Пряжа Пенелопы Норт Клэр
– На Гирию прибыла женщина, – отвечает он. Изначально, рассказывая это, он говорил униженно и просительно, балаболил и приукрашал, но теперь излагает спокойнее, ведь он уже столько раз рассказал это и все еще цел. – Она хотела плыть на север. Она села на корабль купца по имени Сострат, который меньше двух месяцев назад покупал у меня лес. Она заплатила ему этим перстнем, а он отдал его мне в уплату долга. Но когда я попытался обменять его на какие-нибудь товары, с которыми мог бы отправиться на юг, меня потащили к правителю города, а тот – к микенцу, который поклялся, что это перстень предательницы, царицы Клитемнестры. Потом они послали за воинами, которые и доставили меня сюда, и вот я здесь. Готовый служить и чтить вас, – добавляет он поспешно, поскольку теперь в помещении царские особы. – Верно служить.
Пенелопа слушает с таким же любопытством, как и все остальные. Она ведь эту историю раньше не слышала и, слушая, гадает, что именно здесь устроила Урания. Конечно, женщина, которая отдала перстень Сострату, – какая-нибудь родственница Урании, но теперь ее уже не найдешь, ее отвезли тайком в безопасное место, где она и останется на долгие месяцы. Еще кто? Может, и сам Сострат тоже подчиняется Урании, а может, просто оказался удачно разыгранной фигурой, просто орудием, чтобы доставить перстень к Оригену, а Оригена – к двору Пенелопы?
(На самом деле – второе. Сострат не знает, что его использовали, а Ориген никогда не поймет, как предсказуемо его поведение и как легко было направить его в нужную сторону. Единственная опасность состояла в том, что страж на пристани не сразу опознал бы перстень в руке Оригена, так что старой мастерице тайных дел пришлось подослать к нему девчонку, которая шепнула ему на ухо, что видела такой в Микенах. Эту девчонку теперь никто не вспомнит.)
Электра сжимает перстень в кулаке так сильно, что кажется, вот-вот пойдет кровь, костяшки ее побелели, рука трясется.
– Гирия ведь – часть твоего царства, верно? – напускается она на Пенелопу. – Почему из нее все еще отходят корабли?
Пенелопа открывает рот, чтобы ответить – точнее, чтобы попросить прощения, чтобы повернуться и сказать: «Советники мои, как могла произойти столь ужасная вещь?» – но тут вступает Медон.
– Гонец, посланный на север, задержался из-за противного ветра. Он только что вернутся к нам.
Это… отчасти правда. Новости вместе с гонцом сначала отправились на юг, в гавани Закинфа, и там гонца задержали как противный ветер, так и прекрасное вино, поскольку ему, вероятно, не объяснили, насколько срочны вести, которые он вез. Такие сбои прискорбны, но, увы, без них трудно представить жизнь в островном царстве.
Электра хмурится, фыркает, как львица, ходящая кругами там, где на земле осталась засохшая кровь.
– Куда отправилась эта женщина?
– Я не знаю, – признается Ориген, втягивая голову в плечи, как испуганная птица. – Сострат торгует с бледными северными варварами. Но он уплыл неделю назад; я понятия не имел, что этот перстень такой важный!
– Мы можем снарядить корабли, – предлагает микенец Пилад без особой надежды. – Может быть, если отплыть с вечерним отливом?..
– Мы поговорим об этом наедине, – резко отвечает Электра, а потом, видимо, поняв, что слишком уж раскомандовалась, добавляет: – Мой брат вскоре даст приказание.
Она отворачивается, кивнув – не очень вежливо, учитывая, что дворец вообще-то не ее, – и широким шагом отправляется в свои покои, все еще сжимая в руке перстень. Орест идет за ней, и его костяшки тоже обесцветились, только он сжимает меч на поясе.
– Как удобно, – задумчиво говорит Медон на ухо Пенелопе, а толпа, оставшись без развлечения, расходится.
– Что ты такое говоришь? Это ужасно и неприятно, что же тут удобного.
– Да, неприятно, но мы ведь не виноваты. Если бы только гонец отправился сначала на Гирию, а не на Закинф, тогда твоя сестра не успела бы сбежать.
– Это всего лишь предположение, и такое, от которого никому не легче.
Слышится топот, и появляется Телемах, как всегда опоздавший к самому занимательному.
– Что произошло? – спрашивает он, не зная, обратить ли этот вопрос Медону, Эгиптию или даже, кто бы мог подумать, своей матери, и в итоге обращается к точке между плечом Медона и носом Пенелопы.
– Клитемнестра сбежала, – бурчит Пейсенор.
– Есть подозрение, что Клитемнестра сбежала, – уточняет Медон, сложив руки на круглом животе.
– Безобразие! – рявкает Эгиптий. – Нам придется умилостивить Ореста!
– Женщину, похожую на мою сестру, видели в гавани, она договаривалась с купцом, плывущим на дальний север, – вздыхает Пенелопа. – Она заплатила ему перстнем, а именно такой был у сбежавшей царицы.
– Помилуй нас Зевс, – потные красные щеки Телемаха бледнеют. – Мы не справились с задачей?
– Можно и так сказать, – задумчиво отвечает Медон.
Мальчик выпрямляется.
– Я пойду к Оресту. Извиниться лично. Это мое царство, и я должен взять ответственность на себя.
Брови Пенелопы изгибаются так, что из них впору делать мост над морем, разделяющим запад и восток, но она ничего не говорит.
– Он… рассердился?
– Кто знает, что думает Орест. – Медон изо всех сил изучает потолок, как будто только что заметил паутину в углу. – Но его сестра была совсем не рада.
– Я пойду к ним. – Телемах, конечно, произносит это очень царственно, выпрямляясь. – Хоть как-то исправить ущерб, нанесенный этим бездарным ведением дел!
Шагает он хорошо, тут ничего не скажешь. До самой двери Электры он добирается, ни разу не споткнувшись и не расквасив нос. Старики и женщины смотрят, как он уходит, и наконец Медон поворачивается к Пенелопе и бормочет:
– Мне предпринять что-нибудь?
– Нет, – вздыхает она. – Хуже он не сделает, а Электре, может быть, понравится слушать униженные извинения от кого-нибудь помоложе. У меня же болит голова, и я пойду к себе в покои, дабы… – Она ищет слова, помахивает пальцами в воздухе, как маленький ткач на потолке.
– Подумать о своих женских горестях? – предлагает Медон. – Полежать, преисполняясь молчаливой боли и траурного страдания?
– Да. Именно. Спасибо.
Она поворачивается, чтобы уйти, но тут Медон наклоняется к ней.
– Завтра полнолуние.
– Я знаю.
– Ты должна поговорить с сыном.
– Да? – Прилив паники, миг непонимания. Что еще она упустила? Чего еще она не видит, что еще попало в то слепое пятно, которые составляет ее сын?
– Пейсенор собирается стоять дозором на скалах со своим ополчением. Если разбойники нападут снова…
– А, понятно.
– Ему очень не повезет, если он встретится с врагом. Но именно это он намерен сделать.
– Что… как ты думаешь, что мне ему сказать? – Всего на мгновение возвращается та девочка, которую знал Медон, проглядывает сквозь лицо царицы. В ее голосе нет насмешки, нет колкости; она не смотрит ему в глаза.
– Скажи, что ты им гордишься, например. Что он очень храбрый.
– А я горжусь? Ты… ты бы сказал именно это?
Медон гладит себя по животу, словно это поклон.
– Ты ведь его мать. Наверняка что-нибудь придумаешь.
Глава 28
Электра говорит:
– Мой брат немедленно отправится на двух кораблях на Гирию и будет спрашивать там о нашей матери. Я останусь на Итаке.
– Конечно, оставайся так долго, как хочешь. Мы готовы служить чем можем. Я отправлю припасы на корабли твоего брата и…
– Боги с нами, – резко отвечает Электра. – Он ее найдет.
А если не найдет, то Менелай в Спарте потирает руки и думает: «Ням-ням, гляди-ка, в Микенах нет царя, какая трагедия, надо же, какая неприятность приключилась с землями, принадлежавшими моему брату, ням-ням-ням».
– Для нас честь служить царю, – говорит Пенелопа и на миг почти забывает, что она взрослая женщина и царица и ей не по чину кланяться Электре и молчаливому мальчику рядом с нею.
Вечером она посылает Эос на хутор Семелы.
Сама она остается во дворце, ткет саван Лаэрта. Женихи рядами сидят в зале. Взгляды Электры обжигают их, как удары кнута, и они не орут, не поют пьяных песен и с удивлением понимают, что этой обсыпанной пеплом девочки они боятся больше, чем ее уехавшего брата.
Как только Эос переступает порог хутора Семелы, Клитемнестра встает и резко спрашивает:
– Где Пенелопа? Где мой сын?
– Царица во дворце, развлекает твою дочь, – негромко отвечает Эос, сложив руки перед собой. Клитемнестра фыркает: развлечь Электру мало кому удается, а если и удается, то редко так, как он намеревался. – Твой сын отплыл на север, до него дошли вести, что тебя видели на Гирии.
– В самом деле? Он поверил?
– Ему показали твой перстень. Перстень, который ты отдала Гилласу.
У Клитемнестры великолепные брови, прекрасно подходящие для того, чтобы выгибаться.
– А наша уточка не такая уж и дурочка. Так когда я отплываю?
– За пристанью все еще следят микенцы. Теперь их меньше, часть отправилась с Орестом, но воин Пилад остался с Электрой.
– Почему? Почему она осталась?
Эос сжимает губы на маленьком напряженном лице: ответа у нее нет. Это волнует ее, но если царица не говорит об этом, то и она не станет. К счастью, Клитемнестра тут же отвлекается на другое, и ни одна не успевает поразмыслить над вопросом.
– Электра не может следить за всем островом. Любому известно, что ваш островок – прибежище для контрабандистов и разных преступников.
– Завтра полнолуние. Завтра никто не поплывет.
– Почему? Разве это не самое подходящее время?
– В полнолуние приходят морские разбойники.
Клитемнестра наклоняется вперед с внезапным любопытством, глядя на мраморную стену немигающего лица Эос.
– Разбойники? Это вот те ваши якобы иллирийцы?
– Они нападают в полнолуние.
– А, ну конечно. Но они должны были уже прислать гонца с выгодным предложением. Пенелопе нужно откупиться от них. Почему она не откупилась?
Эос молчит. Эос давно научилась молчать.
– А может, цена слишком высока? – шепотом спрашивает Клитемнестра. – Может, ценой они ставят все царство, а? Кто-то из женихов бедокурит? Может, какой-нибудь статный, сильный мужчина подошел к Пенелопе и сказал: «Выходи за меня, и я обещаю, что все неприятности закончатся»? Так и было, да? Какая прелесть. Знаешь, если бы я была царицей Итаки, я бы отвела его к себе в спальню, пообещала бы ему исполнить все его желания, а потом воткнула бы ему нож в глаз и выкинула тело в море. Трагический несчастный случай, сказали бы все. Я бы заплатила поэтам, чтобы они так сказали.
Эос кивает, думая об этом, разыгрывая сцену перед внутренним взором, а потом спрашивает:
– И насколько успешно это получилось у тебя?
Клитемнестра заносит руку, чтобы ударить служанку так, чтобы та полетела кубарем через всю комнату, но Семела перехватывает ее кулак до того, как она успевает нанести удар, и медленно качает головой. Потом отпускает и роняет ее запястье, и Клитемнестра падает вместе с рукой, снова сваливаясь в кресло.
– Скоро, – говорит Эос. – Когда луна будет не такой яркой.
Она еще мгновение смотрит на упавшую царицу, потом разворачивается и уходит.
Глава 29
Заря над Итакой. Последняя заря перед ночью, что будет озарена толстой и полной луной.
В небе нет облаков, и это обидно, потому что ничто не прикроет света полной луны – дара богов, помогающего мореходам. На холме за хутором Эвмея Телемах делает шаг назад, уходя от взмаха меча Кенамона, но египтянин продолжает наступать.
– Если ты отступаешь, я буду наступать! – гаркает он. – Я буду наступать до тех пор, пока отступать тебе станет некуда! Отступай только тогда, когда готовишь ловушку, двигайся!
После, уставшие и потные, Кенамон и Телемах сидят на берегу ручья, выше по течению от того места, где в чистую воду суют мокрые пятаки свиньи Эвмея, и египтянин стаскивает хитон, плещет себе водой в лицо и в подмышки, опускает ноги в воду и вздыхает; Телемах не уверен, что его тощая тушка будет хорошо смотреться рядом с крепким телом взрослого мужчины, но, поколебавшись мгновение, тоже разоблачается, и вот они сидят рядом. Наконец Кенамон говорит:
– Сегодня полнолуние.
Телемах кивает, но не отвечает.
– Боишься?
Телемах качает головой и, к своему изумлению, чувствует легкий тычок в плечо.
– Не дури, парень! Конечно, боишься. Ты думаешь, твой отец не боялся каждый раз, когда шел в бой? Тот, кто боится, увидит копье, летящее ему в глаз. Тот, кто боится, выберет верное место и время для удара. Все вот это… – Кенамон обводит широким жестом раскиданное кругом оружие, – не для того, чтобы научить тебя, как пользоваться мечом или щитом. А для того, чтобы научить тебя сосредоточиваться, двигаться тогда, когда ты слишком испуган, чтобы думать.
В лесной чаще над храмом Артемиды Теодора упражняется с луком. Она натягивает тетиву и – пиу, пиу, пиу! – пока наконец Приена не подходит к ней и не говорит:
– Хватит мучить дерево.
Теодора снова натягивает лук, выдыхает, отпускает стрелу. Приена смотрит и ничего не говорит. У Приены нет дома, который она могла бы защищать. Ее домом был ее народ, а ее народ уничтожен. Она не знает, нравятся ли ей женщины, которых она учит; она знает, что ей никогда не понравится царица, которой она служит. Но она помнит, что такое дом, и видит отблеск этого в глазах Теодоры, и на мгновение ей чудится особая красота, и все это очень сильно сбивает ее с толку.
Кенамон говорит:
– Поосторожнее в бою, парень, – а Телемах встает, бренча бронзой.
Телемах кивает, а египтянин смотрит ему вслед, пока тот не скрывается с глаз.
Закат, золотое зеркало на море, кровавая кайма на западном небе.
Пейсенор сидит вместе с другими начальниками ополчения: Эгиптием, Полибием, Эвпейтом.
– Когда они появятся… – начитает Пейсенор.
– Если вообще появятся! – вставляет Эвпейт.
– …нам надо будет сосредоточить силы.
– Ну тогда гавань, конечно! – восклицает Полибий, и одновременно с ним Эвпейт говорит так, будто иное было бы несусветной глупостью:
– Ну конечно, зерно.
Мгновение они мрачно смотрят друг на друга. Эгиптий прокашливается и добавляет:
– На севере незащищенные деревни…
– Без гавани Итака умрет с голоду, – заявляет Полибий, подчеркивая каждое слово тычком пальца в воздух.
– Без зерна Итака тоже умрет с голоду! – возражает Эвпейт.
– На пристани есть своя стража, а амбары в глубине острова… – начинает несмело Эгиптий. Кажется, я поняла, почему Одиссей не взял этого советника с собой на войну.
– Мы не можем рисковать, – рявкает Полибий. – Мы должны защитить самое ценное, что есть на Итаке, а это гавань!
– Даже для иллирийцев обе эти цели не очень…
– Если вы хотите, чтобы сражались мои воины, то будете защищать житницы.
Пейсенору еле удается сдержать вздох. Конечно, эти слова не могли не прозвучать, это было ясно с самого первого дня, с того мига, как он начал договариваться со старцами Итаки. Тогда он не знал, как с ними обращаться, и, к своему стыду, он до сих пор не знает, что им сказать. Наконец Эгиптий говорит:
– Может быть, стоит подойти к этому… тактически. – Эгиптий ни разу не воевал. – Мы поставим дозоры на самой северной и самой южной точках, дадим им быстрых коней и факелы. Если они увидят корабли, то поскачут и сообщат ополчению. Его мы разместим как в гавани, так и у житниц, и в других местах на острове, и по знаку от дозорных ополчение соберется и защитит то место, куда будут направляться корабли.
Мудрецы Итаки обдумывают это. Пейсенор – нет.
Он уже знает, что учил мальчиков для того, чтобы они погибли, и больше ни для чего. Он уже много недель это знает и все же не знает, потому что его разрывает пополам: он мудрец, видящий истинное положение вещей, и он воин, боящийся старости, однажды видевший смерть на поле боя, но не посмотревший ей в глаза. Где же ты, Афина? Где твоя воинская мудрость? Пусть воссияет над этим сломленным человеком, пусть укроет его твоей благодатью. Но тебе, если честно, никогда не нравились сломленные.
Военачальник, который ценит свои войска, хочет сказать: «Так не годится. Даже если они смогут собраться, это слишком долго. Будет недостаточно…» – но слова превращаются во вздох.
– Я хочу, чтобы в гавани было не меньше двадцати человек! – рявкает Полибий.
– А я хочу, чтобы было двадцать человек у житниц, – тут же говорит Эвпейт.
– Оставшихся не хватит, чтобы защитить весь остальной остров… – начинает Эгиптий.
– Но, как ты и сказал, когда мы получим вести от дозорных, наши воины присоединятся к остальным, – говорит Эвпейт. – Они вместе встретят иллирийцев и прогонят их.
Эгиптий кидает взгляд на Пейсенора, ждет, чтобы тот сказал что-нибудь, хоть что-то, способное изменить происходящее. Пейсенор не говорит ничего. Он опустил голову, закусил губы, остальные молча ждут, и наконец он произносит:
– Я не вижу другого способа, – и он действительно его не видит.
Закат переходит в ночь, и ополчение выдвигается.
Оно выглядит довольно красиво: у них копья и щиты, пестрый набор доспехов разных видов, нацепленных на худенькие ноги и цыплячьи грудки. Впереди Телемах, ведет всех, он очень старается, его подбадривают одобрительными криками. И Эвпейт, и Полибий хотели возразить против этого, их подзуживали возмущенные сыновья-женихи – в конце концов, ведь это не армия Телемаха, а ополчение итакийцев, а он просто итакиец, такой же, как все.
Но потом им приходит в голову, что, вероятно, они наблюдают за тем, как сын Одиссея уходит на смерть, и даже если это не так, то он отправляется защищать их собственность, которую, если повезет, смогут унаследовать их дети. Посети это открытие кого-нибудь другого, он сильно присмирел бы; но их кровь отравлена жаждой власти, и они просто дергают себя за бороды и не смотрят никому в глаза, а мальчики уходят.
Амфином шагает в нескольких шагах позади Телемаха, рядом с ним четыре воина. Он необычно молчалив и, пока не закончено дело, отказывается обсуждать вопросы важнее, чем куда сегодня дует ветер или как лучше всего будет приготовить кролика. Он единственный из женихов, кто вступил в ополчение. «Нет смысла быть царем острова, если ты не готов за него сражаться», – заявляет он, и он, конечно же, прав, что очень всех раздражает.
Кенамон стоит сбоку от собравшихся людей, провожает Телемаха, улыбается ему, когда тот проходит мимо, и сосредоточенный мальчик, сам не зная почему, улыбается ему в ответ.
Пенелопа не машет рукой сыну. А он притворяется, что не ищет ее глазами в толпе.
Позже она скажет, что просто не хотела отвлекать его. На самом деле хоть она и собиралась идти его провожать, но оказалась занята другими делами и пропустила барабанный бой и сбор ополчения, думая, что у нее просто шумит в ушах. По крайней мере, именно в этом она убеждает сама себя.
Пойдемте со мной, пока луна восходит над Итакой.
Давайте, оседлав ее луч, проникнем в залы дворца, где Андремон сидит вместе с Антиноем и Эвримахом, и смеется, и говорит: «По-твоему, это история? Вот я тебе сейчас расскажу историю». Иногда, очень редко, глаза Андремона устремляются туда, где Пенелопа сидит и ткет свой саван, и в его взгляде есть то, что как будто говорит: «Как только тебе надоест, моя дорогая, дай мне знать, в любое время».
Она не встречается с ним взглядом, но это не значит, что его послание остается неуслышанным.
Леанира приносит на стол еду, виноградные листья и рыбную похлебку, багровое вино, которое красит губы в пурпурный цвет. Она ставит блюдо перед Андремоном, а он не смотрит на нее, не говорит «спасибо», и она не говорит ему ни слова.
Электра сидит и не ест.
– Орест скоро вернется, – говорит она, – с головой нашей матери.
Рядом с ней сидит Пилад и изо всех сил старается не похлопывать ее по коленке каждый раз, когда она, выпятив челюсть, заявляет что-нибудь в таком роде.
В храме Артемиды собираются женщины. Мужчин здесь нет, а потому слышен страннейший звук – голоса женщин, громкие, но поющие не похоронную песню. Некоторые поют о лесе и об оленях, танцуют вокруг костров, разложенных жрицами, и слышат полную надежды молитву в стуке барабанов. Другие – те, кто встречался втайне по ночам под сенью леса, – веселятся более осмотрительно. Самая старая женщина здесь – тетя Семелы, которую вытащили против ее воли из хибарки на северном побережье, и теперь она бурчит: «И это вы называете праздником?» – хоть еда ей и нравится.
Самая маленькая гостья – девочка трех лет, отцом которой был мужчина из Элиды: он клялся, что останется, а сам уплыл. Она не имеет представления о морских разбойниках и гневных морях, не понимает, что такое рабство, и так объедается медом из ульев Пенелопы, что ее тошнит.
Некоторые женщины – из отряда Приены – принесли с собой небольшие ножи или земледельческие орудия. «А, это? Я и забыла, что он у меня в руках», – говорят они. Конечно, они еще не готовы к сражению, но если иллирийцы осмелятся сунуться сюда, на эту священную землю, то, по крайней мере, они не погибнут неподготовленными.
Приена смотрит на них с опушки леса, через некоторое время к ней подходит Теодора с луком в руке, и вместе они молча наблюдают, как восходит луна.
Глава 30
В комнатке наверху открывается дверь. Молча впархивают три фигуры, прикрыв ладонями крошечные огоньки, ведущие их через мрак спящего дворца. Они украдкой стучат в тяжелую дверь, потом спускаются в подвал под землей. Другая дверь, она охраняется, тук-тук-тук, открывается тяжелая защелка, поднимается деревянный засов. Они входят в помещение, где пахнет влажной землей и известью. На крюках висят шкуры, на полу лежит несколько слитков олова, один слиток латуни. Стоят две серебряные чаши – свадебный подарок: может, от Икария дочери, а может, от Лаэрта сыну. Пахнет сушеной рыбой, стоит мешок драгоценной соли. Но в основном там пустой пол, на котором остались отметины в тех местах, где когда-то, вероятно, стояли сундуки с блестящим золотом или краденой бронзой, лежали бревна добытой разбоем дорогой древесины или сосуды со сладкими южными благовониями. Посреди этой пустоты стоит Пенелопа, рядом с ней – Эос, между ними – лампада.
Трое входят в подземелье, останавливаются в тени, потом один делает шаг вперед, поднимает свой светильник, чтобы осмотреть помещение.
– Андремон, – произносит Пенелопа.
– Царица, – отвечает он.
– Я надеюсь, ты простишь меня за то, что наша встреча происходит в столь поздний час и в таком странном месте. Уверена: ты понимаешь, по какой причине я предпочитаю оставить наш разговор в тайне от других женихов и почему было бы несообразно с приличиями вести его в моих покоях.
Он быстро кивает, глядит на женщин позади себя. Леанира хочет уйти, но Пенелопа поднимает руку и немного повышает голос.
– Я хотела бы, чтобы Леанира и Автоноя остались. Моя встреча наедине с мужчиной, который мне не муж и не сын, сама по себе неприемлема. К тому же, если я правильно понимаю, Леанире тоже небезразлично, каков будет исход нашего разговора, верно? Она очень просила, чтобы я поговорила с тобой.
Андремон бросает взгляд на троянку, она отворачивается, ее лицо укрывает тень.
– Я… пытался добиться разговора наедине, да, – говорит он. – Но ты ускользала, моя царица. Боюсь, что ты слишком поздно решила встретиться со мной.
– Прошу прощения. Ты ведь знаешь, я не могу выказывать своего расположения одному жениху, чтобы не обидеть остальных.
– Можно сказать, что ты обижаешь всех нас своим отношением.
– Я сожалею, что ты так считаешь. И все же лучше мне обидеть всех сразу, чем только одного, верно? Так справедливее.
Он хмурится, рассматривая в неярком свете небогатое содержимое подвала, замечает серебро, когда свет падает на свадебные чаши.
– Моя сокровищница, – просто объясняет Пенелопа. – Как видишь, в последнее время нам не очень везет.
– Перестань. – Он хмурится. – Все знают, что царица Итаки прячет золото в какой-то тайной пещере. Твой муж – потомок Гермеса, твой свекор плавал на «Арго», а в браке был благословлен дарами от самого бога-обманщика.
– Дары от обманщика? Вряд ли на них можно построить крепкое государственное хозяйство.
К ее удивлению, Андремон ухмыляется.
– Да уж это вряд ли. Но и твой муж, и его отец до войны были известными ворами и разбойниками. Через твои гавани проходят олово и янтарь, так что не пытайся меня убедить, что в пещерах Итаки нет золота.
– А чем, как ты считаешь, мы платили за войну? – вздыхает она. – Думаешь, все то время, пока мой муж сидел на приморском песочке под Троей, воины Греции просто с земли поднимали все, что им было нужно? Каждые десять месяцев на Итаку являлись гонцы и требовали, чтобы я выслала еще, еще, еще: оружие – чтобы заменить их сломанные копья; дерево – чтобы чинить их колесницы; шерсть и пеньку для их шатров, парусов, плащей и саванов; золото для переменчивых союзников Агамемнона и, конечно же, больше воинов. Каждого мальчика, который уже мог дергать за снасти или удержать на голове шлем, я отправляла под Трою, и ни один не вернулся. Так скажи, пожалуйста, скажи: как мне наполнить свою сокровищницу на острове, населенном женщинами и козами?
Андремон шагает туда-сюда под низким потолком, влево-вправо, рассматривает лицо Пенелопы, вглядывается в темные углы.
– Ты умная женщина, – говорит он наконец, – удачно торгуешь.
– Ах да, торговля. Ты прав: западные острова расположены достаточно удачно, тут много кораблей и удобно вести торг. Но даже если я могла бы получить с этого большие доходы – а по правде, я получаю достаточно лишь для того, чтобы поддерживать собственное хозяйство в том небогатом виде, в котором ты видишь его сейчас, – вы, женихи, выдоили меня досуха. Намеренно, конечно. Чем больше вы едите, чем больше вы пьете, чем больше вы стараетесь нарушить все священные правила, которые стоят между гостем и хозяином, тем отчаяннее я становлюсь. А приведенная в отчаяние женщина с пустой казной, конечно же, в один прекрасный день сдастся. Выберет себе мужа, чтобы прекратить это медленное обескровливание. Я вижу ваш замысел и признаю, что он вполне разумен. Я не могу навлечь позор на свой дом, отказавшись кормить вас, и, что еще важнее, попытаться править сама, прогнать отсюда всех женихов, особенно теперь, когда моя сестра Клитемнестра доказала, как гибельна будет такая попытка. На Итаке должен быть царь. Но кто? Эвримах? Амфином? Ты?
– Я был бы хорошим царем. – Что слышится в словах Андремона? Обещание? Угроза? Правда? Вероятно, и то, и другое, и третье, в зависимости от того, как слушать.
– Может быть, – вздыхает Пенелопа. – Но ты хочешь убить моего сына.
– Нет.
– Перестань. Мы ведь говорим честно, в темноте, как хотела Леанира.
Леанира смотрит в пол, лицо у нее горит, как лампада в ее руке.
Андремон колеблется, потом на его губах медленно расцветает улыбка.
– Ну хорошо. Да, было бы проще убить его. Но если ты сегодня пообещаешься мне, то я отправлю его в изгнание. Отошлю к Нестору или к Менелаю – пусть учится, получит благоприятную возможность проявить себя. Я не наврежу ему.
– Не навредишь? – задумчиво говорит она. – Как думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы собрать войско, вернуться и начать воевать с тобой? Год? Может, два?
– Это будет его решение. Не мое.
– Давай не будем притворяться, что он примет какое-то другое решение. Нет, ты изгонишь его, а он вернется и попытается тебя победить. И тогда, если ты, защищаясь, убьешь его, я все равно потеряю сына. А если он нападет на тебя и убьет, то после этого с большой долей вероятности обратит свой меч против меня за то, что я, предав его отца, посмела возлечь с другим мужчиной, и тогда моя жизнь не будет стоить ломаной драхмы. Пример Клитемнестры в этом смысле очень показателен. Как ни крути, изгнание – это всего лишь отложенная смерть. Антиной, конечно, просто подошлет к моему мальчику убийц. Я не ставлю тебе это в укор. Я просто говорю, что некоторые поступили бы именно так.
– Некоторые, может быть, и поступили бы, – отрезает он. – Но я воин, а не какой-то лживый сын землепашца.
– Ах да, воин. Сильный, способный защитить меня, когда грянет война.
– Я защитил бы тебя, – говорит он. – Не только потому, что ты царица. Я защитил бы женщину.
– Спасибо, я рада это слышать.
Она замолкает, и молчание это странно для Андремона. Он не привык ждать, пока кто-то выскажет свое мнение, тем более если это женщина, от ответа которой зависит его судьба. Наконец он резко произносит:
– Ну, мы договорились?
– Что будет с Леанирой, если ты станешь царем? – спрашивает Пенелопа.
Леанира вздергивает голову, сузив глаза. Андремон удивленно смотрит на нее, как будто забыл, что она вообще здесь стоит.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты оставишь ее своей наложницей?
Он открывает рот, чтобы возмутиться, начать отнекиваться, но ничего не говорит. Пенелопа улыбается.
– Если бы я сказала, что выйду за тебя замуж, но ценой тому Леанира, ты бы заплатил эту цену? Я не к тому говорю, будто ожидаю, что ты будешь мне верен. Несомненно, с течением лет – если мы оба останемся живы, конечно, – ты захочешь ублажать себя с более юными и сочными. Но не с ней.
Андремон снова бросает взгляд на служанку, ее глаза горят, как яркие угли, они устремлены уже не в пол, а на лицо Пенелопы.
– Что ты предлагаешь?
– Продай ее. Мне все равно куда. Мне нет дела, с кем спят мои служанки, мне нужно, лишь чтобы они были верны мне. Троянка верна тебе, а не мне, и поэтому я в ней больше не нуждаюсь.
– А если я откажусь?
– Тогда ты никогда не возляжешь со мною на брачное ложе, – просто отвечает Пенелопа. – Амфином тоже хорошо умеет управляться с копьем и может собрать воинов. Он вряд ли сможет победить тебя в честном поединке, но я устрою, чтобы честного поединка между вами не вышло. Ну же, будь разумен, это сходная цена за Итаку. Откажись от служанки, отошли ее на какой-нибудь хутор, и ты царь.
– Я сделаю ее свободной.
– Нет, – отвечает Пенелопа, рассматривая ногти так, будто внезапно увидела на них какое-то пятнышко, – не сделаешь.
– Я поклялся, что освобожу ее.
– Тогда придется нарушить эту клятву. Я уверена, что это будет несложно. Она всего лишь рабыня.
Тут Андремон начинает ходить туда-сюда. Несколько шагов налево. Несколько шагов направо. Зевс тоже раньше так вышагивал, размышляя о великих и важных делах. Ему казалось, что само это действие – двигаться, ходить – заставляет его казаться умнее, чем если бы он просто стоял, приоткрыв рот, подняв глаза и задумавшись. Вождь должен выглядеть так, будто его мысль – живая, сильная вещь, которая наполняет все его тело, всю его мощь. Многие тратят больше энергии на то, чтобы изобразить мыслительную деятельность, чем на мышление как таковое.
Чего у Афины не отнимешь – она не боится просто думать стоя.
Читать бесплатно другие книги:
