Компас сердца. История о том, как обычный мальчик стал великим хирургом, разгадав тайны мозга и секреты сердца Доти Джеймс

8

Шевели мозгами

Становиться нейрохирургом я не планировал. Я собирался работать пластическим хирургом: прежде всего мне хотелось помогать детям с черепно-лицевыми деформациями, а еще меня привлекала техническая сложность таких операций. Фотографии детей с деформированным лицом задели меня за живое. Особенно я жалел детей, которые не могли спрятать изъяны от окружающих и которые постоянно сталкиваются с тем, что люди от них отворачиваются. Нравилась мне и эстетическая пластическая хирургия. Я воображал себя профессором университета, который часть рабочего времени уделяет больным детям, после чего едет в собственную клинику в Беверли-Хиллз, чтобы принимать богатых клиентов. Помимо всего прочего, пластический хирург, обслуживающий знаменитостей, неплохо зарабатывает, к тому же я повстречал бы много привлекательных женщин.

На первом курсе мне назначили стипендию, чтобы я смог оплатить учебу на медицинском факультете. А на втором курсе я стал участвовать в армейской стипендиальной программе. От всего сердца я стремился послужить своей стране. Я все еще живо помнил, как воображал себя на месте Чака Йегера, преодолевающего звуковой барьер над Ланкастером, и то, с какой гордостью носил форму скаута, когда помогал полиции. В колледже я узнал, что Йегер был не первым человеком, которому предложили преодолеть звуковой барьер, – эта честь выпала летчику по имени Слик Гудлин. Проблема в том, что Гудлин потребовал премию в размере ста пятидесяти тысяч долларов – гигантские деньги по меркам 1947 года – за выполнение этого задания. Йегер же хотел преодолеть звуковой барьер не ради денег. Им двигали страсть к острым ощущениям и жажда открытий. Ему хотелось понять, на что способен человек, действующий на пределе возможностей. Даже два сломанных ребра, из-за которых Йегеру было так больно орудовать рукой, что пришлось закрыть кабину самолета с помощью ручки от швабры, не удержали его от полета[19].

В общей сложности я прослужил в армии США девять лет и в конечном счете стал майором Джеймсом Доти.

А кем был я? Был ли я сродни персонажу Оскара Уайльда, который «знает всему цену, однако понятия не имеет о подлинной ценности»?[20] Я потратил изрядную часть жизни, пытаясь примирить своих внутренних Слика Гудлина и Чака Йегера между собой. Я сострадал людям, которым, как и мне, приходилось страдать, и хотел помочь им. Вместе с тем я хотел добиться успеха. Магия Рут уже помогла мне достичь немалого, и я продолжал упражняться каждый день, хотя и понимал, что одного этого недостаточно для того, чтобы осуществить свои мечты. Я хотел денег и славы. Я хотел стать тем, кого все уважают. Я хотел стать величайшим хирургом на свете.

Армия согласилась оплатить мое обучение на медицинском факультете и прочие расходы, а я согласился стать военным врачом. В общей сложности я прослужил в армии США девять лет и в конечном счете стал майором Джеймсом Доти.

* * *

На медицинском факультете все было совершенно иначе, чем на последнем курсе колледжа. Учеба не доставляла мне сложностей: оказалось, у меня природная склонность к изучению загадок человеческого тела – анатомии, гистологии, физиологии. Необходимость запоминать больше информации, чем кажется в принципе возможным для человека, причиняет студентам-медикам немало мучений на первом курсе. Однако годы работы над трюками, которые я освоил в лавке чудес, натренировали мой мозг таким образом, что мне было куда проще, чем однокурсникам. Я мог гораздо дольше концентрироваться на зубрежке и никогда не отвлекался, читая учебники по медицине. Нас познакомили с мнемоническими правилами, чтобы легче было запомнить самую разную информацию, начиная от названий костей и нервов до порядка заполнения медицинской документации. Некоторые из этих правил звучали нелепо, как, например, то, которое предназначено для запоминания всех черепных нервов: «ОбоЗри Глаз Блок Тройничный, Отведи Лицо Пред дверью, в Глотке Языком Блуждая, Добавляешь Подъязычный». А отдельные мнемонические правила было запомнить даже сложнее, чем исходную информацию, например: «Голль лежит к фиссуре ближе, иннервирует – что ниже; а Бурдах лежит в боках, иннервирует в руках».

Я пользовался некоторыми стандартными мнемоническими правилами, но нередко придумывал и собственные. А еще бывало, что я притворялся, будто использую их, в то время как на самом деле прочитанная информация словно всплывала в моем сознании, когда я в ней нуждался. Исследование, проведенное в 2013 году Калифорнийским университетом в Санта-Барбаре, показало, что занятия сосредоточенной медитацией всего за две недели улучшают память, концентрацию внимания и общие когнитивные функции студентов, которые благодаря этому демонстрируют более высокие результаты теста для поступления в магистратуру, а также других тестов на память и внимание. Что поразило меня сильнее всего, так это удивительное сходство между методикой, использованной учеными в 2013-м, и трюками, которым учила меня Рут в 1968-м.

Сколько денег тратится на подготовительные курсы перед поступлением в магистратуру? Самое прекрасное в медитации заключается в том, что она абсолютно бесплатна.

Работа с человеческим мозгом требовала усилий и точности, а также дарила непередаваемые ощущения, которых я так и не смог отыскать в общей хирургии.

Армейская стипендия гарантировала мне прохождение интернатуры после окончания медицинского факультета, однако с резидентурой[21] все было не так однозначно. Для гражданских медиков оба этапа тесно связаны между собой, мне же в резидентуру нужно было поступать отдельно. Окончив Тулейнский университет в 1981 году, я поступил в чередующуюся интернатуру в Армейский медицинский центр имени Триплера на Гавайях, где стажировался еще студентом. Чередующейся интернатура называлась потому, что давала возможность приобрести опыт по разным хирургическим специальностям, а не только по общей хирургии. Я стажировался в педиатрии, гинекологии, медицине внутренних органов, общей хирургии, а также в нейрохирургии. Я-то думал, что столь разнообразный опыт положительно скажется на моем дальнейшем обучении, однако в реальности чередующаяся интернатура является преградой для тех, кто стремится заниматься общей хирургией. Обширные знания в разных областях по факту лишь усложнили мне задачу. Я по-прежнему собирался стать детским пластическим хирургом, для чего требовалось поступить в резидентуру по общей хирургии, затем пройти обучение пластической хирургии и наконец – черепно-лицевой хирургии. Такой у меня был план. Проблема в том, что на место в резидентуре по общей хирургии претендовало двенадцать интернов, из которых я один прошел чередующуюся интернатуру. Шансы были не в мою пользу. Мои соперники, не скрывая радости, говорили, что мне ни за что на свете не попасть в резидентуру по общей хирургии. Мои настойчивость и целеустремленность производили не очень хорошее впечатление на окружающих, а мою глубочайшую уверенность в том, что я способен получить все, что пожелаю, другие воспринимали как самонадеянность. Теперь-то я понимаю, почему им так хотелось, чтобы я потерпел неудачу.

Подавать заявление на поступление в резидентуру нужно в ноябре, что я и сделал вместе с остальными. В апреле, однако, настал черед моей практики в отделении нейрохирургии. Наставники, под чьим началом я стажировался, оказались милейшими людьми из всех, с кем мне довелось поработать во время практики. Нейрохирургия пленила меня – работа с человеческим мозгом требовала усилий и точности[22], а также дарила непередаваемые ощущения, которых я так и не смог отыскать в общей хирургии, где все сводилось главным образом к грудной клетке и брюшной полости. Было нечто особенное в том, чтобы забраться туда, где никто прежде не бывал, – в сокровенный тайник, в котором спрятано то, что делает нас людьми. И это привлекало меня. Мне все еще хотелось помогать детям с врожденными уродствами, но возможность исследовать тайны мозга манила с невероятной силой. Я захотел стать нейрохирургом, как когда-то захотел поступить в колледж и на медицинский факультет. И для этого надо было пройти резидентуру по нейрохирургии, а не общей хирургии. Я знал, что могу выучиться на нейрохирурга, а потом, если захочу, – освоить пластическую и черепно-лицевую хирургию. Все складывалось идеально.

Заведующий нейрохирургическим отделением из центра Триплера поддержал меня:

– Ты очень талантлив, Джим. Тебе стоит заняться нейрохирургией. Нет, ты обязан ею заняться.

– Спасибо.

Меня распирало от гордости: мне предстояло стать нейрохирургом!

– Проблема в том, – добавил он, – что от армии готовят только одного нейрохирурга в год, а на три следующих года у нас уже все расписано. Придется подождать. После интернатуры тебя направят в зону боевых действий офицером санитарной службы. Там ты будешь работать до тех пор, пока не окажешься вверху списка ожидающих, а после этого сможешь начать резидентуру.

– Три года? – переспросил я.

– Всего лишь три года.

– Простите, но для меня это неприемлемо.

Он рассмеялся.

– Ты должен сначала отслужить, Джим.

– Но это же полный вздор. – Я, повысив голос, явно перегибал палку.

– Так уж здесь все устроено. Это не вздор. Это армия.

– Но для меня это неприемлемо, – не сдавался я.

Он покачал головой и указал мне на дверь.

– Я не могу ждать три года. Если вы не примете меня на следующий год, это будет величайшей ошибкой, которую вы когда-либо совершали.

На носу был отпуск – тридцать дней вдали от армии. Покинув госпиталь Триплера, я на месяц отправился в Медицинский центр имени Уолтера Рида. Сюда-то я и планировал попасть в конечном счете, так что решил пройти стажировку по нейрохирургии в свое свободное время, с чем неплохо справился. Перед завершением «отпуска» я встретился с заведующим нейрохирургического отделения.

– Ты мне нравишься, Джим. Ты проделал потрясающую работу во время стажировки, и я думаю, что из тебя выйдет первоклассный врач.

– Спасибо. Полагаю, это означает, что я могу приступить уже осенью.

– Джим, ты же знаешь, что необходимо подождать минимум три года. Я включу тебя в список, чтобы затем взять в резидентуру. Ты должен быть благодарен, ведь помимо тебя на это место претендуют еще четыре человека. В любом случае ты еще и официального заявления не подал.

Я посмотрел ему в глаза:

– Я не могу ждать три года. Если вы не примете меня на следующий год, это будет вашей величайшей ошибкой. Я не намерен ждать так долго. Простите, не хотел показаться грубым или наглым, просто я не могу смириться с таким раскладом.

Пусть было поздно, я все равно подал заявление на поступление в нейрохирургическую резидентуру. Я так верил в силу своей магии!

Вернувшись в центр Триплера, я сказал заведующему отделением общей хирургии, что благодарен за рассмотрение моей кандидатуры, однако собираюсь забрать заявление о поступлении в резидентуру, поскольку планирую обучаться нейрохирургии в медицинском центре Уолтера Рида.

– Это невозможно, вам ни за что туда не попасть, – таков был его официальный ответ. – И я не позволю вам забрать заявление. В этом году все претенденты на участие в данной программе подготовлены лучше, чем когда-либо раньше. И вы в том числе. Я вас не отпущу.

– Хорошо. Тем не менее довожу до вашего сведения, что не собираюсь поступать в резидентуру по общей хирургии, а буду стажироваться в центре Уолтера Рида.

На протяжении оставшихся дней до окончания интернатуры я мысленно представлял, как буду стажироваться в центре Уолтера Рида. Каждое утро и каждый вечер я мысленно видел себя там. Я не переживал о том, что будет, поскольку научился визуализировать желаемый результат, не цепляясь за него эмоционально. Я своего добьюсь – так или иначе. Только это я и знал. Я сделал все зависящее от меня и верил, что обстоятельства сложатся как предначертано.

А обстоятельства складывались несколько непристойные. Парень, которого приняли в нейрохирургическое отделение медицинского центра Уолтера Рида на следующий год, закрутил роман с тамошней медсестрой. Когда они расстались, он начал ее преследовать. Судя по всему, имелись и другие отягчающие обстоятельства, и в итоге заведующий отделением аннулировал приглашение в резидентуру. Парня перенаправили в Корею, где ему предстояло служить в качестве офицера санитарной службы. Запасного кандидата на эту позицию не было, а все претенденты, записавшиеся в резидентуру по нейрохирургии на ближайшие годы, должны были предварительно доработать до окончания контракта в других местах. Все сложилось таким образом, что внезапно я оказался единственным претендентом.

Не знаю, стало ли это результатом моих визуализаций, случайного стечения обстоятельств или чего-то еще. Бесспорно одно: в очередной раз все обернулось в мою пользу.

Итак, меня приняли и в отделение общей хирургии центра Триплера, и в нейрохирургическое отделение центра Уолтера Рида, причем оба письма пришли в один и тот же день. Заведующий отделением общей хирургии выбрал для стажировки четырех из двенадцати претендентов. В день, когда мы получили извещения, он собрал нас в своем кабинете.

– Хочу, чтобы вы знали: каждого из вас я изначально рассматривал как наиболее вероятного кандидата на роль стажера в центре Триплера, а ведь группа интернов в этом году подобралась невероятно сильная.

Я взглянул на трех других интернов. Они из кожи вон лезли, чтобы подлизаться к заведующему. У всех короткая стрижка, а ботинки начищены до блеска. Меня это никогда не заботило. Я хотел максимально проявить себя в работе, и зачастую волосы мои были слишком длинными, а ботинки – неотполированными. И я никогда не умел лизать задницу.

– Я отведу вас в офицерский клуб, где мы хорошенько отпразднуем.

Я прервал эту поздравительную речь:

– Сэр, должен вам сказать, что не могу принять ваше предложение.

Он посмотрел на меня.

– С какой такой стати? – спросил он. Никто никогда не отказывался от подобных предложений.

– Меня приняли в нейрохирургическое отделение медицинского центра Уолтера Рида.

Его лицо побагровело. Он не мог выдавить из себя ни слова.

– Я ведь вас предупреждал, – добавил я, – и просил отозвать мое заявление.

Я встал, отдал честь и вышел.

* * *

Во время моей месячной практики в центре Уолтера Рида главврач говорил, что доволен мной, но за годы резидентуры я стал для него настоящей занозой в заднице. Я был остроумен и нередко использовал свой хорошо подвешенный язык в качестве оружия. Я считал, что должен крепко стоять на своем и говорить правду вопреки всему, однако прямота не шла мне на пользу.

Я стал самонадеянным. Тот факт, что я всегда заполучал желаемое, вкупе с моей профессиональной компетентностью в нейрохирургии привели к тому, что я начал чувствовать себя особенным, как никогда ранее. Магия, которой я научился в двенадцать и в которой упражнялся больше десяти лет, придавала мне уверенности в собственной непобедимости. Я часто влипал в неприятности, поскольку не успел научиться осмотрительности и рассудительности. Я постоянно перечил главврачу, причем нередко на глазах у других. Будучи всего лишь младшим врачом, я тем не менее со всей серьезностью относился к выполнению должностных обязанностей. Пациенты заботили меня больше, чем негласная иерархия, царившая в отделении. Мое поведение не очень нравилось начальству, и в конечном счете главврач сильно меня невзлюбил, потому что я отказывался следовать правилам, которые мне не нравились или казались абсурдными. Мне было наплевать на то, что руководство и многие старшие врачи пренебрежительно относятся к стажерам, в том числе ко мне. Это слишком хорошо напоминало мне детство, проведенное в Ланкастере. Я умел постоять и за себя, и за других, что и делал при первой же необходимости.

В канун Рождества – шел мой первый год резидентуры – меня вызвали на ковер к начальству. Главврач сидел за столом; кроме того, в кабинете присутствовали все остальные врачи.

– Мы бы хотели поговорить о результатах вашей работы, – начал главврач. – Возникли вопросы по поводу того, как вы заботитесь о пациентах, и это всерьез беспокоит нас.

Я немедленно поднялся.

– Можете не продолжать. Если ко мне есть претензии, то хотелось бы увидеть документальное тому подтверждение. Я серьезно отношусь к врачебным обязанностям и не собираюсь выслушивать обвинения в свой адрес без соответствующих доказательств.

Слишком много лет я был свидетелем того, как обращались с моей мамой врачи, которым было наплевать на нее. Я видел, как ею пренебрегали. Как пренебрегали всей моей семьей. Я знал, что хорошо забочусь о пациентах. Я выслушивал их. Я по нескольку раз перепроверял все, что касалось медицинского ухода за ними. Я приходил после работы, чтобы посидеть с ними. Я знал, что главврач говорит неправду.

В комнате воцарилась тишина. Главврач принялся неуклюже перебирать бумажки на письменном столе.

– Ну-у, – запнулся он, – по сути, дело не совсем в этом. Дело в том, как вы себя ведете. Нам кажется, что вам здесь не очень нравится, потому что вы постоянно всем перечите. И мы решили установить за вами надзор. Следующие шесть месяцев мы будем пристально наблюдать за вашей работой. Если результат нас не удовлетворит, придется исключить вас из резидентуры.

Я переводил взгляд с одного из коллег на другого. Никто не отважился посмотреть мне в глаза.

– Если хотите меня вышвырнуть, то вышвыривайте. Прямо сейчас. Надзор для меня неприемлем. Я на это не пойду. Никогда в жизни я не был ни под чьим надзором и не собираюсь начинать сейчас.

Никто не произнес ни слова. Уволить меня не могли, и я знал, что все это понимают. Пациенты и преподавательский состав отзывались обо мне превосходно, и только главврач был недоволен мной. Кроме того, разразился бы громкий скандал.

– Подождите снаружи. Мы вызовем вас, когда примем решение.

Мне пришлось просидеть под дверью кабинета полтора часа. Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, стараясь сохранять спокойствие.

Из-за чрезмерной нагрузки многие из моих коллег начали выпивать больше, чем следовало бы. Я сам чувствовал, как иногда просыпалась моя наследственная тяга к поискам спасения на дне бутылки.

Когда меня вызвали, главврач прочистил горло и сделал заявление:

– Мы решили официально не ставить вас под надзор, однако мы будем за вами присматривать. Внимательно присматривать.

Мне понадобились все силы, чтобы не рассмеяться. За каждым моим шагом и без того внимательно следили, и пусть я не лебезил перед руководством, мой врачебный талант и обращение с пациентами не могли вызвать ни малейшего нарекания. Я был самонадеян и по-прежнему верил не только в свою непобедимость, но и в то, что магия Рут никогда не подведет меня. Теперь-то я понимаю, что, может, и научился у Рут всем ее приемам, но упустил из виду самую суть того, чему она хотела меня научить.

– Что ж, – сказал я, – звучит неплохо.

Наше с главврачом противостояние длилось годами. Из меня вышел отменный специалист. Он, как и я, знал это. После того как я окончил резидентуру, он пожал мне руку и тихо произнес:

– Хочу, чтобы вы знали: все это время вы были под моим мысленным надзором.

Во мне не было покорности, а профессиональные успехи опьяняли меня.

Резидентура отнимала много времени и сил, но в выходные мы гуляли вовсю, совершенно не задумываясь о последствиях. Я усердно трудился и не менее усердно кутил. Я чувствовал себя несокрушимым. Непобедимым. Как я и представлял в течение долгих лет, теперь я носил белый халат. Я стал доктором Доти.

Ничто не могло меня остановить.

В восьмидесятых резидентура была еще изнурительнее, чем сейчас: продолжительность смены порой достигала двадцати четырех часов. Мы постоянно не высыпались и испытывали огромное давление – как внешнее, так и внутреннее. Неудивительно, что время от времени нам требовалось выпустить пар – отдохнуть от умственной и физической нагрузки. Некоторые из моих коллег начали выпивать больше, чем следовало бы, – я подмечал в них (равно как и в себе) характерные признаки. Облик алкоголизма был знаком мне с детства, но я продолжал ходить по лезвию бритвы, следя за тем, чтобы периодические попойки не переросли в пьянство. Даже в свободное время – которого было мало – я все держал под контролем. Во всяком случае, я убеждал себя в этом. Я чувствовал, как иногда просыпалась моя наследственная тяга к поискам спасения на дне бутылки, однако я не был таким, как отец. И никогда не стал бы таким.

Постепенно я забросил медитацию и визуализацию желаемого. Длинные рабочие смены не оставляли времени на то, чтобы упражняться утром и вечером. Сначала я пропускал тренировки раз в несколько дней, потом стал заниматься раз в неделю, пока в конечном счете не решил, что на это и вовсе нет времени. Я перестал пополнять список желаний. Я в точности знал, чего хочу, а также знал, насколько близок к тому, чтобы торжественно завершить свое магическое представление. Я вот-вот должен был стать нейрохирургом – специалистом, которому доверяют оперировать самую важную часть человеческого тела. Мозг управляет всем – по крайней мере, я так думал, – а я управлял мозгом. Магия Рут больше ничего не могла мне дать.

Однажды вечером я вместе с тремя коллегами решил отметить окончание изнурительного дежурства. Мы были близкими приятелями. Вместе работали, вместе ели, вместе залпом выпивали кофе в столовой. Мы были привязаны друг к другу подобно людям, пережившим вместе горе или стихийное бедствие. Мы дрались бок о бок на одной и той же войне под названием резидентура. Поскольку у нас больше ни на кого не оставалось времени, мы стали лучшими друзьями и даже своего рода семьей.

Нагрузка была экстремальной, и снимали мы ее тоже экстремальными способами. Работая в больнице, нередко видишь вещи, которые потом хочется стереть из памяти, и мы опытным путем открыли чудодейственный рецепт избавления от тяжелых воспоминаний: море спиртного, кокаин, громкая музыка и полуобнаженные девицы. Причем вовсе не обязательно в таком порядке.

Выпивать мы в тот вечер начали часов в восемь – дело было в стриптиз-баре недалеко от больницы. Мы разбрасывались деньгами, словно могли себе это позволить. Потом мы переместились в испанский ресторанчик, где ели паэлью с хамоном серрано (что-то вроде вяленой свинины, которую подают на тостах) и опустошали один кувшин вина за другим. Не уверен, когда в ход пошел кокаин, однако после того, как мы сняли со стены ресторана антикварные шпаги и устроили дуэль не на жизнь, а на смерть, нас без промедления вышвырнули оттуда.

Стояла сырая октябрьская ночь. Я помню, как, выйдя из ресторана, ощутил на щеках прохладную влагу тумана. Было приятно оказаться за пределами больницы. Было приятно чувствовать себя собой. Было приятно испытывать кайф.

Мы втиснулись в машину, заваленную пустыми банками из-под пива. Громко включив музыку, мы неслись сквозь ночную мглу. Я начал было впадать в счастливое оцепенение, как вдруг услышал голос:

– Пристегни ремень, живо!

Я вздрогнул и встревоженно огляделся. Один из моих приятелей, удобно устроившийся на переднем сиденье, громко пел и бросал в окно пивные банки. В такт его фальшивым завываниями покачивал головой водитель. Третий наш собутыльник спал рядом со мной на заднем сиденье. Никто из них явно не произносил эту фразу.

Мы ехали на классическом «Форде Фэрлейне» 1964 года, принадлежавшем матери одного из моих друзей. Никто из нас не знал, что шины были практически лысыми. На заднем сиденье имелись ремни безопасности, и я успел дотянуться до своего как раз в тот момент, когда мы круто повернули. По мокрому асфальту машину начало заносить то на обочину, то на встречную полосу. Я почувствовал, как напрягся ремень безопасности, когда на меня подействовала центробежная сила. А затем, словно во сне, я увидел, как машина врезалась в большое дерево, из-за чего перевернулась на крышу.

После этого я отключился.

В сознание меня вернули чьи-то стоны. Я лежал на мокром тротуаре рядом с машиной. Не знаю, выбросило ли меня из нее при столкновении или же кто-то вытащил меня наружу. Водитель неподвижно склонился над рулем. Я ощутил жгучую стреляющую боль в спине, однако ног не почувствовал. Я попробовал пошевелить ими, но они не слушались.

Меня затошнило, я попытался встать и услышал разговор. «Парк Рок Грик… Это в миле отсюда… Один из нас должен пойти… Мое колено… Оставайся с ним». Составить ясную картину происшедшего из этих слов мне не удалось. Я закрыл глаза, чтобы мокрая мостовая охладила мое лицо. Все тело словно пылало в огне, но я почему-то был уверен: все наладится, если лицу будет холодно.

Центр Уолтера Рида находился всего в миле от нас, и мой сосед, который отделался легкими порезами да ссадинами, отправился туда пешком. В госпитале он попросил отправить машину «Скорой помощи», чтобы нас подобрали. Но ему отказали, сославшись на то, что здесь не занимаются авариями, которые произошли за пределами базы.

Не утратив присутствия духа, он «реквизировал» государственный автомобиль и поехал на место аварии. Я кричал от боли, когда меня затаскивали на заднее сиденье и вносили в приемный покой. Было нечто сюрреалистичное в том, что меня осматривали мои же товарищи по резидентуре. Несколько часов назад мы все были врачами, однако сейчас некоторые стали пациентами. У моих друзей обнаружились разрывы сухожилий и порезы, а у одного – довольно серьезный ушиб грудной клетки и сотрясение мозга, но в целом ничего страшного.

Я единственный ехал с пристегнутым ремнем безопасности и единственный получил серьезные травмы: рассечение тонкого кишечника, разрыв селезенки и перелом позвоночника в нижней части поясничного отдела. Травмы брюшной полости требовали немедленного вмешательства, и меня спешно повезли в операционную.

Став пациентом, я увидел над собой яркие лампы операционной. Я словно почувствовал все, что ощущали пациенты, побывавшие здесь до меня, – приливы боли, страха и беспокойства. Я слышал голоса. Казалось, будто я очутился в комнате, забитой людьми, и все они говорили одновременно: «Что, если я не очнусь?», «Пожалуйста, господи, пусть все будет не так серьезно!», «Я должна была сказать, что люблю его, хотя бы еще один разок», «Что, если я больше никогда не смогу ходить?», «Что они будут без меня делать?», «Помоги. Я не хочу умирать».

А потом я услышал спор. Я открыл глаза и увидел, что нахожусь в реанимации. Боль была невыносимой – сильнее, чем я мог себе представить. Мой живот был перевязан. Ослепленный ярким светом, я закрыл глаза и начал слушать, как спорят завотделением общей хирургии и заместитель заведующего нейрохирургического отделения. Речь шла обо мне.

Дело было плохо. Это я понял, несмотря на боль: дало о себе знать медицинское образование. После операции давление неумолимо падало. Оно было таким низким, что диастолическое давление вообще не поддавалось измерению. Систолическое же (большее из двух чисел в показателях кровяного давления) составляло всего сорок, хотя должно быть минимум в два-три раза больше. Зато пульс превышал сто шестьдесят ударов в минуту. Очевидно, у меня шок, вызванный кровопотерей. При этом она все увеличивалась, что свидетельствовало о наличии внутреннего кровотечения. Вскоре давления не хватит, чтобы обеспечивать кровью жизненно важные органы. Я понимал, что это означает. Вскоре у меня остановится сердце. Мозг умрет. Я умру.

Я подумал, что не так должна была сложиться моя жизнь. Я не должен был умереть подобным образом.

В следующую секунду пространство словно сместилось – я оказался у потолка и теперь смотрел на самого себя сверху вниз. Я больше не чувствовал боли. Я видел, как лучи света выходят из лампочек по зигзагообразной траектории. Я видел каждую капельку жидкости в полиэтиленовом пакете капельницы. Я видел макушку заведующего, а также мельчайшие капли пота у него на лбу. Я посмотрел вниз и увидел себя на кровати. Я выглядел крохотным и хрупким. И мертвенно-бледным. Я видел мониторы, линии и числа, хаотично скачущие вверх и вниз. Мне казалось, будто я слышу, как по венам движется моя кровь, и стало очевидно, что ее недостаточно. Я слышал собственное сердцебиение. Оно звучало как далекие-далекие барабаны, на которых выстукивают быстрый ритм. Я наблюдал за всем этим, не испытывая никаких эмоций. Мне не было грустно – просто я в точности знал, что происходит со мной и вокруг меня.

Завотделением общей хирургии настаивал, что не мог пропустить кровоточащий сосуд в брюшной полости и что это в принципе не может быть причиной потери крови в моем случае.

Каким-то образом я понял, что представляет собой любовь и что только он один во Вселенной имеет значение. Мне осталось лишь дотянуться до него, и я знал, что, когда сделаю это, у меня будет все. Именно его я все время искал. Только он и был мне нужен. Мне хотелось слиться со светом.

– Ты явно что-то упустил, – орал нейрохирург. – Его кровь насыщается кислородом, и у него нет серьезных переломов. Кровь теряется где-то в области живота.

Передо мной будто пьесу разыгрывали. При этом я чувствовал отчаяние и страх одного из спорщиков, а также самоуверенность другого. Я воспринимал все эмоции, которые испытывал каждый из присутствующих в палате.

Я увидел, как нейрохирург положил руку на мою ногу.

– Идиот! Если ты сейчас же не вернешь его в операционную, это сделаю я!

Наконец заведующий сдался. Сверху я наблюдал, как меня катят в операционную. Одна из медсестер нагнулась и шепнула мне на ухо:

– Оставайся с нами, Джим. Ты нам нужен. С тобой все будет в порядке.

И наступил полный мрак.

То, что я пережил после, мне так и не удалось ни объяснить, ни забыть. Еще сильнее озадачивает тот факт, что все увиденное мною неоднократно описывали другие люди, причем на протяжении многих столетий.

Я обнаружил, что плыву по узкой реке. Поначалу медленно. Впереди показался яркий белый свет, очень напоминавший тот, на который я столько раз смотрел в лавке чудес. Я набрал скорость и стремительно понесся ему навстречу. Вдоль обоих берегов реки я заметил знакомых людей. Мне показалось, что я увидел отца. Мне показалось, что я увидел Рут. С невиданной силой мною овладело чувство, что меня любят и принимают таким, какой я есть. Многие из тех, кого я видел, были еще живы. Я видел маму в банном халате. Смеющегося брата в нашей детской комнате. Девушку по имени Крис, в которую был влюблен в старших классах. Я видел свой старый оранжевый «Стингрей». Я видел, как еду на автобусе в Ирвайн и как впервые примеряю белый халат. Я видел, как поворачиваю голову навстречу туманной дымке в ночь перед аварией. Белый свет становился все теплее и ближе. Он становился больше. Внезапно я осознал, что если сольюсь с теплым манящим светом, то перестану быть частью этого мира. Я умру. «Нет!» – крикнул я (во всяком случае, думаю, что крикнул) и тут же вернулся назад, отдалившись от света. Словно до предела растянул резинку, а затем отпустил ее. Обратный путь промелькнул перед моим мысленным взором так быстро, что я ничего не успел осмыслить. Все, кто приветствовал меня, начали исчезать.

Мои глаза по-прежнему были закрыты, однако я услышал, как пищат мониторы.

Пора открывать глаза.

– Джим, ты меня слышишь?

В ногу чем-то укололи, и я открыл глаза. Яркий свет послеоперационной палаты ударил прямо в лицо, из-за чего я быстро заморгал.

– Джим! Я же сказала, что ты нам тут нужен. Кто станет нас смешить и принимать удар на себя, если тебя здесь не будет?

Я протянул руку и прикоснулся к ладони медсестры.

– Я жив?

– Ну, конечно, жив. Нам пришлось закачать в тебя много крови, но с тобой все будет в порядке. Твое состояние стабильно.

– А что с моими друзьями?

– И с ними все в порядке. Пациенты из вас паршивые. Но ты поправишься. Если, конечно, мы не задушим тебя во сне, – засмеялась она.

– А я умер? – спросил я.

– Ты жив.

– Нет, я имею в виду, умирал ли я? Пришлось ли меня реанимировать?

– Нет. Твое состояние было нестабильным, а давление очень-очень низким, но сердце не останавливалось. В конце концов, удалось найти кровоточащий сосуд возле селезенки, который не заметили сразу. У тебя в животе скопилось четыре литра крови. Неудивительно, что давление опустилось почти до нуля. Пришлось влить шестнадцать единиц[23]. Но умирать ты не умирал. Во всяком случае, я ничего об этом не слышала. А что?

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Да ничего особенного. Просто видение странное. Я плыл по реке.

Больше я ничего не сказал. Что бы я ни пережил, в объяснениях не было нужды. Мой пытливый ум попытался разобраться в физиологии этого явления. Могло ли видение стать следствием сильнейшей нехватки кислорода в мозге? Может быть, произошел массовый выброс нейромедиаторов? Или это банальная галлюцинация, вызванная шоком, травмами и кровопотерей? Мчась навстречу свету, я не был нейрохирургом, воспринимающим ситуацию с медицинской точки зрения, однако теперь я снова стал им. Смогу ли я когда-нибудь разгадать эту тайну человеческого мозга?

* * *

По современным оценкам, вплоть до пятнадцати миллионов американцев хотя бы раз в жизни испытывали так называемые околосмертные переживания, или ОСП. В 2001 году в журнале Lancet опубликовали исследование, показавшее, что от двенадцати до восемнадцати процентов всех пациентов, перенесших остановку сердца или дыхания, возможно, испытали ОСП как результат состояния, при котором давление падает до критического уровня и насыщение мозга кислородом резко ухудшается, либо под влиянием нарушения мозговых функций из-за травмы или болезни. При этом все пациенты описывают приблизительно одно и то же: ты будто покидаешь собственное тело, паришь в воздухе, видишь различные эпизоды своей жизни, чувствуешь присутствие умерших близких или слышишь их голоса, ощущаешь тепло и любовь, зачастую движешься к яркому свету по реке или тоннелю. Подобные видения отмечались в разных культурах на протяжении всей истории человечества, что зафиксировано документально.

В «Государстве» Платона содержится «Миф об Эре», где рассказывается о погибшем солдате, чье тело нашли на поле боя неразложившимся. Двенадцать дней спустя он очнулся у собственного погребального костра и подробно описал околосмертное (а может, и смертное) переживание, причем отдельные детали его рассказа совпадают с современными описаниями ОСП. Некоторые утверждают, будто в знаменитой картине «Восхождение в эмпирей», написанной в XVI веке голландским художником Иеронимом Босхом, отражено околосмертное переживание с характерным тоннелем, ведущим к яркому свету, который, вероятно, представляет собой загробный мир. Кроме того, есть рассказы британского адмирала Бофорта о том, как он едва не утонул в 1795 году, и американского врача А. С. Уилтца, который в 1989 году перенес похожие видения во время приступа тифоидной лихорадки. В каждой из этих историй присутствует несколько деталей, характерных для классического описания ОСП: наблюдение за своим телом со стороны, ощущение парения, образы близких людей и движение к белому свету.

В конце XIX века Виктор Эггер, французский психолог и эпистемолог, использовал термин exprience de mort imminente («переживание надвигающейся смерти»), чтобы описать похожее явление, наблюдавшееся у альпинистов. Во время падения, которое должно было неминуемо привести к гибели, они «видели», как вся жизнь проносится перед глазами. Относительно недавно, в 1968 году, Селия Грин опубликовала аналитическое исследование четырехсот отчетов о внетелесных путешествиях, которое заставило специалистов задуматься о том, может ли сознание существовать за пределами тела. В 1975-м психиатр Рэймонд Моуди[24] выпустил книгу, посвященную подобным случаям, и ввел термин «околосмертные переживания». Он с научной точки зрения рассмотрел явление, которое прежде описывалось исключительно в рамках религии, философии и метафизики.

Многие такие описания включают религиозную символику, например образы ангелов, Иисуса или Мухаммеда. Как правило, они соответствуют вероисповеданию людей, перенесшим ОСП. Нередко подобный опыт служит толчком к кардинальным переменам в жизни. Описывая ОСП, атеисты упоминают те же детали, что и верующие. К числу самых известных относится случай с А. Дж. Айером, британским философом, автором книги «Язык, истина и логика». Убежденный атеист, он чуть не задохнулся в 1988 году, подавившись во время трапезы. Вот что он сказал в связи с этим: «То, что я испытал, пошатнуло не мою веру в отсутствие жизни после смерти, а мою непоколебимую позицию по отношению к вере в это». Некоторые атеисты, перенесшие такой опыт, сообщили, что это не повлияло на их религиозные взгляды, тогда как другие испытали духовное перерождение.

Благодаря работам Моуди и других ученых все больше исследователей начинают интересоваться этим явлением. Кроме того, нам известно, что похожие переживания можно вызвать искусственно с помощью анестетика под названием «кетамин» и некоторых психоделиков[25]. Их также можно активировать за счет стимуляции электрическим током височной доли и гиппокампа головного мозга. Подобный эффект иногда возникает, если резко ухудшается кровоснабжение мозга (как бывает у летчиков-истребителей) и даже в результате гипервентиляции легких. Любопытно, что, несмотря на схожесть искусственно вызванных состояний с настоящими ОСП, они – за исключением тех, что связаны с приемом психоделиков, – не становятся переломным моментом в жизни человека. Неужели именно риск смерти (реальный или воображаемый) наделяет ОСП способностью преображать нас?

Психолог Сьюзан Блэкмор предположила, что чувство, будто движешься по тоннелю к яркому свету, связано с повышенным нервным возбуждением, которое возникает из-за того, что все больше и больше нейронов погибает от нехватки кислорода. Она также высказала гипотезу, согласно которой предсмертные спокойствие и умиротворение вызваны мощным выбросом эндорфинов в ответ на физиологический стресс. В ходе недавнего исследования физиолог Джимо Борджигин, погружая грызунов в состояние искусственной гипоксии, выяснила, что в течение тридцати секунд после остановки сердца у всех животных отмечался сильный всплеск активности высокочастотных мозговых волн (гамма-ритма). Проще говоря, у лишенных кислорода крыс после смерти наблюдались признаки повышенной мозговой активности. Колебания гамма-ритма регистрируются и во время обычного бодрствования, и на протяжении медитации, а также в фазе быстрого сна, когда наши воспоминания систематизируются и закрепляются. Определенно ОСП представляет собой совокупность детально описанных нейрофизиологических процессов, которые порой возникают под влиянием других стрессовых факторов, воздействующих на мозг, либо воссоздаются искусственным путем с помощью методов, не связанных напрямую с ОСП.

Как и в остальных сферах жизни, наши убеждения служат отражением жизненного опыта. А мозг накапливает весь этот опыт и сводит воедино. Но что насчет сердца? Гораздо сильнее, чем научная подоплека околосмертных переживаний, меня интересуют детали, которые красной нитью проходят через описания всех случаев предсмертного опыта. Почему многие движутся по направлению к свету, к теплу и любви? Возможно, ощущения, испытываемые перед смертью, являются воплощением самых страстных желаний нашего сердца. Мы жаждем любви и одобрения. Мы стремимся к теплу домашнего очага и к своей семье. Мы хотим быть частью чего-то большего.

Не знаю, что именно случилось со мной после той аварии, однако, в конце концов, я решил, что это не так уж и важно. Я не собирался тратить жизнь на поиски объяснений. Возможно, я действительно умирал. А может, и нет.

Не знаю.

Но одно я знаю наверняка: за свою жизнь я умирал не раз. Доведенный до отчаяния мальчик умер в лавке чудес. Юноша, что одновременно и стыдился, и боялся своего отца – тот, что врезал отцу, окропив его кровью свои руки, – умер в день отъезда в колледж. И хотя я не догадывался об этом в день аварии, заносчивому и самовлюбленному нейрохирургу, которым я непременно стал бы, также суждено было умереть. В ночь после аварии во мне погибли убежденность в том, что магия Рут делает меня неуязвимым, и вера в то, что я один-одинешенек в целом мире.

Я ощутил тепло и единство со всей Вселенной. Любовь окутала меня с ног до головы, и пусть это не повлияло на мои религиозные убеждения, зато я усвоил, что никто из нас завтр не обязан быть тем же человеком, каким был вчера, и что каждый из нас связан со всеми остальными людьми, предметами и явлениями на свете. Проснувшись в больничной палате, я подумал о том, какой огромный путь преодолел от оранжевого велосипеда и жаркого лета, проведенного в лавке чудес. Чего я тогда не мог знать, так это того, насколько долгий путь мне еще предстоит пройти. Образ Рут на берегу реки, ощущение любви и единства с окружающими были, пожалуй, предупредительными знаками о том, что я слишком сильно отклонился от заповедей, которым Рут стремилась меня научить. К сожалению, понадобилось еще много лет и много болезненных ошибок, чтобы я это понял.

В течение жизни мы можем умирать тысячи раз, и это, пожалуй, одно из величайших чудес, дарованных нам.

9

Султан без гроша

Ньюпорт-Бич, Калифорния, 2000

Однажды утром я проснулся обладателем состояния в семьдесят пять миллионов долларов. На руках у меня этих денег не было. На самом деле я никогда не видел и не пересчитывал их, однако они существовали, причем хранились в месте куда более надежном, чем любой банк, – в моем разуме.

Я был холост, успев к тому моменту жениться и развестись. Усердная работа нейрохирургом, а также стремление стать богатым и успешным не сделали меня хорошим мужем и отцом. Считается, что среди врачей уровень разводов на двадцать процентов выше, чем в среднем по стране. Что же касается нейрохирургов, то у них этот показатель еще больше. Я не был исключением из правила.

Вытянув руку, я нащупал рядом чье-то теплое тело. Девушку звали Элисон, а может быть, и Меган. Я не помнил имени, но кожа ее была гладкой и мягкой. Она пробормотала что-то невнятное и перевернулась.

Стараясь не шуметь, я осторожно встал с кровати и спустился на первый этаж. Нужно было выпить кофе и проверить, что произошло с рынком, пока я спал. Я включил компьютер и принялся ждать, когда загрузится система. Мне было сорок четыре, и уже в следующем году я планировал отойти от дел. Мою жизнь в Ньюпорт-Бич от Ланкастера отделяла целая пропасть. Я стал одним из самых успешных нейрохирургов в округе Ориндж. Я жил на утесе с видом на бухту Ньюпорт, в доме площадью семьсот квадратных метров. В моем гараже стоял не только «Порше», о котором я мечтал маленьким мальчиком, но еще и «Рендж-ровер», «Ферарри», BMW и «Мерседес».

У меня было все из старого списка желаний и даже больше – гораздо больше.

Несколькими годами ранее один друг поделился со мной идеей, которая могла совершить революцию в лучевой терапии и, в частности, в лечении солидных[26] опухолей мозга. Он только что закончил резидентуру и собирался работать в Стенфорде, где планировал воплотить эту концепцию в реальность, для чего основал компанию. Я был столь впечатлен, что стал одним из первых инвесторов. Кроме того, я пообещал поставить первую лечебную установку за пределами Стенфорда – здесь, в Ньюпорт-Бич. Я и не догадывался, насколько сильно это изменит мою жизнь.

Итак, я убедил еще одного своего друга – врача, чья семья владела солидным состоянием, – что технология под названием «Кибернож» (CyberKnife) изменит мир. Он поверил и приобрел не только установку, но и здание для ее размещения, а также магнитно-резонансный и компьютерный томографы. Он потратил миллионы долларов, опираясь исключительно на мой энтузиазм и веру в будущее данной технологии (в то время Управление по контролю за продуктами и лекарствами США еще не одобрило это устройство и взимать плату за его использование не было возможности). Спустя два года Accuray – компания-производитель – обанкротилась из-за череды управленческих ошибок и невозможности привлечь необходимый капитал. Заручиться одобрением управления так и не удалось, и продажи были нулевые. Компания сожгла все мосты не только в Кремниевой долине, но и по всем Соединенным Штатам – никто не хотел вкладывать в нее средства. Все выглядело довольно мрачно: людям, поверившим в огромный потенциал «Киберножа» и вложившим в его развитие миллионы долларов, грозила потеря всех инвестиций, а миру – потеря уникальной технологии. Надо было что-то предпринять. Я решил, что спасу компанию во что бы то ни стало.

* * *

У меня не было особого опыта в бизнесе, хотя в годы резидентуры я изобрел электрод для мониторинга мозговой активности, который стал продаваться по всему миру. Но сейчас все было иначе. Гораздо серьезнее. Я сказал другу, основавшему Accuray, что у меня есть план по спасению компании. Не знаю, правда ли он поверил или у него не осталось других вариантов, однако он меня поддержал. Штат компании сократился с шестидесяти человек до шести. Я согласился временно финансировать компанию своими силами до тех пор, пока не придумаю, как ее сохранить. Я понятия не имел, что конкретно буду делать. Но по воле судьбы ответ нашелся сам собой, когда я выпивал в баре отеля Four Seasons, который в те годы был частью торгового комплекса Fashion Island в Ньюпорт-Бич. Ожидая женщину, с которой мы договорились поужинать, я разговорился с парнем, сидевшим рядом со мной. Я рассказал ему о ситуации с «Киберножом» и о том, что эта технология может спасти сотни тысяч жизней. Мне просто необходимо привлечь достаточно денег для того, чтобы компания устояла на ногах. Все закончилось тем, что случайный знакомый помог реструктурировать компанию и привлечь восемнадцать миллионов долларов. Проблема крылась в том, что наш главный инвестор согласился пойти на это, только если я стану генеральным директором. Я заставил его поверить не только в саму концепцию, но и в себя как в главную гарантию успеха. Таким образом, мне пришлось отойти от чрезвычайно успешной частной практики в Ньюпорт-Бич, чтобы стать генеральным директором компании, хотя для этой должности у меня не было ни опыта, ни навыков. Но я был твердо убежден, что смогу спасти компанию, и считал, что обязан ее спасти.

Маленьким мальчиком я мечтал заработать миллион долларов, однако радость от первого миллиона не шла ни в какое сравнение со сладкой дрожью, которую приносила мысль о том, что теперь я владею семьюдесятью пятью миллионами. Я был богат.

За полтора года компания претерпела полную реструктуризацию, получила одобрение Управления по контролю за продуктами и лекарствами США и из банкрота превратилась в лакомый кусочек стоимостью в сотню миллионов долларов. За это время я познакомился со множеством людей, в том числе с венчурными инвесторами и предпринимателями из Кремниевой долины. Всем им казалось, будто я обладаю магической силой, с помощью которой удалось раскрутить Accuray и превратить провал в невероятный успех. Но они ошибались. Я пытался объяснить, что ничего не смыслю в финансах, однако многие бизнесмены все равно просили меня стать их инвестором или партнером, на худой конец консультантом. Все эти инвестиционные и партнерские соглашения привели к тому, что у меня появились акции. Много акций. А в 2000 году, когда бум доткомов был в самом разгаре, акции компаний, занимавшихся Интернетом, считались более надежным способом вложения средств, чем золото, и к тому же гарантировали открытие кредитной линии в любом банке.

Компьютер, наконец, подключился к Интернету, и я проверил рыночные данные. Мое состояние по-прежнему превышало семьдесят пять миллионов. Я был богат. Я выключил компьютер и посмотрел в окно на бескрайнюю гладь Тихого океана.

В доме было тихо. Меган – или Элисон – еще не проснулась, но я в любом случае не собирался делиться с ней новостями. От мысли о ней мне стало немного грустно. Мы ничего не знали друг о друге. Я знал, что она работает фармацевтическим представителем, а она знала, что я богат и что для меня всегда зарезервирован столик в лучшем ресторане округа Ориндж. Она вместе с подружками подошла ко мне прошлым вечером. Мы выпили водки с шампанским, а когда я спросил, не чересчур ли это для нее, она ответила, что считает меня классным. Я знал, что у нее есть своя история, однако она явно не горела желанием делиться ею и не собо хотела выслушивать мою собственную. Таким образом – как бывало во многие другие вечера со многими другими женщинами, – мы разыграли воображаемую близость, которой на самом деле не было. Мы поделились друг с другом теплом своих тел, не позволив разуму или сердцу все усложнить. В подобных ситуациях я неизменно испытывал прилив одиночества и душевной пустоты. Впрочем, я давно уже научился игнорировать голос сомнений и отчаяния, звучавший в голове.

У меня было все, о чем я когда-либо мечтал. Меня уважали. Ко мне прислушивались. Я только что договорился о покупке острова в Новой Зеландии и перечислил первоначальный взнос за него. Я владел пентхаусом в Сан-Франциско и виллой во Флоренции с видом на Понте-Веккьо. Мое состояние превосходило мои самые смелые ожидания, а мои достижения в медицине и бизнесе были недосягаемыми для большинства. Однако одиночество было той роскошью, которую я не мог себе позволить.

Я планировал отойти от дел и часть свободного времени уделять оказанию медицинской помощи в странах третьего мира, а оставшееся время разъезжать между Сан-Франциско, Флоренцией и Новой Зеландией. Если у меня вдруг и возникало чувство, будто чего-то не хватает, я об этом не переживал. Все, что мне понадобится, я смогу отыскать во время путешествий.

У меня было все, о чем я мечтал. Меня уважали. Ко мне прислушивались. Я только что договорился о покупке острова в Новой Зеландии и перечислил первоначальный взнос за него.

Элисон, или Меган, спустилась на первый этаж, и мы в неловком молчании ждали, когда за ней приедет такси. В тот день мне предстояла встреча с юристами, после чего на неделю надо было съездить по делам в Нью-Йорк. Я пообещал позвонить, когда вернусь. Она записала свой номер телефона на клочке бумаги. Сдержанно попрощавшись, она ушла, а я подобрал бумажку с номером и положил в кухонный ящик. Поверх телефонного номера она написала свое имя – Эмили, а не Элисон или Меган. Но это не имело значения. Мы оба прекрасно знали, что я не позвоню.

* * *

Меня любезно провели в кабинет. Эту юридическую контору порекомендовал один приятель-инвестор: судя по слухам, ее сотрудники неплохо управлялись с американскими активами султана Брунея. Я не был уверен в том, что это правда, ведь клиентам по идее должны были гарантировать полную конфиденциальность. Мой бухгалтер посоветовал мне основать безотзывный благотворительный трастовый фонд и перевести туда часть активов, чтобы уменьшить налоговую базу. И эта контора должна была взять на себя всю бумажную работу.

– Мы изучили ваш портфель, доктор Доти. У вас весьма значительные активы, – сказал один из юристов. – Существует несколько типов благотворительных фондов. Вы уже обсудили это со своим бухгалтером? Человеку с таким состоянием, как у вас, не стоит недооценивать важность подобных вопросов.

Я задумался над его словами. Человек с таким состоянием, как у меня… Сделав глубокий вдох, я услышал, как внутренний голос спрашивает: кому же я хочу показать, чего стою, – себе или всему миру?

– Обсуждал. Он посоветовал мне основать безотзывный трастовый фонд.