В шаге Никитин Юрий
Уткин спросил:
– Шеф, что он несёт? Что такое симфония?
– Работайте, – велел я и вышел из помещения.
В этот раз Ежевика просто-напросто загородила мне дорогу, сердитая и взъерошенная, бросила, как тяжёлый камень, гневный взгляд мне в лицо.
– Да что с тобой? – спросила она непонимающе, словно бы и не было этих чёрных дней, когда жить не хотелось. – От тебя просто искры летят!
– Работаю, – ответил я.
Она сказала рассерженно:
– Все работают. Но от тебя такой злобой несёт… Это из-за Константинопольского?.. Да ты ещё старомоднее, чем он!.. Подумаешь, я побыла с ним одну сраную недельку!..
– Месяц, – уточнил я, не стал уточнять, что месяц, шесть дней и восемь часов, это выдаст во мне страдальца типа молодого Вертера, – но не важно, понимаю, для вас время летело. Счастливые часов не наблюдают, слыхивал. Извини, меня ждёт работа.
Однако ноги повиноваться отказывались, я сцепил челюсти и заставил тело выйти из оцепенения, но едва сделал шаг, она догнала и ухватила за рукав.
– Стой!.. Ты чего? Ты не должен на меня за это… сердиться!
– Я не сержусь, – ответил я кротко. – Ты свободный человек. Как, кстати, и я.
– Ты же говорил, мы связаны незримой нитью…
– Ты её порвала, – напомнил я. – С лёгкостью ну просто изумительной. Как летающий слон сеть паука-индосинца.
В её лице что-то изменилось, я дёрнул рукой, освобождая рукав. Получилось, как показалось, излишне резко, зато освободился, а Ежевика осталась на месте, я чувствовал, как непонимающе смотрит вслед.
Да что тут не понимать, всё же понятно, хотя и неясно, чего вдруг взбеленился. В нашем мире, где не осталось устойчивых пар, разве что у стариков и в каких-то сектах, это норм, когда отношения редко длятся больше недели. Чаще всего это одноразовые, как секс или посещения кинотеатра.
Едва вошёл в свой кабинет и опустился в кресло, сердце вон как колотится, на экране возникло хорошенькое личико Ксюши, сказала торопливо:
– Шеф, к зданию прёт автомобиль Константинопольского!
Я буркнул:
– У нас ему делать нечего. Наверное, мимо…
– Вряд ли, – возразила она, – у меня все его маршруты на карте… вот уже сворачивает… да, через пару минут будет у подъезда!
– Да чёрт с ним, – сказал я зло. – Везде ждёт отлуп. Это меня положение обязывает быть вежливым… Но и у меня бывают красные линии.
Она сказала быстреньким льстивым голоском:
– Вряд ли будет размениваться на сотрудников. Так что будьте готовы.
Минут через десять я со своим чёртовым слухом уловил его шаги ещё на лестнице, потом он долго шёл по коридору, наконец перешагнул порог так, словно вошёл в тронный зал, который его не только по праву рода, но ещё и по заслугам.
Я стиснул челюсти, так восхотелось двинуть в эту самодовольную рожу со всей дури, а ещё лучше подкованным сапогом, пусть даже я в кроссовках.
Он изобразил вежливую улыбку, но вежливую по этикету, так чтобы сквозь неё отчётливо читалось недружелюбие, дескать, не стану врать, вас не люблю, но мы же интеллигентные люди…
– Здравствуйте, Артём Артёмович, – сказал он.
Я ответил холодно:
– Вы хотя бы предупреждали о своих визитах, Адриан Порфильевич…
– Парфентьевич, – уточнил он, – если предупреждать, к моему приезду весь институт окажется пустым, а входные двери заперты.
– Вы себя переоцениваете, – заметил я сухо. – Чем обязан?
– Надеюсь, – произнёс он бархатным голосом, – не слишком оторвал от важных дел?
– Оторвали, – ответил я сухо. – Но, если коротко, сделаю для вас минутный перерыв. Вы же предпочитаете вживую или это голография?
Он приятно улыбнулся, мол, шутку понял, хотя и слишком технологическая, а значит, не совсем приемлемая для воспитанного человека.
– Дело, – ответил он, чуть приглушив голос, – скорее, личное. Я присяду?
В груди больно кольнуло, надеюсь, просто межрёберная невралгия, а не сердце, личное может быть только связано с Ежевикой.
Я указал взглядом на стул по ту сторону стола.
– Изволяйте. Или извольните, как там у вас, дворян, выражаются.
Он присел, ровный и с прямой спиной, ответил тем же светским тоном:
– Я не слежу за родословной, хотя вы угадали, у меня длинный род благородных предков. Но я не ради выяснения корней…
Голос его вроде бы чуть дрогнул или же изменил тональность. Вообще что-то в лице не совсем так, глазные яблоки чуть-чуть погрузились в созданные для них пещеры, всего на какой-то миллиметр, но такое заметно, в уголках глаз проступили почти незаметные лучики морщин.
– Ну и хорошо, – ответил я с подчёркнутым нетерпением. – Говорите!
Константинопольский помолчал, в глазах мелькнуло что-то словно бы тревожное, а голос едва заметно дрогнул, когда проговорил всё тем же светским тоном:
– Догадываюсь, вас новость обрадует, но… в общем, Ежевика меня покинула. Двое суток тому.
Незримая молния в сто петавольт пронзила меня с ног до головы, но мощный интеллект может контролировать импульсы животного организма, пока тому ничто не угрожает, тем более интеллект директора, который обязан владеть собой больше, чем подчинённые.
Я выдержал паузу и ответил почти не изменившимся голосом:
– Это ваши… игры. Вернётся, думаю.
Он не сводил с меня пристального взгляда, даже чуть подался вперёд.
– Так думаете? Почему?
– Сердце женщины склонно к измене, – ответил я, давая понять, что и мы успели глотнуть культурки. – И к перемене, как ветер мая… Вернётся. Женщины на таких клюют.
– Простите?
Я ответил ровно, тщательно удерживая радость под контролем:
– Импозантен, флёр загадочности, подчёркнутый консерватизм… Другого такого… простите за неприличное слово, этика ещё поискать. Потому зачем искать, когда он рядом?
Он через силу слабо улыбнулся.
– Где она сейчас, не знаете?
Я удивился.
– А что, позвонить нельзя?
– Не отвечает, – пояснил он. – Блок мобильника, в соцгруппах и вообще перекрыты все каналы, по которым мог бы.
Я всмотрелся в него внимательнее.
– Постойте-постойте… И вам почудилось, что она здесь? В смысле, со мной?
Он ответил, не сводя с меня взгляда:
– Да, теперь вижу, что ошибся.
Глава 9
Анатолий не просто с каждым днём, а уже с каждым часом все растрёпаннее и задумчивее, даже Фауст, который вечно с ним спорит, сказал с сочувствием:
– Ты чего?.. Твоя ретроказуальность все ближе. Радоваться должен. И ликовать по-ретроказуальи.
Анатолий буркнул:
– Ретроказуальность нельзя приблизить, она уже есть, но то, что вижу из будущего, наполняет жалостью меня здешнего. Будет море крови!
– Да ладно…
– Если бы всех, – сказал Анатолий с чувством, – всех-всех на свете, чипирнуть одномоментно, тогда бы да, прошло бы. Все бы разом по уши в своём говне, некому указывать на другого. А так одни откроются, а другие нет?
Фауст сказал размеренно:
– Есть минусы, но плюсы весомее. Кто откроется, получит кредит доверия и доступ к рычагам правления. Даже если в молодости душил детей. Предполагается, что те, кто открыться не решается, ещё хуже. Мы же всегда предполагаем худшее, дабы не? Кто был слишком доверчив, тех съедали звери и соседи… Потомство дали те, кто никому не верил.
– Гм…
– А что? Да знаю-знаю, есть и чистейшие люди. Но если не хотят открыться, должны быть готовы к подозрениям. Всяким! У нас богатая фантазия, когда касается других.
Анатолий сказал с неловкостью:
– У всех разные… степени открытости. Кто-то в детстве украл совочек в песочнице и теперь всю жизнь стыдится. Это я из таких! А вот Влатису трупы прятать негде было, потому пошёл в науку, здесь можно всё, даже массовое и гетакомбное.
– Может быть, может, – согласился Фауст. – Но, согласись, в нашей натуре предполагать худшее. Все люди на свете – потомство злых и недоверчивых. Потому и цари природы! А скоро станем царями вселенной. Это я и без заглядывания в ретроказуальность зрю… Я не прав, шеф?
Я отмахнулся.
– Хватит языки чесать. За работу!
Сегодня с чипом продвинулись, прототип четвёртого и, надеемся, последнего поколения почти готов. Фраерман тестирует в виртуальной среде, напевает «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступа-а-ает…».
В институте повышенная суета, вот-вот совершим, от нас пойдёт мощная ударная волна во все стороны, и мир станет иным, потому я дёрнулся, когда Кшися сказала быстрым шёпотом:
– Константинопольский!
– Что? – спросил я, возвращаться в этот дурной и неблагополучный мир совсем не хочется, но надо, тела наши всё ещё живут в нём.
– Его авто мчит по нашей улице, – сообщила она.
– Может, пронесёт?
Она возразила:
– Вы же знаете, к нам. Точнее, к вам. Теперь у него это личное…
Я зыркнул волком, но промолчал. Все знают, что Ежевика меня покинула, и не просто покинула, а как бы очень, а я, вместо того чтобы отмахнуться, одна ушла – пришла другая, всё ещё чего-то дёргаюсь, словно немолодой Вертер.
– Сказать, что вы заняты?
– Можно, – согласился я, – но это всё же трусость. Так что пусть. Мы этих диванных этиков в гробу видели! В белом плаще и таких белых тапочках.
Она вышла, а через пять минут в дверь робко стукнули. Кшися заглянула вполглаза и спросила робко:
– К вам глава Совета по этике…
– Введите, – ответил я знаменитой фразой Берии, хотел для значительности нахмуриться, но ощутил, что уже не только нахмурен, но и обозлён, сердце стучит и по-питекантропьи требует дать противнику в морду.
Константинопольский вошёл, элегантный и импозантный, в правой руке шляпа, снял ещё в приёмной перед Кшисей, она же самка, а он соблюдист, от правил не отступает, остановился и отвесил короткий поклон.
– Артём Артёмович, доброе утро…
– Для вас утро, – ответил я, – а у нас уже день. Рабочий, кстати. Что-то у вас неотложно срочное?
Он сказал вежливо:
– Достаточно… важное. Позвольте присесть?
Я буркнул:
– Да-да, простите. Прошу.
Он прошёл к стулу по ту сторону стола, всё это время не сводил с меня пристального взгляда, опустился на сиденье, прямой и без признаков привычной вальяжности.
– Ежевика, – произнёс он тусклым голосом, – Ежевика связалась со мной.
– Поздравляю, – ответил я автоматически, но в груди похолодело. – Я же говорил…
Он покачал головой.
– Вы не так поняли, связалась по телефону. Сообщила, что пыталась вернуться к вам, но вы отвергли.
Я мысленно охнул, сердце ликующе подпрыгнуло, но пересилил себя и произнёс предельно ровным голосом:
– Речь шла о работе. Там ничего не изменилось. Просто подбирается небольшая группа для нового этапа исследований, а её не включили. Справляемся. Ни о чём другом речи не шло.
Он не сводил с меня пытливого взгляда, но я не этик, умею держать себя в руках, ни один мускул в лице не дрогнул, смотрю бараньими глазами.
Он проговорил с некоторым недоверием:
– Судя по вашему ответу мне, ей о чём-то другом не стоило даже начинать разговор.
Я сказал с подчёркнутым нетерпением в голосе:
– Я не интеллигент, у меня профессия есть. И я работаю.
Он всё ещё всматривался в моё лицо, это раздражает, хотел напомнить, что сейчас рабочее время, неприлично тратить на личное, пусть даже этикам закон не писан, но он наконец заговорил вкрадчивым голосом:
– Похоже, она подумывает… да что там подумывает… делает попытки вернуться к вам…
– Она и не уходила из коллектива.
– Я не имею в виду работу…
– Всё остальное, – сказал я, – кроме работы… просто не существует. Вы же сумеете разубедить, у вас такая специализация. И вот что… Что случилось – то случилось. Ежевика сейчас с вами. Пусть там и остаётся.
Его лицо, вместо того чтобы засиять, слегка омрачилось.
– Вы же понимаете, я целиком «за», но что-то мешает. Она всё ещё надеется уйти к вам.
– Место занято, – отрубил я.
Его брови быстро взлетели.
– Точно?
– Я же сказал.
– А можно поинтересоваться, кем занято? Иначе Ежевика мне не поверит.
– Она знает, – ответил я. – Уже знает.
Он вздохнул с таким облегчением, словно сбросил с плеч гору, но спохватился, даже этики не должны эмоционировать слишком, комильфо, сказал тщательно контролируемым голосом:
– Это прекрасно. Поздравляю! Впрочем, вы физик, одна ушла, другая пришла… Я так и скажу Ежевике… с вашего позволения.
– Скажете и без позволения, – сказал я безжалостно. – А теперь убирайтесь. У меня и так настроение не очень, а тут ещё со своими проблемами.
– Это магнитная буря, – сообщил он, быстро поднялся, взял шляпу и бережно поправил загнутый край. – Спасибо за ценную информацию. За ценнейшую!
– Не за что, – буркнул я.
Едва за ним закрылась дверь, я с силой хватил кулаком по столу, застыл, сам не веря своей животной вспышке. Ребро ладони заныло, сразу онемело, никогда ещё не выходил из себя, чтобы вот так, но сейчас я уже не корректный и мудрый директор института, а бурлящий котёл звериности. В красочных картинках рву эту этичествующую сволочь на части, уничтожаю, вбиваю в землю, чтоб брызги кровавых ошмётков во все стороны…
– Да что со мной?
Пальцы левой руки уже самостоятельно массируют ладонь и мизинец правой, там намечается припухлость, побагровело.
– Нельзя, нельзя так распускаться…
Рассудительный голос вроде бы начал помогать неокортексу брать верх, но перед глазами сама по себе мелькнула картинка, где Константинопольский укладывает Ежевику в постель, она раздвигает ноги, он ложится сверху, а затем услышал повтор своего ответа, что пусть её забирает насовсем.
– Идиот, что я брякнул…
Правильно сделал, сказал другой голос, вроде бы рассудительный, даже очень рассудительный, но незнакомый, зачем тебе такая? Мужчине нужна верная подруга, что примет его лидерство и пойдёт с ним, куда бы он ни шёл. Пойдёт, не спрашивая. Пойдёт, доверяя. Которая, даже если весь мир против, молча встанет за спиной и будет подавать патроны.
Ежевика никогда, огрызнулся первый, не пойдёт, не спрашивая. Она не приложение к человеку, сама может повести иных мужчин к сияющим вершинам, потому…
Потому, прервал голос холодно и бесстрастно, тебе такая не нужна вовсе. Силы будут уходить на борьбу с нею, нейролинк останется за бортом твоей жизни. Виолетта или подобная ей подходит куда больше. Есть женщины верные и преданные, их мало, за ними и разгорается борьба.
А Ежевика… нет, пусть такое эмансипэшное счастье достаётся другим.
Пытаясь отвлечься, я вышел в коридор, навстречу с самым отрешённым видом Анатолий, чуть не столкнулся со мной, взгляд ошалелый.
– Эй, – сказал я, – проснись!.. Что стряслось?
Он произнёс трагическим голосом:
– Вся наша вселенная есть внутренность чёрной дыры!
Я скривился, вот уже и отвлёкся, люди такие отвлекуны…
– Ошибку в коде уже нашёл? Вчера Фраерман жаловался, идёт вкривь…
– Нашёл, – ответил он отрешённым голосом, словно в самом деле из глубин чёрной дыры, – и подсказал, как исправить. Но пока делают, я не сдвинусь без точки отсчёта. И вот понял, что наша вселенная переполнена прозрачными звёздами!.. Да-да, бозонные все такие. А ещё полно совсем-совсем невидимых даже для самых продвинутых телескопов!
Я сказал участливо:
– Прими галопердола и вернись на место. Сядь, закрой глаза, успокойся, помедитируй…
Он вскрикнул, отшатнулся, словно на моём месте возникла чёрная дыра.
– Я так и сделал!.. И тако-о-о-ое увидел…
– Что?
– Распад вакуума!.. Представляете? А я вот нет. И так меня проняло…
Я зябко передёрнул плечами.
– Страшно, аж жуть!.. Займись спортом, тебе срочно нужно понизить уровень интеллекта.
Глава 10
Кшися сказала испуганно:
– Артём Артёмович!.. Константинопольский!..
Я поинтересовался с раздражённым недоверием:
– Что, опять?
Она сказала жалобно:
– И снова тоже!.. Он соблюдает!.. И к президенту бы пошёл, да не пустят.
Я сказал зло:
– Вот и ко мне тащи и не пущай. Я не президент, но директор важного научно-исследовательского кластера!.. А он всего лишь…
Она торопливо уточнила:
– Но его вес в высоких кругах очень даже, Артём Артёмович!.. Появляется даже в окружении премьера, было в хронике, он трётся с ним рядом!
– Всё равно гони, – велел я.
– Постараюсь, – сказала она храбро, но трусливо. – У нас корпоративные законы!
Минут через десять дверь распахнулась как от удара ногой. Константинопольский вошёл быстрыми шагами, злой и с горящим гневом лицом, за спиной мелькнуло виноватое лицо Кшиси.
Я продолжал сидеть, а он остановился на середине кабинета, взвинченный и с искрящимися глазами.
– Что вы творите?
Я процедил сквозь стиснутые зубы:
– Что творите вы?.. Кто позволил вот так врываться… Это что, записано в вашем тайном уставе этиков?
Он почти крикнул:
– Не кривляйтесь!.. Вы знаете, о чём я!.. Нет, не о работе, хотя точно занимаетесь чем-то незаконным!.. Вы видели Ежевику?
Я ответил сдавленным голосом:
– У меня много сотрудников. Кого-то вижу, кого-то нет. Всех своих наблюдают завы отделов. А вас сейчас вышвырнут, если не покинете…
Он повысил голос:
– Вы что, не понимаете?.. Она уже подумывает уйти из жизни!.. Вы видели, как похудела?.. И что почти не может работать?..
Я поднялся, вышел из-за стола.
– Знаете, не буду просить охрану вышвырнуть вас отсюда. С великим удовольствием сделаю это сам.
Он заявил надменно:
– Я не уйду, пока не докажу вам…
– Ещё как уйдёте, – пообещал я. – Я ещё тот этик!
Он смотрел неверящими глазами, как я крепко взял его за рукав брендового костюма.
– Что?
– А то, – ответил я и резко рванул руку назад, заворачивая ему за спину.
Он изогнулся от боли, я толкнул к двери, но он исхитрился высвободиться, я держал не слишком зверски, повернулся ко мне пылающим гневом лицом.
– Да как вы…
– А вот так, – прохрипел я и с наслаждением саданул кулаком ему в лицо.
Костяшки пальцев обожгло, голова его дёрнулась от удара так, что чуть не переломилась интеллигентная шея.
Я не успел отдёрнуть руку, он перехватил, но ничего не сумел, я ударил левой, вышло неумело, но скулу достал, и тогда он молча сам заработал кулаками.
Удары не то чтобы сильные, я в озлоблении почти не чувствовал, кровь стучит в висках, нагнетая ярость и жажду убить, разорвать, уничтожить врага, что посягнул на моё пространство, сам бил и бил навстречу, не защищаясь, не уклоняясь от ударов.
Он тоже просто люто бил и бил, какой на хрен этик, все мы звери, пусть и с высшим образованием.
Ни я, ни он почти не сходили с мест, только с силой выбрасывали вперёд кулаки, целясь в лицо, старались сбить с ног, уничтожить, растоптать, победить…
И всё-таки моя злость взяла верх, я сшиб его с ног, а когда он рухнул посреди кабинета, не удержался и саданул дважды ногами, потом спохватился, лежачих бьют только демократы, а научные работники всё-таки элита, аристократы, нам негоже, отступил на пару шагов и рухнул в кресло, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Через минуту он с трудом поднялся, ухватившись за сиденье кресла, кое-как вполз, раскинул руки и ноги, а голову склонил набок.
Лицо обезображено быстро вспухающими кровоподтёками, правый глаз заплыл, завтра расцветёт всеми красками, от жёлтого до тёмно-синего, губы разбиты в лепёшку, бровь рассечена, кровь медленно стекает в глазную раковину, досадливым жестом смахивает в сторону, отчего та сторона лица, захватывая ухо, вся в розовом цвете.
Я, превозмогая боль в ноющем теле, повернул голову в сторону зеркала на стене, но далековато, ничего не вижу подпухшим глазом, только чувствую, что вряд ли выгляжу лучше.
Он сказал хрипло:
Читать бесплатно другие книги:
