Бей или беги Янг Саманта
Мне показалось, что шотландец напрягся от такого шумного выражения эмоций, однако, искоса взглянув на него, я увидела, что он уплетает свой обед за обе щеки, не обращая внимания на мои вздохи.
Что ж, мой обед подождет. Главное для меня сейчас — кофе.
— Если вы не будете есть, можете отдать свой обед мне, — услышала я раздраженный голос.
Как я умудрялась бесить его, молча сидя в своем углу, понять не могу.
— Я буду есть. Просто сначала выпью кофе.
— Я просто подумал, вдруг вы из тех женщин, которые ничего не едят, — пожал он плечами и допил свой кофе, запрокинув голову.
— Мы уже выяснили, что вы скорый на поверхностные оценки сноб, — мило улыбнулась я, открывая свою касалетку[8].
Чувствуя, что он на меня смотрит, я нарочно жевала не спеша, зная, что это его нервирует. И теперь мне точно не казалось, что напряжение между нами растет по мере того, как я отправляю в рот — микрокусочек за микрокусочком, с черепашьей скоростью — салат с ветчиной.
— Заберите это, — буркнул он, и, повернув голову, я увидела, что он протягивает бортпроводнику свой пустой поднос.
Бортпроводник в замешательстве уставился на поднос, потом сообразил (видимо, сказались годы работы с самой разношерстной публикой):
— Конечно, сэр, — он спокойно забрал поднос и удалился.
Возмущенная его неучтивостью, я не смогла промолчать:
— А вы вообще когда-нибудь используете слова типа «пожалуйста» или «спасибо»?
Он мрачно уставился на меня:
— Что?
Я указала пластиковой вилкой на стоящего неподалеку бортпроводника.
— Люди вам не слуги. Бортпроводник делает свою работу, пытаясь сделать ваш полет максимально комфортным. Можно простить вашу резкость и необщительность и где-то даже непреднамеренную грубость, оправдывая их страхом полетов (по крайней мере, я уговариваю себя быть к вам снисходительнее). Но то, как вы разговариваете с обслуживающим персоналом, только доказывает, что вы высокомерный, самовлюбленный болван.
— На вашем месте я бы захлопнул рот и не лез в чужие дела.
— А я на вашем месте нырнула бы в свою темную душу, достала с ее дна «спасибо» и вставляла бы его в свою речь время от времени.
Он удивленно округлил глаза — возможно, его все-таки проняло праведное негодование, звенящее в моем голосе, — а потом сдвинул брови и с грохотом водрузил ноутбук на прежнее место перед собой.
Мерзкий, гадкий человек.
Зато теперь игнорировать его стало намного проще. На самом деле после еды и двух стаканчиков кофе (да, я попросила еще один) мне удалось наконец сосредоточиться на книге. Однако за час до конца полета мне захотелось в туалет, а кроме того, в салоне стало душно, и я мечтала снять пиджак. Таким образом, мне пришлось прервать обет молчания:
— Разрешите пройти, пожалуйста, — произнесла я ровным нейтральным тоном.
С таким же невозмутимым выражением лица он переложил ноутбук к себе на колени, поднял столик и махнул мне рукой, мол, проходи.
Я уставилась на щель между его коленями и впереди стоящим креслом. Он шутит? Он разве не собирается встать? Я взглянула ему в лицо, но он смотрел прямо перед собой.
Отлично!
Если я наступлю ему на ногу и моя шпилька вонзится ему в палец, он сам виноват. Громко фыркнув, я встала, крепко взялась за спинку кресла перед ним, стараясь не прищемить волосы сидящей там женщине, и втиснула правую ногу в узкую щель, которую он оставил. Если бы он был человеком среднего роста, я свободно прошла бы — расстояния между креслами в первом классе приличные.
Но он не был человеком среднего роста.
Моя нога коснулась его, и я вторглась в его пространство. Подтягивая левую ногу, я весь вес перенесла на правую и услышала его сдавленное ругательство, когда моя шпилька погрузилась во что-то мягкое. «Так тебе и надо!» — злорадно подумала я и продолжила движение. Я почувствовала, как напряглись его ноги, и вдруг поняла, что мой зад находится сейчас прямо перед его лицом. Какое счастье, что на пиджаке у меня баска!
Сделав последний рывок, я буквально вывалилась в проход между рядами, и обернулась, чтобы испепелить его своим гневом… Но этот гад уже снова щелкал мышкой!
Поражаясь, как это возможно, что человека с такой ужасной кармой до сих пор не постигло возмездие, я направилась по проходу в туалет рядом с бортовой кухней.
Защелкнув дверь, я сделала свое дело, вымыла руки и сняла наконец пиджак, дымясь от внутреннего жара. К счастью, шелковый топик под пиджаком был с глубокими проймами, поэтому под мышками не было пятен от пота. Я потрогала подмышки и понюхала пальцы — не пахнет ли? Вроде нет, но я все равно освежилась на всякий случай. Хотя, честно говоря, с таким соседом мне не стоило сильно волноваться — даже неплохо было бы запахом пота испортить ему остаток пути.
Понимая, что не могу больше занимать туалет, я открыла дверь и шагнула наружу, буквально натолкнувшись на женщину, которая сидела впереди шотландца.
— Простите, — я виновато улыбнулась. — Давно ждете?
Она отрицательно покачала головой, всем своим видом выражая сочувствие. Я не очень понимала причину, пока она не сказала:
— Все в порядке, дорогая! Если бы я сидела рядом с таким гнусным типом, я бы тоже хотела остаться здесь до конца полета.
Разумеется, люди в соседних креслах не могли не слышать нас. Но странным образом окружающий мир переставал существовать для меня, когда я препиралась с этим грубияном. Открытие не из приятных.
— А, д-д-да… — слабо протянула я.
— Но вы молодчина, — продолжала женщина. — Умеете поставить его на место. Будь я на вашем месте, меня бы выкинули из самолета еще до взлета. За рукоприкладство.
Я рассмеялась, поблагодарила ее и пошла на свое место с чувством облегчения, что это мучительное приключение подходит к концу. Когда я подходила, шотландец мельком взглянул на меня и снова опустил глаза на экран… но лишь на долю секунды. Его ледяной взгляд поднялся и беззастенчиво нырнул в ложбинку на моей груди, теперь обнаженную благодаря глубокому вырезу топика, заправленного в юбку-карандаш.
По моей шее прокатилась предательская дрожь возбуждения.
Он снова посмотрел мне в глаза. И на лице его было написано недовольство увиденным. Гадая, что еще я сделала не так, я сощурила глаза и спросила:
— Вы меня не пропустите?
Он захлопнул крышку ноутбука и задвинул столик, промурлыкав себе под нос:
— Дорогое техобслуживание…
Берясь за спинку теперь пустого переднего кресла, я повернулась к нему спиной и начала протискиваться на свое место:
— Да, желание сходить в туалет иногда дорого обходится…
Моя левая нога коснулась его левой ноги, и тут он с двух сторон сжал мои бедра своими коленями, захватив меня в ловушку.
Я обернулась через плечо, чтобы огрызнуться, но тут увидела его взгляд, прикованный к моей попке. Жадный, пожирающий взгляд, каким смотрят, когда хотят схватить женщину и повалить ее на первую попавшуюся горизонтальную плоскость.
Внезапно картина его склоненного надо мной тела и ощущение, как мои ноги крепко охватывают его бедра, вызвали во мне такую горячую волну желания, что я испугалась и смутилась одновременно.
Ох-х-х…
Я поспешно отвернулась, выпрямилась с достоинством и холодно процедила:
— Пустите!..
Он тут же развел колени, и я проскользнула на свое место, плюхнувшись на сиденье чуть менее грациозно, чем хотелось бы.
Чувствуя, что он продолжает смотреть, я — в который уж за сегодня раз? — раздраженно поинтересовалась:
— Что еще?
Вместо ответа он отвернулся, склонился над проходом и повернулся ко мне, протягивая мой красный пиджак. Я даже не заметила, что выронила его.
Я выхватила пиджак у него из рук.
— А где же спасибо? — ухмыльнулся он.
— Не собираюсь благодарить вас, потому что вы даже не встали, чтобы пропустить меня, как подобает вежливому человеку.
Он хмыкнул и повернулся к ноутбуку.
— Дамы и господа! Мы приближаемся к аэропорту О’Хара города Чикаго, — раздался по громкой связи голос старшей бортпроводницы. — Просим вас убрать громоздкие электронные устройства типа ноутбуков на верхние багажные полки, поднять столики и привести спинки кресел в вертикальное положение. Наш самолет снижается…
Дальнейшие ее слова я пропустила мимо ушей, так как мое внимание было поглощено проклятым шотландцем: я искоса наблюдала, как он убрал ноутбук в сумку и выпрямился во весь свой шикарный рост, чтобы положить его на полку. Поскольку его голова находилась где-то под потолком, ничто не мешало мне рассмотреть наконец его мощную фигуру целиком. И почему только судьба не помечает людей с гнилым нутром каким-то внешним опознавательным знаком типа безобразной наружности?
А что касается меня, то, будь моя воля, я попросила бы высшие силы не создавать мое тело таким позорно легковозбудимым: стыдно признать, но я, как оказалось, мало чем отличаюсь от первобытной женщины, падающей в обморок при виде великолепного самца (хотя, честно говоря, я даже не думала, что такие мужские экземпляры вообще еще существуют).
При этой мысли у меня заныл низ живота и судорога желания сжала бедра. Горя от смущения, я оторвала взгляд от шотландца и начала медленно надевать пиджак.
Господи, как же я его ненавидела!
Наши сидения слегка подскочили, когда он плюхнулся на свое место и немедленно пристегнул ремень безопасности. Я наблюдала за ним краем глаза. Он снова изо всех сил вцепился в ручки кресла…
Видимо, еще придется попросить высшие силы сделать меня менее жалостливой. Потому что, хоть мне он и не нравился, но больно было видеть, как большой сильный мужчина, который обычно может постоять за себя, вдруг оказывается беспомощным перед лицом фобии. Мне казалось, это должно мучить его больше, чем кого-либо другого на его месте.
Мы сидели в напряженном молчании, а наш самолет постепенно снижался, приближаясь к земле.
— Представляю, как вы паритесь в своем пиджаке.
Мне не стоило отвечать, но я, в отличие от него, была доброй. А кроме того, понимала, что единственная причина, по которой он со мной заговорил, — потребность отвлечься. Просто из детского упрямства он не мог открыто признать, что нуждается в моей помощи. Поэтому я ответила, вложив в свой голос неприязнь, которую он хотел услышать:
— Я не парюсь.
— Паритесь-паритесь.
— Вы не знаете меня, чтобы судить, парюсь я или не парюсь.
— Детка, — вздохнул он, — да у тебя на лице написано все, что ты чувствуешь.
— Неправда. Спорю, что вы не догадываетесь, что я чувствую прямо сейчас.
— Желание прикончить меня с толикой жалости.
У меня даже челюсть отпала. Вот это интуиция у парня!
Он насмешливо вытаращил на меня глаза:
— Что, угадал? Прикончить — согласен. Но к черту вашу жалость, приберегите для других.
— Вы ужасный человек, вы это знаете? Действительно невыносимый. Есть ли хоть кто-то в этом мире, который думает по-другому?
— Вся моя семья. Коллеги. Друзья. Женщины, с которыми я занимаюсь сексом.
Краска бросилась мне в лицо от его откровенных слов… и картин, которые при этом пронеслись в моем воображении.
— Думаю, насчет последнего вы заблуждаетесь.
— Уверен, что нет, — он снова медленно смерил меня холодным взглядом и резко отвернулся. — Просто заносчивым принцессам вроде вас этого не понять. Вы выбираете мужчин, не способных вас возбудить, а потом утверждаете, что секс — это ерунда, а женщины, которые якобы получают от него удовольствие, — лгуньи.
Так вот как он думал.
— Я знаю, что такое хороший секс. Отличный секс! — заявила я.
Вообще-то это было давно и завершилось грандиозным предательством, но сути дела это не меняло.
Он пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, говорю ли я правду.
— Я удивлен.
Чувствуя себя неловко под его сверлящим взглядом, я решила, что пора сменить тему:
— А ваша семья… ваши родные знают, какой вы грубый?
— Откуда? С ними я хороший.
— А, так вы признаете, что плохо вели себя со мной?
— Может быть. Может, я был вынужден.
Этот загадочный ответ разозлил меня больше, чем все, что он сказал до сих пор:
— И что бы это могло значить? — спросила я максимально язвительно.
Лед в его глазах вдруг растаял:
— Это значит, — его низкий голос слегка дрогнул, потому что в этот момент самолет коснулся земли и стремительно понесся по взлетной полосе, — что мне нужно было, чтобы вы меня невзлюбили.
Я состроила гримасу:
— Это еще что за чушь собачья?
Он задумчиво посмотрел на меня:
— Чтобы вы не запали на меня и не захотели переспать со мной.
Не веря своим ушам, я остолбенела:
— Что, простите?!
— Вы не хотите переспать со мной, ведь так?
— Нет! — категорически отрезала я.
Что-то невольно влекло меня к нему, да, но как человек он мне действительно не нравился. Более того, я его не уважала.
Мне показалось, что на его лице промелькнула тень разочарования.
— Хорошо, — коротко сказал он и отвернулся.
Но через мгновение повернулся ко мне вновь, поняв, что мы приземлились. Выражение его лица смягчилось, и взглядом он пытался выразить то, что не мог сказать словами. Мне даже почудилось тихое «спасибо», когда он коротко кивнул мне.
Я кивнула в ответ.
Он резко отстегнул ремень и встал, как и большинство пассажиров. Наверно, из-за его внушительной внешности люди легко расступались перед ним, когда он, схватив свой ноутбук с верхней полки, пошел к выходу, чтобы выйти из самолета первым.
Не сказав мне на прощанье ни единого слова.
Даже не посмотрев на меня.
Грубиян.
Глава пятая
Не помню, когда в последний раз душ доставлял мне та- кое удовольствие. Горячая вода лилась на мои плечи, расслабляя мышцы и снимая напряжение с шеи. Конечно, я мечтала попасть в Бостон, но быть вдали от Аризоны уже было здорово. Обычно аэропорт О’Хара вгоняет меня в робость своими размерами и толпами людей, но сегодня мне было не до того. Все, о чем я могла думать, это о том, чтобы снять комнату в гостинице, попросить консьержа отдать в химчистку кое-какие вещи, чтобы было что сегодня надеть на ужин, и что вечером я буду спать в постели за много сотен километров от моего родного города.
Был вариант сесть на автобус и доехать до отеля подальше от аэропорта, но я предпочла остаться в местной гостинице, которую отделял от внутреннего терминала только крытый переход. Реклама уверяла, что окна в гостинице звуконепроницаемые. Из огромного французского окна моей гостиной открывался роскошный вид на взлетную полосу, и это значило, что утром я смогу подольше поспать перед своим рейсом.
Заселившись в номер, я сразу же позвонила Харпер, чтобы сообщить, что благополучно долетела, и заодно рассказать, как я счастлива, что это путешествие закончилось. Сознание того, что я больше не в Фениксе, благотворно влияло на весь мой организм. С первой секунды приземления в Аризоне и позже, в Аркадии, у меня было ощущение, что я оказалась в плену у Кинг-Конга, который схватил меня и крепко сжал в кулаке. И только здесь, в Иллинойсе, гигантская горилла отпустила меня и ушла восвояси…
В памяти всплыло лицо Ника. Убитое горем. Потерянное. Злое.
Вслед за ним перед моим внутренним оком прошла череда осуждающих лиц людей, которые когда-то были моими друзьями.
«Она умерла, думая, что сама во всем виновата. Но это не так. Здесь есть и наша вина. Но ты не захотела переступить через то, что случилось, Эва. Ты не смогла ее простить. А теперь живи, зная, что я никогда не прощу тебя».
Я не переживала, что Ник не простит меня. Я переживала, что не успела простить Джемму.
Когда-то Джем была для меня самым родным человеком в мире.
И тут воспоминания прошлого, которые я так долго пыталась забыть, нахлынули на меня…
* * *
— Это будут лучшие три дня в нашей жизни! — вопила Джемма, протягивая руки навстречу ветру, который трепал по плечам ее темные волосы.
Я широко улыбнулась любимой подруге и снова сосредоточила внимание на дороге. Радостное возбуждение переполняло меня, когда я гнала свой кабриолет с откинутым верхом на запад по трассе I-10[9]. Был конец апреля, мы почти окончили старшую школу, так как до церемонии выдачи дипломов оставалось всего несколько недель, и собирались впервые ощутить вкус настоящей свободы.
— Коачелла 2006[10], детка! — снова завопила Джем.
— Разве можно быть счастливее? — крикнула я ей, стараясь перекричать автомагнитолу.
Она тепло посмотрела на меня сияющими карими глазами:
— Бри-бри, — назвала она меня детским прозвищем. — Это первый день нашей настоящей жизни! Последние три года мои родители не давали нам нормально повеселиться на Коачелле. И вот наконец нам по восемнадцать! Мы взрослые! И имеем полное право разбить палатку, где нам нравится, не слушая бурчанья моего отца, что музыка слишком громкая, и жалоб моей матери, что у нее спина болит спать в палатке. Я, конечно, очень рада, что они так любят меня, что все эти годы соглашались ради меня терпеть все эти неудобства. Но не могу не признать, что я просто офигенно счастлива, что мы с моей любимой девочкой едем на фестиваль сами!!!
— Не могу поверить, что твои родители на это согласились!
Это было и правда невероятно. Мои родители даже ухом не повели, когда я сказала, что мы с Джем забронировали место на парковке на Коачелле и на два дня раньше бросаем учебу, чтобы поехать в Калифорнию. Мы приедем поздно вечером, переночуем в отеле, а на следующий день, в пятницу, припаркуемся на том месте, за которое заплатили. И все самостоятельно.
— Они мне доверяют.
Я фыркнула, припомнив все те безумства, которые Джем проделывала за спиной своих родителей. Единственная причина, по которой они могли считать ее заслуживающей доверия, заключалась в том, что я была рядом и следила, чтобы с ней ничего не случилось. Это была я. Мисс Ответственность.
— Что? — хохотнула она. — Я порядочная девушка.
— Ну конечно, твои родители так и думают. Они ведь не знают о Кэйде Морено и о том, что произошло на заднем сиденье его пикапа три года назад.
— Ну да. Родителям вообще не полагается знать, как их дочь потеряла девственность.
— И тем более с кем — с самым известным кобелем в округе.
— Зато он был опытным.
— Еще бы, ведь он кобель.
Она закатила глаза:
— Да по фигу! Если мне нравятся плохие парни, это еще не значит, что мне нельзя доверять.
— А еще ты взяла их «рейндж ровер», чтобы произвести впечатление на Стайлера Джеймса, а потом позволила своей маме взять на себя вину за вмятину, которую ты на нем оставила.
— Да, но мне было не по себе из-за этого. Стайлер этого не стоил.
— А помнишь, как ты предложила Питу Мэннингу устроить пивное соревнование и Нику пришлось выносить тебя на руках? Мы прятали тебя, пока ты не протрезвела достаточно, чтобы пойти домой.
— Ты что, ведешь журнал всех моих прегрешений? — Джем весело расхохоталась. — В твоей интерпретации я выгляжу более сумасшедшей, чем есть на самом деле.
— Ты и есть сумасшедшая.
— К счастью, у меня есть ты. И ты не допустишь, чтобы я зашла слишком далеко, — она одной рукой нежно приобняла мне за плечи и отпустила.
Знакомый цитрусовый аромат ее шампуня пощекотал мне нос, и меня внезапно переполнило чувство любви и нежности к ней. Всю мою жизнь Джем и Ник — мои лучшие друзья — были для меня больше семьей, чем моя собственная. Особенно Джем. Она была мне как сестра, которой у меня никогда не было. Единственный человек, к которому я могла обратиться с любой проблемой. К Нику я тоже могла обратиться по многим вопросам, но он был моим парнем. А это другое.
Я могла сказать Джем абсолютно все и знала, что она никогда меня не осудит. Наши любовь и преданность друг другу были взаимными, плюс моя гиперопека по отношению к ней. Через пару-тройку месяцев мы разъедемся по колледжам и впервые с четырехлетнего возраста расстанемся.
— Я буду от тебя в трех часах езды, — сказала я.
Джем потянулась, чтобы приглушить музыку на магнитоле:
— Нет. Никаких переживаний, никаких слез. Не в эти три дня, — боковым зрением я видела, что она качает головой. — И если тебе так будет легче, то помни, что у меня остается Ник!
Мне действительно становилось легче при мысли, что Ник присмотрит за ней в случае чего. Он заканчивал первый курс на факультете информатики в Университете Джорджии, играл в университетской сборной по футболу и был при этом очень умным. В общем, идеальный парень. Джем собиралась туда же изучать юриспруденцию. Что было, как мы с Ником оба считали, просто смехотворно, так как Джем была самым большим правонарушителем, известным нам.
— Просто не могу поверить, что это лето закончится и нам придется расстаться, — в горле у меня возникал ком каждый раз, когда я думала об этом. — И почему я не выбрала факультет дизайна интерьеров в Джорджии?
— Что ж, я напомню тебе почему. Во-первых, у нас уже был спор на эту тему, и я его выиграла! Частная школа искусств и дизайна в Саванне — лучшее место для тебя. И точка. Во-вторых, как я уже сказала, никаких мрачных мыслей на этих выходных. Джем и Бри-Бри едут в Коачеллу! У нас есть палатка, ящик пива, спрятанный в багажнике, — хоть ты и трясешься от страха, что его могут обнаружить, — и целых три дня в компании наших любимых Daft Punk[11], Metric[12], Massive Attack[13]и других. А знаешь, что в этом самое классное? То, что Коачелла — это не твоя любовь. Это моя любовь! Но ты едешь туда из-за меня, чтобы я могла разделить с тобой свою радость. А значит, это уже наша общая радость! А если мы обе радуемся, то никакой грусти нет места!
Конечно, она была права. Я улыбнулась ей и снова повернулась к дороге:
— Коачелла, держись! Мы едем!
Это правда, что музыкальный фестиваль не совсем мое. Но я стала ездить туда каждый год вместе с Джем не только для того, чтобы составить ей компанию, но и потому что мне нравилось сбегать из дома и от моих родителей на целых три дня. Когда я была с Джем, ее мамой и папой, я чувствовала себя частью их семьи. Возможно, это прозвучит пафосно, но я боялась потерять семью, которую обрела благодаря ей.
У нее была потрясающая способность чувствовать мое настроение:
— Три часа расстояния не могут изменить нас, Бри-Бри. Мы лучшие подруги навсегда.
— Обещаешь? — я крепче сжала руль.
Она сделала движение в воздухе:
— Вот те крест!
Не желая отравлять своим унынием ее веселье, я прерывисто выдохнула и энергично встряхнула волосами, как бы стряхивая с себя грустные мысли:
— Коачелла, держись! — повторила я с большим энтузиазмом.
Джем рядом со мной издала восторженный клич.
— Слушай! — она вдруг всем телом повернулась ко мне на сиденье. — У меня идея! Давай сделаем Коачеллу нашей традицией? То есть это и так уже как бы стало традицией, но теперь это будет касаться только нас двоих. Каждый год. Только ты и я. Никаких новых друзей, никаких парней — неважно, насколько серьезно у вас все будет с Ником. Только ты, я и Коачелла. Каждый год.
Теплая волна обволокла мое сердце:
— Конечно.
Джем снова прибавила звук на магнитоле. Несколько минут мы ехали молча, слушая музыку, а потом она снова приглушила звук. Почувствовав ее пристальный взгляд, я обернулась. Выражение ее лица было серьезным и искренним:
— Я люблю тебя, Бри-Бри. Ты моя семья. Семья навсегда. Я твоя, а ты моя, и ничто никогда не сможет это разрушить.
* * *
Мы сдержали свою клятву и, невзирая ни на какие жизненные обстоятельства, садились в машину и ехали в Коачеллу — только мы вдвоем, каждый год… вплоть до моего выпускного курса.
С тех пор я не ездила на фестиваль, а его упоминание по радио или телевизору каждый раз отдавалось резкой болью в моем сердце. Харпер однажды предложила съездить, но, взглянув на мое окаменевшее лицо, все поняла, и больше эта тема в наших разговорах не поднималась.
Я старалась поглубже запрятать воспоминания, в которых присутствовала Джем, потому что боялась. Боялась вспомнить, что когда-то давным-давно мы были просто юными девушками, которые любили друг друга, как сестры.
Мои колени подогнулись, из груди вырвалось рыдание, которое я не успела сдержать, и я сползла по мокрой плитке ванной, уткнувшись головой в колени. Я заплакала первый раз с тех пор, как мне позвонила мать, чтобы сказать, что Джем умерла.
Я плакала, а продолжающая литься из душа вода стекала по моей коже, смешиваясь со слезами и растворяя их, как будто их и не было. Даже перед самой собой, даже будучи в полном одиночестве, я не хотела признать, что плачу. Признать это было равносильно тому, что признать свою вину, а сейчас я не была к этому готова. Я боялась, что это признание лишит меня последних сил, и я никогда уже не смогу подняться на ноги.
* * *
Возможно, я выбрала именно это платье для ужина в знак протеста. Мать Ника (когда-то она любила меня как дочь) назвала это платье «неуместным», когда увидела меня в нем на ужине, на который родители заставили меня пойти вечером накануне похорон Джем.
Это было черное, облегающее фигуру платье, сужающееся к коленям, — вполне пристойной длины. Сзади у колен был разрез, но ничего предосудительного. Думаю, что миссис Кейн посчитала платье неуместным из-за выреза: он был в форме сердца и открывал ложбинку на груди. Проблема в том, что у меня пышная грудь, даже чересчур, поэтому ложбинка видна всегда, независимо от глубины выреза одежды. Это конкретное платье, вообще-то, считалось консервативным, просто моя грудь не желала понимать, что это значит.
Миссис Кейн неодобрительно косилась на меня даже на похоронах, хотя на мне было надето черное платье с воротником «Питер Пэн»[14]. Если она хотела высказать кому-то свои претензии относительно вызывающего размера моего бюста, пусть бы высказывала их моей маме, которая выглядела как пропавшая дочь Долли Партон[15].
Но на маму в ее длинном, летящем богемном платье с откровенным вырезом никто не смотрел косо на похоронах, как я заметила. Должно быть, привыкли к тому, что у нее в гардеробе просто нет ни одного предмета одежды с закрытым верхом.
Воспоминание лица миссис Кейн, выражающего недовольство мной и моим платьем, каким-то образом встряхнуло меня, вырвав из тисков горя и наполнив злостью. Злость. Вот что мне сейчас нужно больше всего, чтобы прийти в себя.
«Ты очень красива, Эва, но этого недостаточно. Ты пустая внутри».
Слова Ника, сказанные много лет назад, все еще преследовали меня. Они, как нож, расковыривали мою кровоточащую рану. Тогда — потому что это было очень больно. Сейчас — потому что я себя так и не защитила. А тогда я в них еще и поверила.
Внезапно я вспомнила, как меня весь день третировал шотландец. Его презрительное пренебрежение. Его скоропалительные выводы. Самоуверенный тон. Чувство протеста во мне росло, и, собираясь на ужин, я из принципа уделила повышенное внимание своей внешности. Да, когда-то давно я, возможно, слишком старалась понравиться окружающим. Но с тех пор я повзрослела и поумнела и точно знала, что желание выглядеть как можно лучше не имеет ничего общего с мнением посторонних мне людей.
Я не спеша нанесла на лицо тональный крем, обвела свои полные губы матовой красной помадой, нанесла на ресницы три слоя туши, отчего мои большие зеленые глаза засверкали, как нефриты, накрутила длинные белокурые волосы щипцами, уложив их роскошным каскадом, надела черное платье и подобрала к нему черные шпильки с фирменными красными подошвами — и все это я сделала для себя. Как бы говоря тем самым: «Да идите вы все к черту!» Внешность лишь маленькая часть меня. И я больше, чем сверкающая игрушка на елке мужского самолюбия.
Слезы вновь закипели в уголках глаз, но я запроки-нула голову и поморгала, прогоняя их. Глядя на свое отражение в зеркале, я сказала себе, что не для того прошла такой долгий путь, чтобы сейчас все это рухнуло в тартарары после нескольких дней, проведенных в Аркадии.
Когда я чем-то расстроена или огорчена, я обычно выхожу на пробежку. И бегаю долго, до тех пор, пока то, что меня мучает, не выйдет из меня вместе с потом и мышечной усталостью. Бег — это мое лекарство. Но здесь у меня не было при себе принадлежностей для бега, да и куда бежать в этой гостинице? Во всяком случае, решила я, нужно хотя бы выйти из номера.
Мысленно надев на себя броню уверенности в себе, я отошла от зеркала, взяла сумочку и ключ-карту и вышла из номера, захлопнув за собой дверь.
Я спустилась в ресторан гостиницы и на вопрос хостес, желаю ли я столик на одну персону, ответила ослепительной улыбкой:
— Да, будьте так добры.
Интерьер ресторана был самым обычным — мебель темного дерева, полы темного дерева и интимный полумрак.
Следуя за хостес к маленькой уютной кабинке в уголке зала, я смотрела прямо перед собой, как вдруг ощущение чьего-то пристального взгляда вызвало у меня покалывание кожи в районе шеи. Периферийным зрением я выхватила группу мужчин в костюмах за столиком, которые смотрели на меня, и решила, что это из-за них.
— Тут вам нравится? Или вы предпочтете тот столик? — хостес показала на столик в середине зала.
Разумеется, я предпочла уютную кабинку и немедленно проскользнула на скамью:
— Все прекрасно, благодарю вас.
Она подала мне меню:
— Ваша официантка Эмили скоро подойдет. Приятного вечера!
Читать бесплатно другие книги:
