о врачах. Перейдя в восьмой класс, я повстречал женщину; она научила меня тому, что в этом мире возможно все, стоит лишь поверить в себя и заглушить внутренний голос, который только и делает, что сбивает с толку. Я вырос в нищете. Я вырос одиноким. Мои родители делали все, что могли, но у них хватало собственных трудностей.

Я оглядел членов комиссии. Оба профессора по-прежнему сидели со сложенными руками, но декан чуть наклонился вперед. Он слегка кивнул головой, призывая меня продолжать.

– Я мечтал стать врачом большую часть жизни. Эта мечта направляла меня. Поддерживала меня. Была единственной стабильной вещью в моей жизни. Да, мои отметки зачастую оставляли желать лучшего, однако не все зависело от меня. Я старался не меньше, если не больше, чем остальные. И пускай по моему досье этого не видно, я гарантирую вам, что никто из студентов, когда-либо выступавших здесь перед комиссией, не был настроен решительнее меня в том, чтобы преуспеть на медицинском факультете.

Я посмотрел на троицу, в руках которой сосредоточилось мое будущее. Двое, казалось, не слушали меня, и впервые за долгое время я почувствовал страх и тревогу. Мне было прекрасно знакомо это ощущение. Я часто испытывал его в первые двенадцать лет жизни. Мое сердце застучало. Я вновь чувствовал себя потерянным мальчиком, и в душу начали закрадываться сомнения. Да как мне вообще пришло в голову, что я смогу стать врачом? Профессора разбираются в этом лучше меня… Внезапно в голове моей зазвучал голос Рут: она говорила, чтобы я раскрыл сердце. Я закрыл глаза и увидел, как Рут улыбается. «Ты сможешь, Джим, – сказала она. – Ты сможешь сделать все, что угодно. Внутри тебя есть магия. Выпусти ее наружу».

– Знаете, нет доказательств того, что высокий средний балл помогает стать хорошим врачом. Высокий средний балл не делает человека заботливым.

И я продолжил изливать душу. Я рассказал о том, как рос в нищете и до чего непросто мне было попасть в колледж. Я рассказал об отце и о матери. Я рассказал, как часто мне приходилось уезжать из колледжа, чтобы позаботиться о родителях. Я рассказал, как усердно мне приходилось учиться, просто чтобы не вылететь из колледжа. Уже то, что я стоял перед ними, желая поступить на медицинский, само по себе было чудом, и я сделал все возможное, чтобы они тоже увидели, насколько это поразительно.

– Знаете, нет ни малейших доказательств того, что высокий средний балл помогает стать хорошим врачом. Высокий средний балл не делает человека заботливым. Каждому человеку в тот или иной момент жизни бывает необходим шанс, чтобы сделать то, что все остальные считали невозможным. Каждый из вас сидит сейчас здесь потому, что однажды кто-то в вас поверил. Потому что кому-то было не все равно. Я прошу вас поверить в меня. Больше ни о чем не прошу. Я прошу вас дать мне возможность осуществить свою мечту.

Когда я закончил, ненадолго воцарилась тишина, после чего кто-то сказал, что комиссии нужно время, чтобы обдумать мои слова.

Затем декан встал и пожал мне руку.