В шаге Никитин Юрий
– Ну вот… как два питекантропа… Но те так решали все вопросы…
Я ответил тяжело и со злостью:
– А вдруг и мы решили?
Он ответил сипло:
– Вряд ли. Но злость выплеснули… Аналитики бы одобрили. Хотя, конечно, как лесные звери.
– Все мы звери, – сообщил я, – хоть и с высшим образованием. А что будет, когда чип вживим?
Он зыркнул остро, но промолчал, собираясь с ответом. Ощутил, что намеренно увожу от темы личного конфликта. Значит, и мне стыдно, что вот так через тонкую шкурку интеллигента-учёного всё-таки прорвался дикий и звероватый питекантроп.
И хотя тот в каждом, но религия и воспитание удерживают в тёмных глубинах, а правит как бы неокортекс, хотя и он всего лишь выполняет команды и пожелания древних структур, сформировавшихся во времена кистепёрых рыб, когда разумом ещё и не пахло.
Некоторое время я сидел, закрыв глаза и прислушиваясь, как боль медленно уходит из тела. Как ни странно, даже сильные ушибы не болят, пока что не болят, зато в душе… ладно, пусть это называется душой, там непонятное облегчение, словно в самом деле что-то решили.
Нет, не решили, но всё равно. Некий катарсис. Оба выпустили из себя нечто. Человек не паровой котёл, но взорваться может ещё как! Общество предусмотрело, разместив в городах бордели, но психотерапевты горизонтальной профессии не все проблемы могут решить, чьи-то решает полиция, чьи-то поп в сутане, кто-то плачется чужой жене.
Сильные решают сами, я открыл глаза, поднял взгляд на Константинопольского. Тот уже смотрит с угрюмой ненавистью, опухшее лицо начинает обезображиваться отёками.
Провёл языком по нёбу, пощупал дёсны и со сладострастным чувством понял, что Константинопольскому всё же досталось больше. Во всяком случае, тот бил больше в грудь и живот, сбивая дыхалку, а я целил в лицо, и теперь мои кровоподтёки скрыты под рубашкой, а у него на виду, что хорошо, хорошо, даже здорово…
На миг ощутил лёгкий стыд, нехорошо такому радоваться, с детства учили, но тут же захлестнула волна свирепого щастя. Ежевика тоже увидит своего кумира побитого и униженного, а это не просто хорошо, а замечательно!
Он наконец поднялся, его чуть повело в сторону, но удержался, буркнул:
– Желаю здравствовать…
– И вам, – ответил я, – тем же концом в то же место.
После его ухода ещё долго оставался в кресле, страшновато, что, когда поднимусь, меня поведёт, как Константинопольского. Но всё-таки, если начистоту, у меня больше проигранных очков, чем у этого этика, что тоже зверь, какие бы манеры не выказывал.
А ещё и потому, что самый тяжёлый удар он всё же нанёс: обнажил звериную натуру даже во мне, хотя я всегда считал себя умным и расчётливым. Дескать, пальцем не шевельну без контроля со стороны мощного и всем управляющего интеллекта.
А тут так позорно сорвался. И, конечно же, из-за женщины. Самый древний сюжет. Правда, не потому, что оспаривали друг у друга, тут другое, тоньше и как бы на другом уровне, но какой уровень, когда дрались два питекантропа!
Плечи сами передёрнулись, я же чуть-чуть не укусил, был момент, когда страстно хотелось рвать зубами… но то ли всё же узда интеллекта, то ли просто не успел, что ближе к правде.
Дверь приоткрылась, заглянула насмерть перепуганная и дрожащая Кшися.
– Шеф, я слышала такой шум!
– Мебель цела, – пробормотал я.
Она вскрикнула:
– Мебель!.. А вы?
– Идеалы в порядке, – пробормотал я. – Самолюбие малость пострадало.
Она подбежала, быстро-быстро стуча каблучками, охнула.
– Что у вас с лицом?
Я сказал хрипло:
– А он как?
– Ещё краше, – заверила она, прекрасно понимая, что такие слова будут способствовать заживлению моих ссадин и травм как телесных, так и духовных. – Потому я за вас чуть не умерла со страху!
– Ладно, – сказал я стонуще, – замажь чем-нибудь. У женщин всегда же наготове всякие там тональные кремы.
Она заверила жарким голосом:
– Не только, шеф, не только!.. Сейчас я наложу сперва обезболивающую, а потом…
– Не надо обезболивающую, – сказал я.
Она сказала послушно:
– Хорошо-хорошо, я понимаю, вам приятнее чувствовать, что ему ещё хуже. Сейчас, минутку…
Она выбежала в приёмную, копалась там, тут же вернулась вихрем обратно, очень быстро, всё жизненно необходимое у женщин в самом деле под рукой, даже ближе спасательного жилета.
Институт гудит, уже все знают, что я подрался с главой всесильного комитета этиков, в самом деле комитета, отделал его так, что мама родная не узнает. Выходит, шеф у них удалой кулачный боец, вроде Васьки Буслаева, кто бы подумал.
Живём всё ещё в дикое время, самые уважаемые люди не лауреаты Нобелевских премий, а бойцы ММА, звероподобные рудименты человечества. Так было изначально, от этой изначальности ещё не отошли, а не дерёмся по каждому поводу только в силу сковывающих нас правил и законов. Функцию наказания и кары присвоила себе власть, а так бы мы все, как мстители Щита, наводили порядок кулаками.
Когда я вышел из кабинета и совершил обычный обход сотрудников в местах, все разворачивались на вертящихся креслах и жадно всматривались в моё лицо.
Влатис рискнул пошутить:
– В ММА освободился чемпионский пояс, но вы уж не покидайте нас, Артём Артёмович! Хотя там и деньги, и слава, и женщины с вот такими…
Я ответил со всей серьёзностью, как и положено директору:
– Закончим проект, будут у нас и деньги, и слава!
Он вздохнул.
– Вы в это верите?
– Сами возьмём, – огрызнулся я. – Пора власть в мире брать учёным!.. А то брезгуем, а проходимцы, приговаривая, что власть – грязное дело и порядочные люди в неё не идут, пролезают на самый верх и, похихикивая, правят нами!
Он переглянулся с Бером, уверены, что намекаю на Константинопольского, хотя я вообще-то выстрелил по площадям, не в моих правилах говорить насчёт отсутствующего оппонента.
Человек, мелькнула злая и горькая мысль, только в благополучности человек. Как только выходим из этого узкого коридора, власть перехватывает зверь.
Ничего, скоро всех выведем на чистую воду, а там, после Великой Стирки, войдём в пугающую и долгожданную сингулярность.
Через неделю в дверь стукнули, я рявкнул «войдите», что за блажь, у нас же везде экраны, связь одинаково быстрая и надёжная, что с соседней комнатой, что с Лос-Анджелесом.
В кабинет вполглаза заглянула Кшися, сказала робким шёпотом:
– Артём Артёмович, звонит Константинопольский… Я сказала, вы сейчас вышли… Обещает перезвонить. Что ответить?
– Посылай к такой матери, – отрубил я жёстко.
Она сказала послушно:
– Так и сделаю. Но, шеф, а если начнёт вредить серьёзно?.. Вы хотя бы узнали, что он хочет и чем грозит!
Я отмахнулся.
– Он и так вредит, чем только может. Хотя ладно, пусть скажет, чего хочет. А мы решим.
Она прощебетала:
– Как скажете, шеф. Вы всегда принимаете разумные решения.
И пропала за дверью, я нахмурился, звучит как издевательство. Доказывать правоту кулаками для нейрохирурга очень даже разумно.
С другой стороны, всё смешалось в доме Облонских, с грохотом рухнули запреты, тщательно выстраиваемые как церковью, так и обществом, так что вместо осуждения насчёт безобразной драки я наткнулся на откровенный восторг коллектива.
Господи, мы же учёные, цвет человечества, а кое-кто из нас даже ходит в качалку и не стыдится признаваться!
Вечером Фауст сказал осторожно:
– Артём Артёмович, мы устранили все баги. Но… вы не передумали?
– С какого перепугу? – спросил я. – Сотрясения мозга нет, а фингал под глазом…
– Украшение, – сказал он поспешно. – Романтика!.. Станете кумиром женщин. Да и самцы зауважают больше.
Я прервал:
– Сегодня же!
– Как скажете, шеф, – ответил он с некоторым сомнением и в то же время с затаённой радостью, вижу отчётливо. – Через два часа в лаборатории всё будет готово!
Через два часа я уже сидел в лабораторном кресле, а вокруг суетились Фраерман, Фауст, Анатолий, Влатис, и даже те, в ком нет необходимости, это всё-таки событие, первый из чипов четвёртого поколения!
Правда, всё буднично, этот чип точно такого же размера, как и предыдущий, тот осторожно вытащили, заменили, Фауст и Анатолий зашили кожу на голове и покрыли восстанавливающим гелем.
Фауст сказал успокаивающе:
– С недельку будет вживаться в окружение, искать нужные связи, а потом, Артём Артёмович, вы станете… гм, постчеловеком?
– Зачеловеком, – определил Анатолий. – Хорошо, что постепенно, пока ваши и чиповые нейроны будут срастаться в единую сеть. А то бы я не знаю, что за шок вот так сразу… Может, ретроказуальность почувствуете лучше? Ну, как я сейчас.
– Директор должен выдерживать всё, – сказал Фауст серьёзно. – Но всё же не думаю, что такой абсолютный чип захотят вживить многие. Малая часть фриков, да. И ещё те, кто любой ценой рвётся во властные структуры и засекреченные объекты. Но человеку, который копается в огороде на своём загородном участке… зачем? А таких большинство.
Анатолий ответил сварливо:
– К счастью, это грёбаное большинство покорно тащится за меньшинством!
– Сейчас большинство имеют голос, – напомнил Фауст. – Очень весомый.
– Видимость, – возразил Анатолий. – Большинство только полагают, что это их голос.
Фауст посмотрел на него с неудовольствием.
– Мы изменим.
– Флаг в руки, – ответил Анатолий, – и курьерский поезд навстречу. Прогресс не остановить, а ретроказуальность уже существует!
Я подвигал руками и ногами, ничего не изменилось, тяжело поднялся. Тогда в драке не чувствовал, но сейчас всё тело болит и ноет. Одно счастье, что грёбаному этику досталось не меньше. Надеюсь, больше, а то вот спину не могу распрямить, та сволочь хорошо влупила локтем.
Надо бы думать о чипе, но что о нём думать, вряд ли раньше, чем через недельку проявятся новые возможности. Драка получилась не такой красивой, как в кино, но зрителей не было, те бы растащили. Получилось незрелищно, но жестоко. Настоящие интеллектуалы, даже интеллигенты. Настоящих от ненастоящих отличает только набор манер. У ненастоящих всего лишь высшее образование, а то и не одно, однако настоящие и ненастоящие одинаково лютые звери под то-о-о-оненькой плёнкой привитых с детства манер.
Глава 11
На другой день позвонил Константинопольский, я хотел не отвечать, но подумал, что сочтёт трусостью, включил мысленной командой экран связи.
Появилось его лицо, исхудавшее, с ввалившимися глазами и мешками под ними, я впервые ощутил, что он не так молод, каким старается казаться.
– Не бросайте трубку, – сказал он быстро. – С Ежевикой совсем плохо.
– Вы с нею общаетесь, – отрубил я, – вот и заботьтесь! Это дело вашего общества защиты животных.
Он сказал настойчиво:
– Я видел, как выглядят люди, готовые к суициду. Ежевика, в отличие от вас, очень эмоциональный человек.
– Чепуха, – перебил я. – Она так оперирует тензорными уравнениями, какой суицид?
– Это другое, – сказал он настойчиво. – Эмоциональность не зависит от мощности мозга. Даже великие учёные совершали самоубийства!
– Чепуха, – повторил я, – нам некогда думать о такой ерунде. Суициды оставьте Антонию и Клеопетре да ещё Анне Карениной, была такая толстая дура в далёком прошлом…
Он начал было что-то говорить, но я молча прервал связь и занёс в банный список. Пытался сосредоточиться на работе, но после разговора появилось нечто гнетущее, как бывает у животных в предчувствии приближающейся грозы или разрушительного землетрясения.
Ежевика в самом деле очень чувствительна, знаю, мигом угадывала, что я хочу ещё до того, как сам это пойму, и это касалось не только постели. Даже в моей квартире что-то передвинула, поменяла местами так ловко, что я не сразу заметил, только ощутил, что стало чуть комфортнее.
И вообще соображает быстро и легко, но это, как однажды обронил Константинопольский, за счёт её повышенной эмоциональности. Мне без разницы, за счёт чего, хотя вряд ли он прав. На мой взгляд, эмоции, как рудимент нашей биологической природы, лишь тормозят, путают и мешают ясно и рационально мыслить.
Уже скоро начнём сами вмешиваться в геном, подправлять, а то и вовсе некоторые части стирать, а взамен всобачивать сконструированные нами. Я бы совсем стёр, но тогда есть риск превратиться в мыслящие машины, получающие удовольствие только от решения технических и математических задач, так что эмоции оставим, только возьмём под полный контроль. Контроль и управление.
Контроль и управление, повторил я и, откинувшись на спинку кресла, опустил на глазные яблоки верхние веки, словно закрыл окна плотными шторами.
Ночью спалось плохо, то ли чип начинает осторожно общаться с нейронами моего мозга, то ли ещё что, снился Константинопольский, Ежевика, армагеддон и апокалипсис, горящие города и кровавое зарево над миром…
Проснулся с бешено стучащим сердцем, Виолетта ещё спит рядом, повернувшись ко мне лицом и поджав согнутые ноги почти к подбородку. Я некоторое время с нежностью всматривался в её бесконечно милое чистое лицо, полное покоя и безмятежности.
Тихий такой зайчик, не слышно даже сопения. Лёгкое дыхание не колыхнёт и пёрышка. На щеках едва заметный утренний румянец, но вообще-то кожа аристократично бледная, ровная, без родинок и прочих пятен, что в нашем сдвинутом обществе считается украшением.
Я тихохонько вылез из-под одеяла, пусть досыпает, на цыпочках выбрался на кухню, а в спальню прикрыл за собой дверь.
Минут через пять вышла с виноватой улыбкой и Виолетта, уже в моей рубашке, все женщины мира обожают рядиться в мужские, так смотрятся мельче и беззащитнее, тем самым приподнимая наш самцовый статус.
В отличие от Ежевики, мелькнуло у меня где-то в том районе, куда всажен чип. Виолетта никогда не выходит из спальни голая, хотя с фигурой все в порядке, даже более женственная, чем у Ежевики, и сиськи крупнее, у Ежевики вообще первый номер, но Виолетта, никогда не претендуя на статус леди, всё-таки леди во всём, как в одежде, поведении, так и в общении.
– Извини, – проговорила она смущённо, – проспала…
– Всё путём, – заверил я. – Ты бы запуталась на моей кухне. Приборы на мой голос, а вручную тебе даже включить ничего не позволят.
– Ну хоть бить не будут? – спросила она так серьёзно, что я почти поверил. – А то у тебя вся квартира такая строгая…
– Теперь квартиры подстраиваются под хозяев, – напомнил я, – иногда даже перегибают. Но я скажу, чтобы выполняли и твои команды.
Она вскинула на меня взгляд, полный благодарности.
Если раньше Ежевика, то ли чувствуя неловкость, то ли ещё почему-то, избегала попадаться мне на глаза, то сейчас вижу её всякий раз, когда выхожу из кабинета.
Впрочем, где бы ни оказывалась, я разворачивался и шёл в другую сторону. Лучше в обход, чем ковыряться ржавым гвоздём в ране, а вставать из кресла и хоть иногда распрямлять спину в прогулке полезно, как уверяют штатные специалисты по здоровью сотрудников.
Поняв, что с перехватыванием не срабатывает, вошла в кабинет, бледная, прямая и решительная, взгляд строгий, словно это я что-то натворил, а она пришла за ответом.
Я смолчал, когда опустилась в кресло по ту сторону стола, вся такая же прямая и не сводящая с меня строгого взгляда.
– Нам нужно поговорить, – произнесла она чётко, – а то всё как в тумане, оба чего-то избегаем.
Я ждал, но она умолкла и только смотрела неотрывно. Я сделал над собой усилие и произнёс как можно более ровным голосом:
– Говори.
– Что случилось? – спросила она. – Что случилось особенного?.. Ну да, я клюнула на необычность Адриана… прости, Константинопольского!.. Он умён, красив, умеет бесподобно ухаживать. Это завораживает. Но за те пару недель…
– Месяц, – уточнил я.
– Разве?.. Ладно-ладно, месяц. Хотя как-то быстро проскользнуло, что вовсе не значит… ничего не значит! И я поняла, что это только красивая шелестящая обёртка.
Я промолчал, она сказала, чуть повысив голос:
– И что с того?.. У нас же не было никаких обязательств!.. Ты же сам, как только я сблизилась с Ад… Константинопольским, сразу же прыгнул в постель с Виолеттой!
Я заметил с холодком:
– Не сразу. На третий день… Да и не я прыгнул, а она пришла и постаралась меня утешить… Иначе у нас бы ничего не было. У меня всё выгорело. Даже пепел унесло ветром.
Ежевика спросила со странной ноткой:
– Утешить? А ты что, переживал?
Я взглянул зло, дура не представляет, какой ад творился в душе, ответил как можно бесстрастнее:
– Что было, то прошло.
Она сказала оживлённо:
– Ну вот и хорошо. Я побыла с ним, ты с Виолеттой, ничего особенного, теперь можем вернуться к тем вообще-то неплохим дням.
Я взглянул на неё исподлобья, подумал, ответил будничным тоном:
– Зачем? Виолетта вполне устраивает. И не похоже, что скакнёт к кому-то в постель.
Ежевика вздрогнула, будто её ударили, глаза стали огромными и тревожными, а щёки начали медленно бледнеть.
– Ты говоришь…
Я ощутил, что делаю непоправимую ошибку, но нечто более огромное и властное, чем просто человек во мне, заставило произнести:
– Что случилось, то случилось. Из-за того, что скачешь по постелям, я не стану делать то же самое. Виолетта мне верна. Я могу работать, спокойный за свой тыл. Она не предаст.
Ежевика вскрикнула:
– Но я не предавала!.. Я тоже тебе верна!
– Это как посмотреть, – ответил я сухо. – Извини, не хочу об этом говорить.
Сам ощутил, что в моём голосе прорвалась нотка боли, даже лицо вроде бы чуть дёрнулось. Тревожный взгляд Ежевики стал удивлённым, но я стиснул челюсти и держал себя в руках, холодный и твёрдый, как высеченная из гранита статуя.
– Это ты извини, – сказала Ежевика потерянно, она поднялась, крепко сжала обеими руками сумочку на поясе, – я думала, нам нужно было об этом поговорить…
Я хотел ответить, что раньше надо было говорить, а не тогда, когда пожар затихает, оставляя после себя обгорелые головешки. Разговор нужно оборвать сейчас, не затягивать, а то сорвусь, заплачу или сделаю другую глупость, недостойную мужчины, потому с самым безразличным видом повернул голову к дисплею, где в быстром темпе идут новости хайтека.
Ежевика опустила голову и как-то потерянно пошла к выходу, совсем не похожая на себя, всегда уверенную, полную сил и молодого озорства.
Прикидывается, мелькнула злая мысль, я чуть повернул голову, искоса провожая её взглядом. Женщины все прикидываются, это у них в крови. Прикидываются, даже не зная, что прикидываются.
А если не прикидывается, сказал другой голос, уже рассудительный, то всё так и надо. Она хотя бы в малой мере получила ответку. Ты прошёл через ад, а она не леди Мценского уезда, для неё это как холодный дождик, что кончится раньше, чем возьмётся за дверную ручку своего автомобиля.
Она скоро забудет этот неприятный для неё эпизод, а ты забудешь не скоро, ты натура глубже и богаче. Потому тебе нельзя возвращаться к этой… болезненной теме.
Прошло трое суток, чип ещё не даёт о себе знать, хотя его присутствие, как ни странно, чувствую. Настроение прескверное, в ушах всё ещё звучит голос Ежевики, снова и снова перебираю её слова, свои ответы.
Влатис как-то обронил, что Ежевика вроде бы рассматривает вакансии в институте робототехники, там тоже есть отдел нейроформатики.
Я ощутил боль в груди, собрался и сказал мёртвым голосом:
– Это её проблемы. Ты подготовил список первой группы для чипирования?
– Да, шеф, – ответил он и взглянул несколько странно. – Почти неделю тому. Но вы были слегка не в форме…
– Уже в форме, – отрезал я. – Назначай тестовую проверку на завтра.
– Хорошо, – ответил он, – посмотрите ещё раз, но я в успехе уверен. Фраерман давно так изящно не решал проблемы.
– У него хорошая команда, – напомнил я. – С нашей подачи, правда.
– Да, – согласился он. – Две новые программистки появились, одна страшная, как Шахеризада, зато вторая сущий ангел, тензорные уравнения щёлкает в уме, просто сумасшествие!
– Да, – согласился я, – это в самом деле… А сиськи как?
Он отмахнулся.
– Да сиськи как сиськи, кто на них теперь смотрит?.. А вот внутренний мирок у неё ещё тот… Чуточку приоткрыла, пока на два уровня, хороша… Ладно, пойду за модом!
Я кивнул, отпуская, даже по внутренней сети рискованно пересылать такие ценные разработки, пока все не подключены к нейролинку, так что по старинке, с оглядкой и на флешке, но скоро это кончится, и начнётся то ли рай, то ли ад, то ли всё в одном месте и в одно время…
Глава 12
Завтра наступило с галактической неизбежностью, группу счастливчиков собрали в зале тестовых испытаний, я напрягся, увидел среди них и Ежевику.
Бледная, решительная, волосы аккуратно причёсаны, словно не научный сотрудник, а работник правительственных органов. Её не избегают, но поглядывают с некоторым испугом, что-то с нею совсем не то, что было.
Моё сердце сжалось, но, не подавая вида, что мне всё ещё хреново, сказал Фаусту вполголоса:
– Её не допускать.
Он вытаращил глаза в изумлении:
– Она же в давно отобранной группе, пусть даже сейчас занимается вспомогательными процессами!.. Подходит по всем показателям. Медицинская карточка в порядке, никаких противопоказаний! Анализы в норме.
– С того времени, – произнёс я сухо, – много времени утекло. А заново проходить медкомиссию поздно.
– Да какая медкомиссия? – удивился он. – Эти параметры меняются только в преклонном возрасте!
Я покачал головой.
– Рисковать не будем. Отстранить! Никаких неожиданностей. Всё по плану, я вчера утвердил, и возражений не было!
Он вздохнул, отступил на шаг.
– Как прикажете, шеф. Всё будет сделано, шеф.
Вскоре Ежевика подошла сама, выбрав момент, когда возле меня никого, взглянула снизу вверх большими глазами на сильно исхудавшем лице.
– Артём Артёмович, – спросила она требовательно, – почему меня отстранили?
– Не отстранили, – ответил он сухо, – а не допустили.
– Тогда почему не допустили?
Я ответил так же холодно:
– По праву руководителя, который лично отбирает испытуемых.
Она сказала твёрдо:
– Тогда я сейчас же подаю в комитет по надзору. Вас затаскают по судам насчёт злоупотребления служебным положением, антифемизме, расизме… у меня дедушка молдаванин, вам придётся доказывать, что не испытываете ненависти к молдаванам… На это уйдут месяцы, с утра до вечера по судам, на работу не останется времени!
Я посмотрел ей в глаза.
– Ты этого не сделаешь. Это слишком.
Она ответила твёрдо:
– Сделаю.
Я всмотрелся в её глаза и вдруг ощутил, что да, сделает. Не остановится ни перед чем, пусть рухнет весь мир, но сделает.
– Это шантаж, – произнёс я тоскливо, – да, ты очень изменилась, вижу. Что ж, хорошо. И что изменилась, тоже хорошо. Я распоряжусь, чтобы Анатолий допустил и провёл испытания.
Она вздрогнула.
– Почему Анатолий? Разве не ты проводишь?
– В твоём случае проведёт Анатолий, – ответил я сухо. – Мы с ним специалисты одного уровня. Это всё! Извини, мне нужно работать.
Она послушно, хотя и с явной неохотой отступила, а я в бессилии задержал дыхание, стараясь унять разбушевавшееся сердце. Какая работа, теперь опять копаться в едва начавшей заживать ране. Сутки, а то и больше, так что только Анатолий, да кто угодно, лишь бы подальше, подальше от неё.
И её не допускать близко. Ни в коем случае. Ни за какие пряники. Даже если подъедет на козе.
Появился Фраерман, с торжеством несёт на вытянутых руках сеточку ценой в десять миллионов долларов, она должна сканировать мозг, расшифровывать сигналы, переводить в понятные символы, что в народе называется чтением мыслей, а специалисты по расшифровке дадут или не дадут «добро» на внедрение чипов на всю группу, которые сейчас спешно изготавливают в экспериментальной мастерской.
Сеточку изготовили только одну, да и то целая команда трудилась три месяца, потому кандидатов сейчас усаживают в кресло по одному, обвешивают датчиками, на голове закрепляют сеточку и после проверки начинают сам процесс дешифровки работы мозга.
Процедура продлилась около трёх часов, потом все разошлись по своим кабинетам, как мыши по клеточкам. Фауст, Фраерман и Анатолий уединились в лаборатории, где начали предварительный просмотр результатов.
С группой экспертов было бы легче и быстрее, но остановились на таком варианте, грязное бельё поворошим сами.
Я в своём директорском кабинете рассматривал результаты тестирования нейроморфного чипа следующего поколения, что обещает увеличить дальность связи сразу в тысячи раз и охватить весь мир, когда в дверь постучали.
– Фауст, – сказал я, рассмотрев его через толстую дверь, – ты чего?
Фауст вошёл медленно, глядя как-то исподлобья, в руке «рыбья сеть», как с аристократической небрежностью назвал её ещё Фраерман, подошёл к столу и посмотрел в упор.
Читать бесплатно другие книги:
