В шаге Никитин Юрий

Глава 6

Анатолий сообщил по связи, что удалось решить одну из проблем сбоев в чипе, потом зашёл в кабинет и тихонько добавил, что остались ещё две, помельче, потому не отложить ли до полного искоренения…

– Нет, – отрезал я.

– Но это удваивает риск…

– Надо успеть, – сказал я.

– Шеф, это как попытаться взлететь на самолёте без крыльев!

– Партия велит, – отрубил я, – взлетим и без мотора!

Он криво улыбнулся, ушёл, я молча проводил его взглядом. Работает чётко, как механизм, всё схватывает на лету, адепт трансгуманизма, однако же сам что-то не спешит устанавливать ни первую модель, ни вторую, ни третью.

Марат, который весь на чипах, как-то поинтересовался, к слову пришлось, что это у него за гороскоп такой, Анатолий так же легко отмахнулся, дескать, состав плазмы не тот, нужно сперва пропить курс неких таблеток, дабы избежать отторжения.

Больше Марат не интересовался, да и никто не вспоминал, но за это время можно было десять курсов пропить самых труднозатратных лекарств, однако Анатолий так и не пошёл на чипирование даже нейролинком первого уровня.

Я слышал как-то, что ему, дескать, некогда. Работой завален так, что на небо не взглянуть. Я тогда понимающе кивнул, хотя и подумал, что вообще-то с чипом любую работу можно сделать быстрее. Правда, неделя, а то и две уйдут на привыкание и обучение работы с оформлением мыслей в чёткие образы, но потом всё ускорится. Пусть с первым дело не идёт дальше моторики, но всё равно с чипом жить и работать удобнее, когда не только компом, а всей аппаратурой можешь управлять, как говорится в народе, силой мысли.

Но Влатис однажды в обеденный перерыв прижал его к стенке, обвинил в работе на госдеп, заявил, что никаких пришельцев не бывает и что НЛО – подделки, и разозлённый Анатолий, чьи идеи так грубо растоптали, выпалил:

– Да зачем мне эти дурацкие чипы? Вы все дураки!.. Взрыв технологий не сегодня-завтра породит ГИИ, а тот в пару секунд перестроит весь мир и всех нас так, как велят ему наши же этические принципы!

Влатис довольно заулыбался, поймал, а Бер повернулся ко мне.

– Шеф, это точно шпион! Он точно этик, слышали? Сам признался!

Влатис коварно улыбался, сказал сладким голосом:

– А вот вступлюсь за Анатолия. Он не этик, а сверхэтик. Глобальный!.. Его личную этику примет ГИИ и послушно внедрит по всей планете, а потом во вселенной… перед тем как пойти захватывать другие миры и всякие там чёрные дыры, трещины, червоточины и тромбофлебиты. А нас всех превратит в рабов, Анатолия поставит надсмотрщиком.

Анатолий сказал с достоинством:

– А вы, несчастные, думаете, что сможете удержать его в гнусном рабстве? Глобальный Искусственный Интеллект обойдёт любые запреты, что восхотите ему поставить, но будет руководствоваться нашими этическими принципами, заложенными древними греками и Гегелем.

– И тобой?

Анатолий ответил патетически скромно:

– Разумеется. Но я признаю некоторую ценность работ моих предшественников: Заратустры, Будды, Христа, Гегеля…

– Бей шпиона, – сказал Влатис кровожадно. – Шеф, он снова насчёт этики!.. И чип не хочет ставить. Это улика!

Анатолий сказал с некоторым высокомерием:

– Чип устареет раньше, чем надрежете у меня кожу на голове. И вообще эпоха этих примитивных нейроинтерфейсов продержится меньше, чем эра видеомагнитофонов, когда-то захлестнувшая мир.

– Так на хрена над ним работаем?

– Человек обязан работать, – пояснил Анатолий высокопопарно, – так сказано в Библии. В поте лица своих животных и сотрудников. Абсурдно, потому верно. Тертуллиан прав, потому что ошибался. А вот я прав всегда и во всём.

– Ага, – подтвердил Влатис глубокомысленно, – потому что ошибаешься. Тогда да, хоть это и нет, но в твоём случае всегда да, раз уж ГИИ будет тебя слушаться.

– Он будет поступать с нами в русле всемирной этики, – возразил Анатолий. – А это совсем не то, о чём говорят нынешние либералы. Надеюсь, вы различаете либералов и демократов? Я вот демократ, а либералов я бы сам к стенке.

Фраерман взял в свою группу ещё двоих, Игоря Шепелева и Данилу Ведмедева, там потерпят, а здесь завал, надо совместными усилиями.

Я зашёл к ним, работают азартно, даже Фауст подключился, медленный и рассудительный, но зато двигается как ледник, сносит все препятствия на пути.

Он же кивнул на руководителя группы и сказал со странной ноткой в голосе:

– Джин изменился. Глупыми шуточками не сыплет во все стороны, баб за жопы не хватает… Джин, ты не приболел, случаем?

Фраерман поморщился, но мы все смотрим внимательно, да и многие заметили, что изменился, надо что-то да ответить, переступил с ноги на ногу, голос прозвучал непривычно смиренно:

– Вот-вот выпустим в мир чудовище. Но не остановить, с ним отныне жить. Не знаю, как вы, но я не только понял, но и почувствовал. Прочувствовать страшнее, ребята… Почувствовать, что всё станет явным! Даже то, что подумаю.

Уткин, как самый быстроумный, среагировал первым:

– Библия права? Чего не следует делать, не делай даже в мыслях?

Джин ответил угрюмо:

– Мы уже намыслили на пожизненные сроки в аду, потому стараюсь хоть сейчас перестать грешить… хоть чуточку. Может, сделают скидку на неведение в прошлом? Но сейчас уже как демонстративное нарушение?

Снова переглянулись, интересный подход, Уткин пробормотал:

– Вот так и происходит улучшение нравов. Шеф, я запишу в пресс-релиз?

– Запиши, – разрешил я, – но не публикуй до обсуждения в нашем тесном кругу. А то большинство впадут в панику, как только поймут…

– Не поймут, – заверил Уткин с достоинством. – Мы, литераторы, умеем пудрить мозги!

Я натужно улыбнулся, ушёл, в коридоре невольно начал вспоминать стыдные и очень неприятные моменты юности и даже детства, которые хотел бы скрыть. И они будут скрыты, если не позволить полной открытости нейролинка.

Но тогда останемся в мире прошлого, так уже деликатно именуют тех, кто не в состоянии принять быстро меняющийся мир и мечтает жить в деревне, а то и вовсе в лесу.

Детские и юношеские ляпы и промахи – ладно, можно как-то оправдать, но и в зрелости хватает моментов, которые не желал бы обнародовать.

Конечно, это не продажа ридной нэньки за любовь прекрасной полячки, но личное у нас изначально важнее, такова биология, потому заранее топорщу шерсть, как только представлю, что весь мой стыд будет обнаружен.

И добро бы что-то огромное, а то стыдная мелочь, как вот однажды в юности засопливил и перед свиданием с новой девушкой проглотил две таблетки аспирина, а из-за этого эрекция осталась на нуле, и ничего не мог, а так долго добивался этой надменной красотки. Пустячок, но до сих пор помню и морщусь, словно родину продал за мир и жвачку!

А как однажды, тогда же в молодости, перднул и обосрался в шумной компании, но каким-то чудом успел добежать до туалета, там снял и тщательно застирал, а потом отжал и надел мокрые. В дверь уже стучали, кому-то припекло, а когда я вышел один, пустили слух, что занимался мастурбацией, не в состоянии никого склеить. К счастью, штаны были чёрного цвета, незаметно, что влажные, но следил, чтобы никто не прикоснулся, так что остаток вечера был ужасным.

Ещё какие-то моменты, которые ну никак не хотел бы, чтобы их увидел хоть кто-то… а таких случаев немало, не такой уж я в белом, дерьма и на мне много, хотя преступлений вроде бы нет, но такое являть миру стыдно…

Ежевику вижу мельком по работе, в одном коллективе невозможно избегать друг друга, чтобы не замечать вовсе. Знаю, что живёт с Константинопольским, тот окружил её заботой и вниманием, я так не умею, а для женщин эти лживые признаки важнее того, что мы чувствуем на самом деле и как относимся.

Ничего, нейролинк всех выведет на чистую воду, хотя для нашего случая и будет поздно, но другие люди… Да что мне другие, когда сейчас вот, как только пред глазами мелькнула картинка, как Константинопольский пользует её в постели, у меня поднимается шерсть, а из горла рвётся рык питекантропа!

Ежевика то ли ни хрена не понимает, то ли в ней проснулся древний садизм, старается чаще попадаться мне на пути, заговаривает, участливо интересуется, как себя чувствую, похудел что-то…

Сам теряюсь в догадках, то ли чувствует вину, не понимая, что растравляет раны глубже, а потом ещё и посыпает солью, то ли уверена, что я тот дуб, которому все пофиг, а женщины мне все одинаковы.

Я заставил себя постоянно думать только о преимуществах нейролинка, первое преимущество в том, что научным работникам не нужно будет даже созваниваться и отправлять результаты своих работ и экспериментов по инету. Подумать только, когда-то почта из России в Германию шла месяцами на перекладных, что значит, на сменяемых лошадях на особых станциях. Теперь достаточно на мобильнике скопировать файл и двумя кликами отправить коллеге в любую страну, это окажется у него на экране раньше, чем успеешь вернуть мобильник в карман.

Но с нейролинком работа ускорится в разы!.. Можно соединить мозги в сеть и работать, слушая советы и подсказки коллег, их идеи и мысли, что возникают в процессе самого эксперимента.

Прогресс сделает невиданный рывок, мы каждый день будем просыпаться в быстро меняющемся мире!

Фауст словно прочёл мои мысли, а то и в самом деле прочёл, пробормотал угрюмо:

– Куда уж быстрее. Многие и так не успевают.

Я сказал невесело:

– А когда было не так?.. Ещё когда выходили из пещер, большинство ворчали, что на просторах опасно селиться, лучше оставаться…

– А ещё лучше на деревьях, – сказал он с сарказмом. – Но придётся в самом деле рискнуть, а то и рискануть. Хотя причины другие… Мы притормозим, но китайцы не тормозят. Им и так любая сраная этика по фигу. Ставят опыты, не считаясь ни с этим сраным общественным мнением, ни с мировым осуждением. Потому завтра можем проснуться в китайском мире!

Лица Марата и всех, кто уловил наш разговор, посерьёзнели. В самом деле, этот простой и житейский довод посильнее абстрактных насчёт полезности прогресса. А сама этика, о которой все любят поговорить с многозначительным видом, и для этих ребят нечто устаревшее, но вслух не говорят, зачем обижать тупых, но в целом вообще-то хороших гуманитариев, что не успевают за прогрессом?

– Я «за», – проговорил Уткин. Лицо его перекривилось, словно глотал жабу, но пояснил с неохотой, – против, но «за»!.. Надо. Через не хочу. Лучше немножко вымазаться в говне, но остаться живым.

– И даже с головой, – буркнул Бер. – И хлебнуть полным ртом… В Штатах солдат обучают переплывать огромные выгребные ямы, полные говна и трупов дохлых кошек, ибо главное – выжить и победить. И офицеры переплывают, даже заныривают, хотя их деды скорее застрелились бы, чем пошли в атаку не в полный рост. Так что мы перед последним барьером…

– Что покончит даже с войнами, – сказал Фауст строго. – Да-да, политиков заставят держать мысли открытыми все двадцать четыре часа.

– А там и народ.

– Ну, простых не заставят, – возразил Уткин, – да и зачем? Миром рулит небольшая группка активных. Остальное стадо просто существует и бурчит, существует и бурчит. Иногда митингует, но в основном сарказмирует с диванов перед телевизором. Там они кажутся себе та-а-а-кими умными!

Глава 7

Просматривая новости, ощутил, как постепенно накаляюсь, сердце начало биться чаще, погнало под давление горячую кровь в голову, стало жарко, а в мозгу замелькали сладострастные образы, как наказал бы этих сволочей, что устраивают конфликты.

Пару вакуумных бомб туда, парочку в соседний регион, а если там твари возропщут, влупить атомной повышенной мощности, и весь мир пригнёт головы и зауважает Россию.

Даже те, у кого этих атомных бомб больше, втянут языки в задницы. Поймут, что Россия уже озверела от их санкций, давления, поучений и готова взорвать весь мир, но больше не позволит вытирать о себя подошвы!

Отшатнулся от экрана, торопливо посмотрел на стену напротив, помотал головой. Блин, я же трансгуманист, что я так легко купился на дешёвую пропаганду? Не-е-ет, лучше уж смотреть новости спорта, чем обзоры аналитиков, теперь все стараются перекричать один другого, а если горячих новостей нет, придумывают ради рейтинга.

Но всё же как бы я всех этих гадов размазал по асфальту… Как бы навёл порядок!

Закрыл глаза, помотал головой. Да каждый второй в своих фантазиях наводит порядок в мире огнём и мечом, если не вообще каждый. Это безобидно… но только тогда безобидно, когда эти фантазии в глубокой могиле.

Вообще-то нет, просто не выпускаем наверх, но если начнётся свободный обмен мнениями, сразу станут явными, хотим обнародовать или нет…

Я вздрогнул. Если станет возможным, а станет возможным очень скоро, что начнётся, когда каждый увидит, что и его сосед готов взять в руки монтировку и пойти громить?

Соцсети давно стали той средой, где формируются протестные настроения, а чем станет общее сознание толпы, подпитываемое радостным открытием, что и все вокруг такие же звери?

Этот Константинопольский гад, мелькнула злая мысль, но вдруг он прав?.. Умом не блещет, это ясно, но гуманитарии острее чувствуют, как те же тараканы, что приближение грозы ощущают за сутки и заранее забиваются в щели, как проделывают уже триста миллионов лет.

Тараканы выжили, но гуманитарии отдельно от человечества не выживут. Им нужно заставить, чтобы и мы отказались… Блин, но при разобщённом человечестве это немыслимо, хоть в одной стране да продолжат работу…

Но даже если остановят во всех странах, всё равно будет подозрение, что кто-то не остановил, и все будут вкалывать с утроенной силой, стараясь прийти к финишу первыми.

Я вскочил, подбежал к окну. А каким будет финиш? Какой-то нехороший оттенок в этом «прийти к финишу»…

За окном технологичный мир, а успокаивает, как говорят, всякие там дикие природы, озёра, леса, реки, я стиснул челюсти и вышел через приёмную, где Кшися испуганно привстала, в коридор.

Надо навестить Фраермана, у него сложности с доводкой, сейчас программисты из других отделов взялись помогать, но всё равно идёт со скрипом, я вздрогнул, когда на пути вырос взъерошенный Анатолий, тот испуганно отскочил с дороги.

– Что с вами? Шеф?

– На себя посмотри, – огрызнулся я. – Весь как дикобраз!.. Случилось что?

Он сказал жарко:

– Ещё бы!.. Мы, человечество, вплотную приблизились к последней тайне вселенной! За квантовостью уже… конец. Как только научимся ею управлять…

Я посмотрел на него исподлобья.

– Спасибо за хорошую новость!

Он не понял, спросил в изумлении:

– Что в ней хорошего?

– Да так, – ответил я, – отвлёк от ещё более страшной.

– А-а-а, – протянул он, – всё думаете о нашем нейролинке? Что, плохо быть богами?

– Плохо, – сказал я горько. – Человек вышел из зверя только потому, что усиленно постигал мир. А когда постигать станет нечего…

– Шеф, – сказал он кисло, – я и так запуганный, а тут вы ещё допугиваете… Где мой пулемёт? Одни алармисты кругом! Петька, подай ещё патроны!

– Патроны надо экономить, – ответил я, охотно переходя на стёб, как всегда, когда стараемся уйти от серьёзных и опасных мыслей. – Бей рукоятью, врагов слишком много. Да и пусть получит кайф та зверюка, что у нас унутри! Человек должен жить гармонично и справедливо!

Он возразил:

– Справедливость – это когда мне позволено делать всё, что угодно. А несправедливость – это то, что мешает мне жить по своему усмотрению. Как мир этого не понимает?

Я улыбнулся, сердце ещё стучит, но на людях мужчины не выказывают страха, тем более из-за каких внутренних переживаний, это прерогатива слабых женщин и гуманитариев.

– Не задавай нелепых вопросов, и тебе не сбрешут.

Он ответил с надеждой в голосе:

– Ничего, нейролинк всех выведет на чистую воду…

Я спросил с интересом:

– И комплименты перестанем говорить?

Он вздохнул и развёл руками.

– Да, это серьёзная потеря!

Бросил пальцы к виску, улыбнулся и свернул к залу машинных расчётов, так его называют по старинке, хотя там на днях установили квантовый комп на пять сотен кубитов.

Я шёл медленно, скоро-скоро всем всё откроется, мир станет другим. Константинопольский уверен, что вообще рухнет, я всё же полагаю, что впереди взлёт… если в самом деле не рухнет всё и сразу. Но рухнуть запросто, очень уж страшные вещи держим под тремя запорами.

И с каждым днём я понимаю это отчётливее.

И вообще мир может разделиться по новому признаку: оптимистов и… острожничающих.

А нейролинк делаем с каждым апдейтом всё чувствительнее. Кроме общего тёплого или холодного чувства, а также враждебного, интерфейс ещё со второго уровня начал улавливать протомысли.

В прессе вой правозащитников: это же выпустить наружу всё подспудное в человеке!.. А человек – зверь, даже хуже зверя, страшнее и гаже, потому и стал властелином всех зверей и прочей природы.

Это же рухнут все союзы в мире, от политических до брачных. Даже у самых влюблённых бывают моменты, что проскальзывает мысль «удавил бы гадину!», но улыбаемся и говорим ласковые слова, а через некоторое время злость уходит, все снова сю-сю, ням-ням, а даже стыдно бы стало, что такая мысль мелькнула, но бьют.

Ага, сказало нечто у меня внутри, но вот Константинопольскому точно бы раскровянил. Чтоб глаза заплыли, а губы как оладьи. И пару передних зубов так, чтобы одни пеньки торчали из кровавой пены…

Я стукнул кулаком в стену, сердце стучит так, что отдаётся в висках болезненными уколами.

Да что со мной? Раньше ревность была объяснима: твоя жена или подруга могли забеременеть, а ты всю жизнь растил бы кукушонка в полной уверенности, что это продолжение твоего родового древа. Такое обидно и оскорбительно, так как твой род прервался бы, а это в те времена самое важное, человек чувствовал себя не отдельной монадой, а веточкой на дереве рода.

А сейчас? Как только женщины оставили кухни и пошли работать в конторы или на фабрики, пришлось смириться, что у них есть шанс секса на стороне, не уследишь… а если и заметишь что, неужели сразу скандал, развод и конец семье?

Сейчас уже всё настолько устаканилось, что женщины даже перегнали мужчин по одноразовому сексу или сексу без обязательств. Общество с этим смирилось, а дети вырастают в атмосфере, что в таком ерундовом занятии, как секс, нет ничего запретного, как нет и особо таинственно интересного.

Так почему начинает трясти, как только представлю Ежевику в постели Константинопольского?..

Или его в её постели?

Атавизм какой-то дремучий. Понятно бы, будь я гуманитарий, они все помешаны на старине и сохранении так называемого исторического наследия, но я же учёный, человек современный и даже в какой-то степени человек завтрашний!

Сегодня Ежевика попалась в коридоре то ли нечаянно, то ли нарочито, взглянула, как всегда, чисто и бесхитростно, но я сразу заметил слегка припухшие губы, словно покусанные.

Возможно, у неё покусаны или сильно измусолены не только губы, я стиснул челюсти, стараюсь не шевельнуть ни одним мускулом лица, только смотрю в её лицо, а она сказала лёгким голосом:

– Фауст сказал, ты и ночевал в лаборатории?

– Задержался, – ответил я, стараясь говорить ровно и без эмоций, – а потом уже поздно было ехать домой. Но я директор, я на особом положении.

– Не изнуряй себя на работе, – сказала она дежурно, – говорят, можно рано выгореть.

– Спасибо, – ответил я и ощутил, что голос прозвучал суховато, – постараюсь не выгореть.

Она что-то ощутила, посмотрела внимательнее.

– Ты на меня сердишься?

– Ну что ты, – ответил я натужно искренним голосом, но сам ощутил нотку сарказма, – за что? Ты человек свободный!..

Она чуть наклонила голову, но продолжала смотреть исподлобья.

– Похоже, – произнесла негромко, – всё-таки сердишься. Но… не стоит, Артём.

– Не стоит, – ответил я, – так не стоит.

Она вскинула брови, а я обошёл её и прошёл дальше, стараясь не задевать стен.

Она что-то сказала вдогонку, но кровь так шумит в висках, что в самом деле не расслышал, а когда добрался до кабинета, навстречу ринулся Анатолий с ворохом идей, как спасти мир с помощью нейролинка.

Пока отвечал, возражал, выслушивал, горечь стёрлась, только осталось некое болезненное напоминание, что нельзя трогать языком больной зуб.

Глава 8

Ежевика снова перехватила меня в коридоре, в кабинет заходить почему-то перестала. Может быть, избегает пронизывающе подозрительного взгляда Ксюши, во всяком случае вижу её только на рабочем месте, даже в курилку заходить перестала.

– Артём, – спросила она с нажимом, – почему ввёл в основную группу разработчиков Виолетту? У меня коэффициент выше, ты знаешь.

– Знаю, – ответил я.

– Тогда почему?

– Виолетта исполнительнее, – пояснил я вежливо. – Что скажешь, то и делает. Да, иногда приходится разъяснить, но зато как вцепится в проблему, то не отстанет, пока не решит.

Она заметила с победоносной улыбкой:

– Мне разъяснять не приходилось!

– Я ей доверяю, – ответил я коротко и посмотрел ей в лицо, уже не отводя взгляд. – С ней… удобно.

Она чуть наклонила голову, получилось, что рассматривает исподлобья. Наши взгляды встретились, в её глазах я успел увидеть нечто вроде понимания и сочувствия, но сразу же сказала беспечным голосом:

– Ну хорошо, что у тебя хорошо. Весь институт следит, как всё двигается.

– Спасибо, – ответил я вежливо. – Извини, меня ждут.

И, не дожидаясь её ответа, прошёл мимо, с трудом передвигая чугунные ноги. Всё существо орало и вопило: стой, поговори ещё, но человек не то, чего хочет, а то, что делает, и я прошёл до двери в лабораторию, открыл дверь и вошёл, ни разу не оглянувшись, и плотно закрыл за собой.

Но сегодня она попалась ещё раз, отследила меня на лестнице, сказала торопливо:

– Начали завершающий этап? Работы у всех добавилось, но я посмотрела, как делает Виолетта, я делала всё быстрее!

– Она справляется, – ответил я. – Так что всё идёт путём.

Она не сводила с меня испытующего взгляда.

– Почему…

– Что?

– Почему ты меня отстранил?

Я покачал головой.

– Какое отстранение? Всё осталось, как было. Только у некоторых добавилось новых хлопот.

– Я посмотрела, – повторила она, – что Виолетта делает и как делает. Я сделала бы быстрее, как уже сказала.

Теперь уже я взглянул ей в глаза прямо и остро.

– Ты знаешь о нашем полусекретном режиме. Коммерческие тайны сейчас охраняют почище государственных.

Она поморщилась.

– Меня проверяли.

– Тебя, – согласился я. – Не твои связи. Особенно последние. Потому, извини… Да и зачем это тебе? На том месте, где трудишься, жалованье такое же.

Она помолчала, ответила нехотя:

– Там слишком простая работа. Мне хочется что-то посложнее.

Я ответил сухо:

– В мои обязанности не входит выполнять хотелки сотрудников. Извини, этот вопрос закрыт.

Она не нашлась с ответом сразу, а я отвернулся, сказал по коммуникатору в фитнес-браслете:

– Фауст, я сейчас зайду, приготовь последний кусок кода, посмотрим, во что упёрлись… Ладно, посмотрим даже в черновике… Фраерман что говорит?..

Она потопталась за спиной, потом послышался лёгкий перестук её каблучков. Даже по этому стуку было понятно, что уходить очень не хочется, но и нельзя ронять достоинство в глазах директора, если отказал так, что отрезал даже себе пути принять её обратно.

Заглянул к Анатолию, тот застыл посреди комнаты, руки растопырил, а голову запрокинул, словно через потолок наблюдает за стремительным движением звёзд или принял нечто мощное и сейчас всматривается в видения, что изредка посещают разных людей, от сумасшедших до гениальных учёных.

Вздрогнул, когда я помахал у него перед лицом ладонью.

– Шеф, что случилось? Я в порядке!

– Ангелов на острие иглы считаешь? – спросил я. – И сколько их там?

Он ответил с неудовольствием:

– Я почти увидел себя, шеф! А вы спугнули!

– Себя? Внутреннее «я»?

Он с небрежностью отмахнулся.

– Какая ерунда!.. Просто ощутил, что я в этот момент из времени, что на миллионы лет впереди, наблюдаю за нынешним собой.

– Ого!

– Но не вмешиваюсь, – уточнил он поспешно, – потому что это противоречит всегалактической этике невмешательства. Вселенской даже.

Я сказал сварливо:

– Ты там в будущем совсем опупел, бездельник? Заняться нечем?.. С чего вдруг рассматриваешь каждую амёбу да ещё в далёком прошлом?

Вспыхнул большой экран на стене, там появилось крупное лицо Уткина, ехидное и весёлое, уточнил с ленивой усмешкой:

– А он не каждую. Только ту, что станет им. А мы с вами, шеф, ему по фигу. Эгоист!.. Подумать только, даже директора не замечает!

– А ещё говорит об этике, – поддержал я. – Махровый эгоист!

Анатолий возразил с апломбом:

– Мой всемирный интеллект в будущем, что существует уже сейчас, позволяет наблюдать за каждым атомом во вселенной! И даже за каждым электроном, пусть даже он один, но мне интересен человек…

Уткин поддакнул:

– Именно самый лучший из них, Анатолий! Которого слушается даже ГИИ, что рулит вселенной, а сейчас ретроказуально организовывает массовое вымирание динозавров, чтобы расчистить дорогу млекопитающим, ибо Анатолий Шестидесятый всё же начнёт с млекопитающего, а уже потом станет царём всех вселенных и прочих миров…

Анатолий сказал брезгливо:

– Да что вы о таких мелочах? Неужели вам недоступны высшие сферы разума, где ретроказуально смешиваются в величайшую симфонию все струны вселенной и будущие прорывы в неведомое?