Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби Макинтайр Бен

Глава 11

Персик

Требование явиться в Лондон пришло Филби в форме вежливой, написанной от руки записки от его непосредственного руководителя Джека Истона: тот сообщал, что Ким вскоре получит официальную телеграмму с приглашением вернуться домой и обсудить исчезновение Берджесса и Маклина. Истон принадлежал к числу немногих старших по должности чиновников, которых Филби уважал; человек с «острым, как рапира, умом», способным на «тончайшие интриги». Впоследствии Филби задавался вопросом, не намекали ли ему этим письмом, чтобы он тоже бежал — во избежание скандала. На самом же деле это, скорее всего, был всего лишь дружеский, ободряющий жест — мол, не о чем беспокоиться. Перед отъездом в Англию Филби еще раз обошел своих коллег в ЦРУ и ФБР, но так и не заметил никакой подозрительности в свой адрес. Энглтон держался так же дружелюбно, как обычно. Вечером одиннадцатого июня 1951 года, накануне отлета Филби в Лондон, друзья встретились в баре.

— Долго тебя не будет? — поинтересовался Энглтон.

— Примерно неделю, — небрежно ответил Филби.

— Можешь кое-что для меня сделать в Лондоне? — спросил Энглтон и объяснил, что ему нужно отправить в МИ-6 срочное письмо, но он уже пропустил дипломатическую почту на этой неделе. Не мог бы Филби доставить письмо собственноручно? Джеймс подтолкнул к нему конверт, адресованный главе контрразведки в Лондоне. Позднее Филби предполагал, что это тоже было некоей уловкой, призванной проверить его или загнать в ловушку. Паранойя уже начала его подтачивать. Между тем Энглтон не испытывал и тени сомнения: друг, которому он доверял, доставит письмо и вернется через неделю, и тогда они, как обычно, вместе пойдут на ланч в «Харвиз». Проведя, по выражению Филби, «приятный часок» в баре за обсуждением «вопросов, касавшихся их обоих», Филби сел на поздний самолет в Лондон. Больше ему не суждено было увидеть ни Энглтона, ни Америку.

Как и ожидал Филби, мрачные тучи сомнения начинали медленно сгущаться по обеим сторонам Атлантики. Надвигалась буря, которая вскоре сбила с курса корабль «особых отношений» и заставила секретные службы Великобритании вцепиться друг другу в глотки. Могло показаться, что американцы сохраняли невозмутимость, однако исчезновение дипломатов стало «крупной сенсацией» и в Вашингтоне. Уже развернулось расследование, в центре которого находился Гай Берджесс, а следовательно, и его друг, защитник и арендодатель Ким Филби. Директор ЦРУ Уолтер Беделл Смит приказал всем сотрудникам, располагавшим какими-либо сведениями о Филби и Берджессе, как можно скорее доложить об этом. Первым на стол шефа ЦРУ лег отчет Билла Харви из контрразведки; вторым, через несколько дней, — отчет Джеймса Энглтона. Документы разительно отличались друг от друга.

Отчет Харви — «высокопрофессиональный, проницательный и написанный в обвинительном тоне», — по сути дела, изобличал Филби. Бывший агент впоследствии утверждал, что подозрения насчет Филби возникли у него задолго до побега Берджесса и Маклина, а как сотрудник ФБР он, возможно, имел доступ к материалам «Веноны». Изучив карьеру англичанина в мельчайших подробностях, Харви объединил разрозненные доказательства и с сокрушительной конкретикой описал все это на пяти страницах, заполненных плотной машинописью. Он отметил связи Филби с Берджессом, его роль в деле Волкова, участие в провальных албанских операциях и полную осведомленность об охоте на шпиона Гомера, дававшую идеальный шанс предупредить Маклина о надвигающемся аресте. Ни одно из этих свидетельств по отдельности не было достаточным доказательством вины, но в целом вывод, по мнению Харви, напрашивался сам собой: Филби — советский шпион. Впоследствии Ким характеризовал эти обвинения как «сведение счетов задним числом», личную месть за оскорбление, нанесенное жене Харви на кошмарном званом ужине всего полгода назад.

Второй отчет разительно контрастировал с первым. Энглтон описывал многочисленные встречи с пьяным Гаем Берджессом, но отмечал, что Филби, похоже, смущался из-за выходок друга и старался сгладить впечатление, объясняя, что Берджесс «получил сильное сотрясение во время несчастного случая и оно периодически дает о себе знать». Энглтон решительно отвергал любые предположения, будто Филби мог быть заодно с перебежчиком, и заявлял о своей «уверенности», что, какие бы преступления ни совершил Берджесс, он действовал «вне всякой связи с Филби». По словам одного сотрудника ЦРУ, «в общем, получалось… нельзя обвинять Филби в том, что натворил этот псих Берджесс». С точки зрения Энглтона Филби был вовсе не предателем, а честным и блестящим человеком, которого жестоко обманул друг, а у того, в свою очередь, из-за ужасного удара по голове сильно пострадала психика. Согласно биографу Энглтона, «он лелеял убеждение, что подозрения с его британского друга снимут», и предупреждал Беделла Смита, что, если ЦРУ начнет выдвигать необоснованные обвинения в измене против высокопоставленного сотрудника МИ-6, это нанесет серьезный урон англо-американским отношениям, поскольку в Лондоне Филби «высоко ценят».

В некоторой степени два этих отчета отражали различные методы разведывательного дела, развивавшиеся на разных берегах Атлантики. Билл Харви воплощал собой новый, американский стиль расследования — подозрительность, быстрота суждений и готовность оскорбить. Отчет Энглтона был составлен в английской традиции, основан на дружбе и вере в слово джентльмена.

Харви прочитал отчет Энглтона, столь отличный по сути и тону от его собственного, и нацарапал внизу страницы: «И чем же кончается эта история?» Таким образом, он обвинил коллегу из ЦРУ в том, что тот закрывает глаза на правду. Расхождения между Харви и Энглтоном по поводу Филби разожгли пламя вражды, продолжавшейся в течение всей их жизни. Столь же радикальные разногласия стали возникать и в рядах британской разведки.

Днем двенадцатого июня Ким Филби прибыл в управление МИ-5 в Леконфилд-хаусе, рядом с Керзон-стрит, чувствуя истощение и испытывая «опасения», но собранный и готовый к предстоящей дуэли. Выброс адреналина, вызываемый опасностью, всегда его стимулировал. Джек Истон настоял на своем присутствии при разговоре — для моральной поддержки. Двоих представителей МИ-6 приветствовал Дик Уайт, шеф контрразведки МИ-5, который в течение следующих нескольких часов собирался подвергать Филби допросу, кое-как замаскированному под дружескую беседу. Подали чай. Кабинет наполнился едким табачным дымом. Все обменялись любезностями. Дик Уайт (не путать с Ричардом Бруманом-Уайтом, старым другом Эллиотта), в прошлом директор школы, сын торговца скобяным товаром из Кента, искренний, уравновешенный, достойный человек, впоследствии возглавил МИ-5, а потом и МИ-6. Филби знал Уайта еще со времен войны и всегда отлично с ним ладил, хотя втайне пренебрежительно отзывался о его якобы посредственном уме и нерешительном характере. «Он старался как мог, чтобы наш разговор протекал в дружеской обстановке», — писал Филби. Атмосфера в кабинете была скорее неловкой, нежели враждебной. Ш хоть и неохотно, но все-таки согласился на то, чтобы его подчиненного опрашивала МИ-5. Ему объяснили, что Филби окажет помощь следствию, ведь у него «могут быть соображения по этому делу». Уайт старательно подчеркивал: его пригласили лишь для того, чтобы он помог пролить свет на «эту чудовищную историю с Берджессом и Маклином». Но под фасадом вежливости уже намечались трещины, из-за которых две ветви британской разведки начали отдаляться друг от друга.

МИ-6 была на стороне своего человека. В папках дела Филби не было ничего, что позволило бы его обвинить, только все более восторженные песнопения в его адрес, приведшие к тому, что он получил назначение в Вашингтон. «В то время против него ничего не было», — вспоминал Истон. В худшем случае его можно было обвинить в неосмотрительности и в том, что связался с дегенератом Берджессом. Но если это считать преступлением, то многие в Форин-офисе и секретных службах были в той же степени виновны. Ким не сбежал, охотно помогал и, что самое важное, он был джентльменом, членом клуба и карьеристом, а значит, невиновным. Многие из коллег Филби в МИ-6 ухватились за эту презумпцию невиновности, как за символ веры. Если бы они поступили иначе, это означало бы, что их всех водили за нос; тогда разведка и дипломатическая служба выглядели бы совершенно по-идиотски. Однако МИ-5 занялась расследованием, и вот уже фигура дружелюбного, компанейского Кима Филби начинала принимать более мрачные очертания. В Лондоне с еще большей целеустремленностью, чем в Вашингтоне, стали исследовать нити подозрений, обозначенные Биллом Харви. За несколько недель, последовавших за побегом, была собрана толстая папка, лежавшая теперь на столе Уайта, всего в нескольких футах от того места, где сидел Филби, прихлебывая чай, куря трубку и напуская на себя непринужденный вид.

Расхождения во мнениях относительно Филби, возникшие между двумя ветвями британской разведки, обнаружили линию культурного разлома, которая предвосхитила этот кризис, надолго пережила его и существует по сей день. МИ-5 и МИ-6 — Служба безопасности и Секретная разведывательная служба — совпадали во многих аспектах, но на самом деле различались фундаментально. МИ-5 предпочитала нанимать бывших полицейских и военных, людей, подчас говоривших с региональным акцентом, порой не знавших, каков порядок использования приборов на официальном ужине, и не особенно страдавших из-за этого. Они стояли на страже закона и защищали государство, ловили и наказывали шпионов. МИ-6 же скорее являла собой продукт частной школы и Оксбриджа; акцент здесь был утонченнее, одежда более изысканной. Агенты и сотрудники МИ-6 в погоне за секретами часто нарушали законы других стран, причем делали это с некоторым бахвальством. МИ-6 — это «Уайтс», а МИ-5 — «Ротари-клуб». В МИ-6 служили представители верхнего слоя среднего класса (а иногда и аристократы); в МИ-5 — средний, а иногда и рабочий класс. С точки зрения мельчайших градаций классового расслоения, имеющего столь важное значение в Великобритании, МИ-5 «сидела на нижнем кольце стола» в силу простецкого происхождения, а МИ-6 привлекала джентльменов, отличалась элитарностью и даже снобизмом. МИ-5 занималась охотой, а МИ-6 собирательством. Филби снисходительно и даже пренебрежительно характеризовал Дика Уайта как фигуру «ничем не выдающуюся» — и это в точности отражало отношение МИ-6 к родственной службе: Уайт, согласно описанию его биографа, был «в чистом виде представителем торгового класса», тогда как Филби представлял «истеблишмент». МИ-5 смотрела на МИ-6 хотя и снизу вверх, но с презрением; МИ-6 смотрела на МИ-5 сверху вниз с легкой, но плохо скрытой насмешкой. Разгоравшаяся вокруг Филби битва стала еще одним столкновением в бесконечной, изматывающей и совершенно нелепой классовой войне.

Уайт был приличным человеком, хорошим администратором и сведущим кабинетным политиком, но допрашивать он не умел. Улики против Филби все еще были, по его мнению, «довольно расплывчатыми». Кроме того, перед ним сидел шпион, сумевший довести свое двуличие до совершенства, умудрявшийся почти два десятка лет скрывать свои дела среди бела дня. Чтобы изобличить его, требовался кто-то похитрее Уайта. Ким предположил, что кабинет прослушивается. Его заикание задавало разговору странный, запинающийся ритм: возможно, так проявлялась нервозность, а может, он хотел выиграть время и вызвать сочувствие. Сперва Уайт спросил про Маклина: Филби сказал, что помнит его по Кембриджу и наслышан о нем, но не видел его много лет и, возможно, даже не узнал бы при встрече. Затем перешли к персоне Берджесса, и напряжение в кабинете чуть возросло. Филби гнул свою линию: попросту неправдоподобно, чтобы какая-либо разведка, уж тем более русская, воспользовалась услугами столь негодного для шпионажа, «болтливого, неорганизованного, пьяного распутника-гомосексуала». Филби хорошо играл свою роль, в нужных пропорциях сочетая смущение, заискивание и самооправдание: вот он, высокопоставленный сотрудник разведки, вынужден опровергать безмолвное обвинение в том, что его обманули, и теперь может потерять работу из-за роковой ошибки в выборе друзей. Вопрос о лояльности самого Филби даже не поднимался, никто о нем и не заикнулся, и все же он словно висел в атмосфере вместе с табачным дымом. Встреча завершилась дружескими рукопожатиями. Как всегда готовый помочь, Филби предложил в письменном виде изложить краткое содержание беседы и сказал, что связаться с ним можно по адресу его матери. Уайт намекнул, что, вероятно, им вскоре придется встретиться снова.

Оба участника разговора обсудили его с Гаем Лидделлом, а тот записал в своем дневнике: «Ким не на шутку взволнован!» Уайт, в свою очередь, не нашел ответы Филби «вполне убедительными». Лидделл был другом Кима в течение двадцати лет. Кроме того, он хорошо знал Гая Берджесса. Энтони Блант входил в число его ближайших приятелей. Дневник Лидделла отражает отчаянную борьбу с осознанием того, что некоторые, а возможно, и все, его друзья — шпионы. «Обедал с Энтони Блантом, — писал Лидделл. — Я убежден, что Блант никогда не был сознательным соучастником Берджесса ни в одном из тех дел, которые тот мог совершить во имя Коминтерна». В его тоне звучала неуверенность. Мол, «трудно поверить», что Берджесс и Маклин могли быть шпионами, не говоря уже о Филби. На самом деле он просто не хотел в это верить.

Через два дня Филби снова оказался в кабинете Уайта, где атмосфера стала уже на несколько градусов прохладнее. В промежутке между двумя встречами пришло письмо от директора ЦРУ Уолтера Беделла Смита, составленное Биллом Харви, и с его же обвинительным заключением. В письме, агрессивном по тону и адресованном лично Ш, утверждалось, что ни при каких обстоятельствах Филби не получит разрешения вернуться в Вашингтон. Подтекст читался однозначно: «Увольте Филби, или мы разрываем отношения между разведками». Эти отношения переживали сейчас самые тяжелые времена за всю историю существования. Заметив, что доверие к Форин-офису «серьезно подорвано» исчезновением Берджесса и Маклина, и ранее представлявших очевидную угрозу безопасности, США требовали от британского правительства «навести порядок, даже если придется кого-то обидеть». И, что еще более оскорбительно, Вашингтон заявлял, что такая брешь никогда бы образовалась в американской системе безопасности: «В Госдепартаменте хроническое пьянство, частые нервные срывы, сексуальные отклонения и другие человеческие слабости считаются угрозами для безопасности, и сотрудники, проявляющие одну или более подобных черт, без долгих рассуждений увольняются».

Как и предчувствовал Энглтон, МИ-6 вовсе не пришла в восторг от того, что одного из ее сотрудников обвинили в предательстве без неопровержимых доказательств, не говоря уже о предположении, что в Форин-офисе работают пьющие, психически нестабильные люди с сексуальными отклонениями. Боссы МИ-6 немедленно отправили сообщение Дику Уайту в МИ-5, заявляя о «всецелой готовности защищать своего протеже и репутацию службы». Теперь Уайту предстояла не только конфронтация с Филби, но и столкновение с самой МИ-6. А досье на Филби тем временем пополнялось. Расследование выяснило, что в Кембридже он тяготел к левым взглядам, потом женился на коммунистке, а затем переметнулся в крайне правый лагерь; подняли и упоминание перебежчика Кривицкого о советском шпионе, работавшем журналистом в Испании во время гражданской войны. История с Волковым, крах операции «Ценность», расследование дела Гомера и время осуществления побега Берджесса и Маклина — все это если не прямо, то косвенно изобличало Филби. «Хотя по отдельности все улики против него могут иметь другие объяснения, их совокупный эффект весьма впечатляет», — писал Лидделл. В связи с усиливающимися подозрениями Филби было присвоено кодовое имя Персик. Кодовым именам полагается быть нейтральными, но в действительности они очень редко такими бывают. Есть соблазн увидеть скрытый смысл в кодовой кличке, присвоенной Филби, поскольку персик был самым экзотичным и заманчивым фруктом в Великобритании, истощенной сидением на скудном пайке военного времени, — и достаточно спелым, чтобы его сорвали.

Дик Уайт вел себя все так же корректно, но был настроен более критически. Он попросил Филби еще раз поподробнее рассказать, когда он встретился с Берджессом, что знал о его политических взглядах и как они стали друзьями, — мол, времени у него предостаточно. «Я никуда особо не тороплюсь», — произнес Уайт с оттенком нетерпения. Быстро соврать легче. Врать долго намного труднее, потому что на ложь, высказанную вначале, накладывается новая ложь, и они могут мешать и противоречить друг другу. Филби признал, что первая его жена была коммунисткой, но утверждал, что «впоследствии отвадил ее от коммунизма» и что «сам никогда коммунистом не был». Когда Филби спросили, откуда Маклин мог узнать о грозящем аресте, он «решительно отрицал, что когда-либо обсуждал Маклина с Берджессом».

Пока Филби растекался мыслию по древу, Уайт совершенно явственно осознал, что он лжет.

Теперь Уайт перевел разговор на 1936 год и первую поездку Кима в Испанию в качестве корреспондента «Таймс». Филби поспешил его поправить: изначально он поехал в Испанию как вольный наемник и только позднее поступил в штат газеты. Лицо Уайта покраснело, а воротничок стал ему тесен. Каким образом бедный молодой человек нашел деньги на путешествие в Испанию и смог устроиться корреспондентом? Это был, как впоследствии писал Филби, «гадкий вопросец», потому что приказ поехать в Испанию и средства на поездку были получены от советской разведки — а Уайт явно именно это и подозревал. Ким нахально ответствовал, что продал книги и граммофонные записи, чтобы добыть денег. Здесь Уайту было за что ухватиться, поскольку от нескольких дополнительных вопросов версия могла бы развалиться: сколько книг? Сколько записей? Продал ли он их за наличные? Где чеки? Но вместо этого Уайт просто мысленно пометил ответ Филби как очередную ложь. Спустя еще несколько часов Уайт поднялся из-за стола, давая понять, что встреча окончена. На этот раз обошлись без рукопожатия. Филби вышел после второй беседы, осознавая, что в глазах Уайта он теперь главный подозреваемый. Тем не менее он был убежден, что прямых улик у МИ-5 мало — вряд ли достаточно, чтобы возбудить против него дело, и почти наверняка недостаточно, чтобы осудить его. Однако их с лихвой хватало, чтобы сделать его неприемлемым для МИ-5 и неподходящим для работы в МИ-6. Уайт послал служебную записку Стюарту Мензису, подробно расписав основания для подозрений против Филби и настоятельно порекомендовав МИ-6 как можно скорее принять меры.

Теперь Киму грозила серьезная опасность. Ищейкам из МИ-5, представителям среднего класса, не терпелось вкусить его благородной крови. Он был загнан в угол, скомпрометирован, и у него заканчивались патроны. Но у него все еще оставались союзники, готовые его поддержать, в особенности один, чья преданность оставалась столь же неизменной и безоговорочной, как и раньше.

Николас Эллиотт вернулся в Великобританию в тот самый момент, когда допросы Филби достигли кульминации. Он тут же бросился на защиту друга с яростью, рвением и абсолютной убежденностью.

Возможно, Эллиотта отозвали именно в это время по чистому совпадению. Шесть лет он успешно возглавлял швейцарскую резидентуру; теперь ему полагалось повышение, он вступил в новую должность в Лондоне и отвечал за связи с разведками дружественных иностранных государств. Работа предполагала частые зарубежные поездки и, по словам Эллиотта, утоляла его «ненасытную тягу к новым местам и лицам». Но вместе с тем она давала возможность посвятить себя задаче, более близкой к дому — и к сердцу: защите Филби от обвинений, вихрем кружившихся по Уайтхоллу. Эллиотт был всецело и неколебимо убежден в невиновности Филби. Они вместе поступили на службу в МИ-6, вместе смотрели матчи по крикету, вместе обедали и выпивали. Эллиотт попросту представить себе не мог, что Филби — советский шпион. Филби, которого он знал, никогда не говорил о политике. За десять с лишним лет близкой дружбы он ни разу не слышал от Филби ни слова, хоть как-то намекающего на левые взгляды, не говоря уж о коммунизме. Возможно, Ким допустил оплошность, связавшись с таким типом, как Берджесс; возможно, он заигрывал с радикалами, учась в университете; возможно, он даже женился на коммунистке и скрывал это. Однако это были ошибки, а не преступления. Остальные так называемые улики были основаны на пересудах и слухах самого скверного рода. В США вовсю шла антикоммунистическая кампания, развернутая сенатором Джо Маккарти, и, как был твердо уверен Эллиотт, Филби стал жертвой маккартистской «охоты на ведьм», которую вела окопавшаяся в МИ-5 клика фанатиков-антикоммунистов из низших классов.

Эллиотты поселились в доме на Уилтон-стрит в фешенебельной Белгравии, всего в нескольких минутах от квартиры матери Филби в Дрейтон-гарденс, где жил Ким. Вскоре в МИ-6 стало ясно, что Эллиотт — самый бесстрашный сторонник Филби, готовый защищать его от всех обвинений и громогласно заявлять о его невиновности. Филби был его другом, наставником, союзником, а значит, в мире Николаса Эллиотта он попросту не мог быть советским шпионом. Эти отношения Эллиотт ставил выше всех остальных; он воспринимал обвинения МИ-5 не только как проверку их с Кимом дружбы на прочность, но и как нападение на высшие ценности секретного клуба, куда они вступили в самый разгар войны. Эллиотт встал на защиту невиновного, «чьим единственным прегрешением была неразборчивость в друзьях»; кроме того, с его точки зрения, он также защищал свое племя, культуру и класс.

Однако ни решительная позиция Эллиотта, ни распространенное в МИ-6 мнение, что Филби стал «жертвой ничем не подкрепленных домыслов», не могли сохранить ему должность. Поскольку и МИ-5, и американцы требовали принятия мер, у Мензиса не осталось выбора. Ш вызвал своего бывшего протеже. Филби понял, что его ждет. Согласно некоторым свидетельствам, он, возможно, предложил подать в отставку: «Теперь вам от меня не будет толку… Пожалуй, вам лучше меня отпустить». По версии Филби, Ш сказал, «явно угнетенный», что вынужден попросить его подать в отставку. Дружба с Берджессом, советским шпионом, делала его совершенно бесполезным для дальнейшей работы в МИ-6. Сам размер его выходного пособия — четыре тысячи фунтов (более тридцати двух в нынешнем эквиваленте) — доказывал, что контора провожает его с честью и оказывает ему поддержку. Филби «никак не мог быть предателем», говорил Мензис Уайту. Ким делал вид, будто с оптимизмом принимает роль козла отпущения. Но Эллиотт был в ярости и даже не пытался скрыть свое мнение, что «с целеустремленным, преданным сотрудником обращались недопустимым образом на основе свидетельств, являющихся не чем иным, как параноидальной теорией заговора».

С блистательной карьерой Филби в качестве офицера МИ-6 было покончено. Теперь он оказался безработным, под подозрением в измене и под «огромной черной тучей» неопределенности. Семье пришлось втиснуться в съемную сторожку в Херонсгейте, в сельской глуши Хартфордшира. Большую часть времени Филби проводил в деревенском пабе. Он знал, что за ним наблюдают. Примерно каждую неделю в деревне появлялся полицейский и чуть ли не демонстративно торчал на улице. Телефон прослушивался, почту перехватывали, поскольку в МИ-5 собирали улики и ждали, когда Филби проколется. Операторы не смогли найти доказательств, что он был на связи с советскими, но убедились, что коллеги из МИ-6 продолжают его поддерживать. Зная, кто его прослушивает, Филби тщательно изображал человека, которого вынудили уйти с работы, но не обидели: «Он говорил, что с ним поступили очень щедро и у него нет претензий в отношении бывшего места службы». Эллиотт пытался его подбадривать шуточками о телефонной прослушке: «Я лично был бы в восторге, если бы МИ-5 прослушивала мой телефон, ведь это гарантия, что в случае неполадок со связью (а время от времени такое бывает) их немедленно устранят». Возможно, Филби эта шутка не казалась смешной.

Николас Эллиотт часто звонил: его разговоры как с Филби, так и с Эйлин подробно записывались и расшифровывались. Один такой звонок, перехваченный в августе, вызвал приступ паники в МИ-5: операторы услышали, как Эйлин говорит Эллиотту, что Филби с другом, бизнесменом из лондонского Сити, поехал кататься на яхте, пришвартованной в Чичестере на южном берегу. «Надеюсь, он не собирается смотать удочки?» — спросила Эйлин, явно опасаясь, как бы муж не воспользовался морской прогулкой, чтобы организовать свое «исчезновение», подобно Берджессу и Маклину, и ускользнуть во Францию. Эллиотт со смехом заверил ее, что никуда Филби не убежит.

Гай Лидделл подумывал, не нагрянуть ли на яхтенную вечеринку, но пришел к выводу, что Эйлин просто «пошутила». Так или иначе, «мешать Филби попасть на яхту было уже поздно, а о чем-либо предупреждать французов пока не имело смысла». Тем вечером Филби вернулся домой, даже не подозревая о поднятом им переполохе. Но по мере накопления улик МИ-5 все больше опасалась, что Филби и вправду планирует побег. В декабре охотники атаковали снова.

Филби ехал в Лондон, чтобы ответить на новую порцию вопросов Ш; деревья вдоль дороги стояли голые. Расспросы вступили в новую фазу. «Похоже, дело против Филби принимает мрачный оборот», — писал Лидделл. Направляясь в кабинет, Ким предполагал, что МИ-5, видимо, обнаружила дополнительные улики и следующие несколько часов могут оказаться «скользкими». Он был прав по обоим пунктам. Мензис с извинениями объяснил, что дан ход «правовому разбирательству» в связи с исчезновением Берджесса и Маклина. Не очень ли затруднит Филби пройти в управление МИ-5 и ответить еще на ряд вопросов? Это был приказ, замаскированный под приглашение. Премьер-министр Уинстон Черчилль лично одобрил решение снова вызвать Филби для опроса. Предположения Кима полностью оправдались, когда его провели в кабинет на пятом этаже Леконфилд-хауса, где он обнаружил, что его ждет знакомая, внушительная и явно угрожающая фигура. «Привет, Позер!» — сказал Филби.

Эленус Патрик Джозеф Милмо, известный всем как Позер, был юристом старой закалки: агрессивным, аккуратным, напыщенным и беспощадным. Он не просто так получил свое прозвище. Ему нравилось сбивать своих оппонентов с ног огнем обвинений, произносимых рокочущим баритоном, пронизанным юридическим всеведением. Филби лично наблюдал его убийственные методы во время войны, когда юрисконсульт МИ-5 Позер Милмо помогал ему раскалывать предполагаемых шпионов, которых держали в Лагере-020, секретном следственном центре в Ричмонде. Звездный час Милмо наступил на Нюрнбергском процессе против нацистских военных преступников. После этого он стал судьей верховного суда. Вооруженный досье МИ-5, Милмо планировал расколоть Филби и выудить из него признание — одной только силой убеждения.

Филби сел и, отчасти чтобы скрыть беспокойство, достал трубку и закурил. Милмо тут же велел ее погасить, поскольку это такое же официальное расследование, как в суде. Он сказал неправду: допрос вовсе не имел подобного статуса, однако этот «обмен любезностями» определил тон последующей беседы. Милмо атаковал Кима, паля из всех орудий. Он обвинил Филби в том, что тот шпионил в пользу Советского Союза с 1930-х годов, послал на смерть сотни людей, предав Волкова и предупредив Берджесса и Маклина. Филби парировал, уклоняясь и выкручиваясь. Тогда Милмо сделал свой лучший выстрел: отметил, что объем радиограмм между Лондоном и Москвой заметно вырос после того, как Волков предложил свою сделку, и это могло свидетельствовать о том, что Филби проинформировал московский Центр, в результате чего объем трафика между Москвой и Стамбулом тоже вырос. Филби пожал плечами: «Мне-то откуда знать?»

Милмо перешел к отчету Кривицкого о таинственном советском шпионе, отправленном в Испанию под видом журналиста — якобы для того, чтобы освещать гражданскую войну, а на самом деле для убийства Франко. «Так кто же был этим молодым журналистом? — напирал Милмо. — Может быть, вы?» Филби ответил, что, если бы Советы и впрямь хотели убить Франко, они бы уж, конечно, наняли профессионального убийцу, а не выпускника Кембриджа, который и оружия-то в руках не держал. Тут рассерженный Милмо перегнул палку, обвинив Филби в передаче важных документов Берджессу. Это обвинение Филби смог опровергнуть, даже не прибегнув ко лжи.

Затем Милмо обвинил Кима в том, что тот женился на коммунистке и нелегально провез ее в Великобританию. Филби возразил, что, оставь он свою еврейскую подругу в Вене, она бы неминуемо оказалась в концентрационном лагере: «Разве я мог ей не помочь?»

У юриста заканчивались боеприпасы. Каждый раз, когда Филби удавалось вывернуться, голос Милмо становился громче, лицо багровее, а манера поведения воинственнее. Он стучал кулаком по столу. Недоверчиво фыркал. Метался и дергался.

Стенографистка записывала каждое слово. В соседней комнате группа высоких чинов разведки, включая Дика Уайта, Гая Лидделла и Стюарта Мензиса, мрачно слушала, как Милмо все больше ярится и все меньше преуспевает. «Пока он ни в чем не признался, — записал у себя в дневнике Лидделл. — Милмо наседает на него крепко».

«Все это превратилось в состязание, кто кого перекричит», — констатировал Уайт.

Прошло четыре часа. Позер охрип, Ким обессилел, а допрос окончился ничьей. Милмо знал, что Филби виновен. Ким знал, что тот знает, но еще он знал, что без признательных показаний обвинения остаются юридически беспомощными. «На допросе так и не удалось добиться от Филби признания, — написал Лидделл тем вечером, — хотя Милмо твердо убежден, что он русский шпион или, по крайней мере, был им раньше и что на нем лежит ответственность за утечку информации о Маклине и Берджессе». Прежде чем Филби покинул управление МИ-5, его попросили сдать паспорт, и он с радостью это сделал, рассудив, что, если придется бежать, советские друзья предоставят ему поддельные документы.

«Не могу не прийти к заключению, что Филби — советский агент и был им много лет», — писал Милмо. С Уайтом он был еще более прямолинеен: «На признание рассчитывать не приходится, но, черт возьми, он виновен — клейма ставить некуда». Прослушивая записи и просматривая расшифровку допроса Милмо, Гай Лидделл признал, что Филби, его уважаемый бывший коллега и друг, не сумел выдержать линию поведения человека, несправедливо обвиненного. «На протяжении допроса Филби вел себя весьма необычно. Он ни разу не возмутился, не заявил о своей невиновности, не сделал ни одной попытки доказать свою правоту». Однако в отсутствие новых твердых улик, писал Лидделл, у Филби «на руках были все карты». И если Филби виновен, то как насчет их других общих друзей? Как насчет его доброго друга Энтони Бланта, водившего знакомство и с Берджессом, и с Филби? Как насчет Томаса Харриса, еще одного бывшего представителя МИ-5, в чьем доме проходило столько хмельных сборищ? Трещины сомнения пошли по стенам разведывательной службы, а ее руководители поглядывали друг на друга, задаваясь неудобными вопросами.

Филби описал свой четырехчасовой допрос Эллиотту, сердито подчеркивая, что его пытались загнать в юридическую ловушку. Негодуя на такое обращение с его другом, Эллиотт пожаловался Малкольму Каммингу, высокопоставленному чиновнику МИ-5 и одному из немногих итонцев в Службе безопасности.

«Николас Эллиотт снова упоминал, что Персик не на шутку сердит на МИ-5 из-за допроса Милмо. По его словам, Персик ни в коей мере не возражал против проведения такого рода независимого расследования. Однако его возмущал тот факт, что после дружеских бесед с Диком Уайтом его буквально заманили в Лондон под надуманным предлогом, после чего сразу же принудили к встрече, на поверку оказавшейся формальным допросом, во время которого даже его просьба покурить была отклонена».

Как защитник Филби Эллиотт был настроен добиться извинений за форму проведения расследования. Под его предводительством МИ-6 «перешла в контратаку», мрачно заметил Лидделл.

По-прежнему намереваясь вырвать у Филби признание вины, МИ-5 обратилась к человеку, являвшему собой по всем возможным показателям полную противоположность Позеру Милмо. Уильям «Джим» Скардон, бывший инспектор уголовной полиции города Лондона, а ныне главным Наблюдатель, руководитель отдела А4, имел репутацию «величайшего в стране виртуоза» в искусстве дознания. Мягкие, скромные манеры, общения, висячие усы, фетровая шляпа, плащ, выражение лица вечно виноватое — таков был Скардон. Говорил он свистящим шепотом, словно бы тушуясь, и редко встречался взглядом с собеседником. Если Милмо шумел и запугивал, то Скардон пробирался в сознание собеседника исподволь, хитростью. В 1950 году он вытянул признание у Клауса Фукса, «ядерного шпиона», завоевав его доверие во время долгих прогулок по сельской глуши и задушевных бесед в деревенских пабах. Скардон продвигался к правде небольшими шажками, постоянно задавая, казалось бы, одни и те же вопросы, но с небольшими вариациями, пока его жертва не оступалась и не запутывалась в паутине собственной лжи. Филби многое знал о Скардоне и его репутации, поэтому, когда этот сутулый, благообразный, с виду непримечательный человек постучал в его дверь в Херонсгейте и спросил, нельзя ли зайти на чашечку чая, Филби понял, что опасность отнюдь не миновала.

Пока оба покуривали свои трубки, Скардон будто бы без особой цели переходил от одной темы к другой, «в манере почти изысканной». Вспоминая впоследствии этот разговор, Филби утверждал, что заметил и обошел «две маленьких ловушки», но с тревогой размышлял, не было ли там других, которые он не сумел распознать: «Его теплый, какой-то уютный интерес к моим взглядам и действиям льстил мне безмерно». Скардон же сообщил Гаю Лидделлу, что «еще не готов к окончательным выводам» относительно вины Филби. Это был первый из нескольких визитов дознавателя к Киму Филби. В течение следующих месяцев он зондировал и прощупывал — скромно, вежливо, изобретательно и беспощадно. Потом, в январе 1953 года беседы со Скардоном прекратились, так же внезапно, как начались, оставив Филби гадать «в подвешенном состоянии», сколько его дознавателю удалось разузнать. «Я бы многое отдал, чтобы хоть одним глазком взглянуть на итоги его расследования», — писал он. На самом же деле, судя по итоговому отчету, обаяние Филби пересилило напускное добродушие Скардона. Следователь признал, что часы, проведенные с Кимом, произвели на него «куда более приятное впечатление, чем можно было ожидать». Обвинения против Филби остались «недоказанными», подытожил Скардон. Паспорт ему вернули.

«Расследование будет продолжено, и, вероятно, окончательное доказательство вины однажды найдется, — сообщала МИ-5. — На практике же следует исходить из предположения, что Филби был советским шпионом на протяжении всей своей службы в СРС». МИ-6 резко протестовала: «По нашему мнению, вина Филби не доказана; кроме того, столь скудные улики могут иметь и куда менее зловещее объяснение». И таким вот образом странное дело Кима Филби месяцами, а потом и годами, оставалось неразгаданной тайной — не дающей никому покоя, хотя по-прежнему недоступной широкой публике — и ядовитым источником раскола между секретными службами. Филби застрял в чистилище между подозрениями недоброжелателей и преданностью друзей. Большинство высокопоставленных сотрудников МИ-5 были теперь убеждены в его виновности, но не могли ее доказать; большинство коллег из МИ-6 так же твердо верили в его невиновность, но опять-таки не могли найти доказательств, позволявших его реабилитировать. Были в МИ-5 люди, цеплявшиеся, подобно Гаю Лидделлу, за надежду, что все происходящее еще может оказаться чудовищной ошибкой и в конце концов обвинения с Филби снимут; в свою очередь, в МИ-6 попадались люди, сомневавшиеся в бывшем коллеге, но молчавшие об этом во имя службы.

Однако среди убежденных в виновности Филби был человек, знавший его лучше всех остальных, которому хранить молчание становилось все труднее, — его жена.

Глава 12

«Бароны-разбойники»

Так когда же Эйлин Филби, в свое время работавшая сыщицей в магазине, обнаружила свидетельства, доказывавшие, что ее муж, звезда Форин-офиса, заботливый отец, образцовый представитель истеблишмента, — советский шпион? Может быть, когда его вызвали на родину и он потерял работу? А может, ужасающее прозрение посетило ее раньше? Или она всегда подозревала, что с Гаем Берджессом, ее «злым демоном», сначала потащившимся за ее мужем в Стамбул, а потом и в Вашингтон, дело было нечисто? Или истина открылась ей, когда Филби заперся в подвале в день побега Берджесса, а потом уехал в неизвестном направлении с загадочным свертком и садовой лопаткой? Или же сомнения возникли еще раньше, когда Филби отказывался разводиться с первой женой, австрийской коммунисткой?

К 1952 году Эйлин знала, что муж ей лгал, постоянно и невозмутимо, с самого момента знакомства и на протяжении всего их брака. Осознание его двуличия постоянно толкало ее в психологическую пропасть, откуда она так и не смогла выбраться до конца. Эйлин откровенно заговорила об этом с Кимом — он все отрицал. Последовавшая за этим ссора не рассеяла ее страхов, а, наоборот, окончательно убедила ее, что он лжет. Она уклончиво намекала знакомым на свое внутреннее смятение. «Кому жена должна хранить верность? — спрашивала она одного из друзей. — Родине или мужу?» Когда пьяный Томми Харрис затронул эту тему на званом обеде, Эйлин призналась, что у нее «есть подозрения» по поводу мужа, но потом пошла на попятный и провозгласила его «совершенно невиновным».

Возможно, она доверилась своей подруге Флоре Соломон — и вряд ли та сильно удивилась, ведь Филби пытался вербовать ее в советскую разведку еще в 1936 году. Эйлин, безусловно, поделилась своими опасениями с Николасом Эллиоттом — тот лишь беззаботно отмахнулся. В МИ-5 сочли, что Эйлин шутит, когда она сказала Эллиотту, что Филби может «смотать удочки». Однако ей было не до шуток. Она жила в вечном страхе, что он сбежит в Москву к своему кошмарному Берджессу, оставив ее с пятью маленькими детьми и позорным клеймом жены предателя. Каждый раз, когда он выходил из дому, Эйлин беспокоилась, вернется ли он. Она угрожала через суд лишить его опеки над детьми. Она снова начала крепко пить, теряя связь с реальностью.

Как-то раз Эллиотту позвонила плачущая Эйлин и невнятно пробормотала:

— Ким уехал.

— Куда? — спросил Эллиотт.

— Кажется, в Россию.

— Откуда ты знаешь?

— Я получила от Кима телеграмму.

В этот момент даже твердая, как скала, преданность Эллиотта дрогнула.

— И что же сказано в этой телеграмме? — осторожно спросил он.

— Там сказано: «Прощай навсегда. С любовью к Детям».

В смятении Эллиотт позвонил дежурному сотруднику в МИ-5. В морские порты и аэропорты тут же отправили распоряжение схватить Филби, если он попытается бежать из страны.

Странным образом, когда Эйлин попросили показать телеграмму, она ответила, что не может этого сделать, поскольку телеграмму ей прочитали по телефону. В замешательстве Эллиотт обратился в почтовое ведомство, но не сумел найти никаких следов телеграммы, посланной Эйлин Филби. Он снова позвонил в дом в Хартфордшире. Был уже поздний вечер. На этот раз ответил Филби. При звуке знакомого голоса Эллиотт почувствовал прилив облегчения.

— Слава богу, наконец-то это ты!

— А кого ты ожидал услышать? — спросил Филби.

— Я рад, что ты дома.

— А где, по-твоему, я должен быть на ночь глядя?

— Вот увидимся, тогда расскажу, где еще ты мог бы оказаться сегодня, — сказал Эллиотт с нервным смешком и повесил трубку.

Эйлин выдумала весь этот эпизод — точно так же, как выдумала историю о нападении в Стамбуле и годами симулировала свои многочисленные хворобы и травмы. Эллиотт прекрасно относился к Эйлин и хотел ее защитить, но был слишком хорошо осведомлен о ее душевном недуге. С ней произошел еще ряд «случаев», и она въехала на машине в витрину магазина. Доктор предписал ей пройти курс лечения в психиатрической больнице. Филби говорил друзьям, что Эйлин «безумна». Таким образом, вместо того чтобы дать подсказку, поведение Эйлин лишь удвоило сочувствие Эллиотта к несчастному другу: мало того что его несправедливо обвинили и лишили работы, так теперь еще и терпит нападки собственной жены, явно живущей в воображаемой реальности. В МИ-6 подозрения Эйлин были отвергнуты как параноидальный бред сумасшедшей.

С пятью детьми, психически нестабильной женой и дорогостоящим пристрастием к алкоголю Филби нуждался в деньгах, но трудно было найти работу человеку сорока с лишним лет, якобы служившему в Форин-офисе, но не способному объяснить, почему ему пришлось уйти. Он подумывал возобновить карьеру в журналистике и предложил несколько статей в газеты, но не мог найти постоянной должности. Прослушка телефона «совершенно определенно показала, что Филби весьма активно ищет работу» и ему это не удается. Наконец Джек Айвенс, «верный бывший коллега» из Пятого отдела, нашел ему работу в своей компании, занимавшейся импортом и экспортом. Зарплата составляла весьма скромные шестьсот фунтов в год. Мать Эйлин предоставила семье средства, чтобы они могли переехать в большой уродливый эдвардианский дом в Кроуборо, «Суррей для бедных», по выражению Грэма Грина. Филби приходилось по-простецки добираться общественным транспортом до лондонской конторы, где он заполнял документы на импорт испанских апельсинов и экспорт касторового масла в США. Он не смел даже пытаться восстановить связь со своими советскими кураторами. «Филби находился под постоянным наблюдением, — писал Юрий Модин. — Несколько раз наши команды по контрнаблюдению сообщали о сопровождающих его агентах МИ-5». Никогда прежде Филби не находился в подобном вакууме.

Ким всегда был весьма работоспособным и общительным алкоголиком. Теперь же он быстро становился алкоголиком малоэффективным, к тому же со скверным характером. Прослушивая его телефон, сотрудники МИ-5 заметили, что «Персик склонен напиваться до зеленых чертей и отвратительно вести себя с лучшими друзьями». Многострадальный преданный Эллиотт терпел выходки Филби. Для Кима старый друг был главной опорой. По законам странного двойственного мира Филби здесь не было противоречия: он искренне ценил дружбу Эллиотта, нуждался в его поддержке и надеялся на его советы, хотя при этом лгал ему. Ким не скрывал от Николаса, что его брак трещит по швам, однако затрагивалась эта тема только вскользь. Как большинство англичан своего класса, они старались обходить стороной щекотливые эмоциональные вопросы.

Эллиотт одалживал Филби денег, когда тот оказывался на мели, оплачивал его счета в клубе и вывозил его на стадион «Лордс» смотреть крикет. Он побуждал Филби переходить в наступление: «Ты должен драться, как лев. Если бы меня обвинили в шпионаже, я бы дошел до самого премьер-министра», — говорил он Киму. Тот «вяло улыбнулся» в ответ. «Вся семья переживала дурной период», — писал Эллиотт. Он пытался подбодрить друга, уверяя, что изгнание из МИ-6 строго временное: скоро Филби вернется в клуб и возобновит карьеру с того места, где она прервалась.

Сэр Стюарт Мензис так же твердо поддерживал Кима. Первого апреля 1952 года Ш пригласил его на обед в Клуб путешественников и спросил, «не хочет ли он получить авансовый платеж в счет выходного пособия, назначенного ему по выходе в отставку». Впоследствии Мензис обсудил этот ланч с Гаем Лидделлом, и тот доложил:

Ш, по-видимому, пришел к выводу, что Ким невиновен. По моему же мнению, единственное, что следует делать в подобных случаях (когда знаешь человека достаточно близко), — это держать свое мнение при себе и не мешать специалистам работать — исключительно с целью установления фактов. Иначе рискуешь пойти по ложному пути… Ким, похоже, не держит зла на наше управление. Сам бы он на нашем месте отреагировал точно так же, вплоть до изъятия паспорта

Убежденность Эллиотта в том, что его друг скоро вернется в лоно МИ-6, разделял и главный сторонник Филби в США. В 1952 году Джеймс Энглтон заверял одного коллегу, что «Филби сумеет выйти из своего нынешнего тяжелого положения и еще станет главой британской секретной службы». Ким знал, что такому не бывать. Он был отрезан от своих советских кукловодов, застрял на малооплачиваемой и отвратительной ему работе, в любой момент ожидал удара со стороны МИ-5 и жил с женой, знавшей его тайну. Его жизнь стремительно катилась по наклонной.

Эллиотт, прилагал все усилия, чтобы друг не падал духом, всячески подбадривал и поддерживал его. Сотрудники МИ-5, пролистывая расшифровки телефонных разговоров Филби, выражали удивление и раздражение от того, «что МИ-6 до сих пор так тесно общается с Персиком и спонсирует его». Старшему сыну Филби Джону исполнилось одиннадцать, и, пусть даже сам Ким по-прежнему стремился уничтожить британский истеблишмент, сыновей он тем не менее мечтал отдать в хорошую частную школу. Итон и Вестминстер были ему не по карману, но Эллиотт придумал, как помочь другу. Он обратился к своему отцу Клоду (ныне ректору Итона), и тот согласился устроить Джона Филби, а впоследствии и его брата Томми, в Лорд-Уондсворт-колледж в Хэмпшире, «которым он управлял и который благодаря щедрым пожертвованиям стоил не слишком дорого». «Галстук старой школы» все еще помогал Филби пробиваться.

Эллиотт внимательно наблюдал за развитием дела Филби или, точнее сказать, за отсутствием оного, поскольку схватка между МИ-5 и МИ-6 завершилась враждебной ничьей. Ронни Рид, сотрудник МИ-5, знавший Кима еще с войны, свидетельствовал «о напряженном противостоянии между двумя службами по поводу Филби». В июне 1952 года Стюарт Мензис ушел в отставку, и на смену пришел его заместитель, генерал-майор сэр Джон Синклер по прозвищу Синдбад, высокий консервативный военный со своими устоявшимися привычками. (Его ланч неизменно выглядел так: жареная селедка и стакан воды.) Так же, как и его предшественник, Синклер твердо стоял на стороне Филби: новый Ш «не хотел бросать в беде одного из своих парней». Однако он был согласен с тем, что действующим сотрудникам следует рекомендовать не общаться с Филби, каковое предписание Эллиотт и другие попросту игнорировали. Сотрудники МИ-5 между тем продолжали искать улики в полной уверенности, что в рядах истеблишмента затаились другие «кроты», и глубоко возмущались тем, что МИ-6 так плотно сомкнула ряды. «Наблюдатели» слушали и смотрели, выжидая, когда Филби оступится.

Объем расшифровок телефонных разговоров, прослушанных МИ-5, в конечном итоге достиг тридцати трех томов: они никоим образом не уличали филби в шпионаже, зато наглядно показывали, как его брак катится в тартарары. Завязав интрижку с одной государственной служащей в Лондоне, Ким иногда целыми днями не показывался дома. Стоило ему появиться, как начинались яростные ссоры. Он даже стал ночевать в палатке в саду. Друзьям он говорил, что жена донесла на него в Форин-офис и это помешало ему получить приличную работу. Он даже заявлял, что она пыталась его убить. Эйлин, в свою очередь, подозревала мужа в обдумывании планов убийства. Ее психиатр, нарушая законы этики, тайно передавал информацию в МИ-5. В одном отчете значилось: «По мнению [Эйлин], а также по мнению ее психиатра, Филби, проявляя своего рода психологическую жестокость, „приложил все усилия, чтобы заставить ее покончить с собой“». Тот же самый психиатр предполагал, что Филби, вероятно, гомосексуален, несмотря на многочисленные подтверждения обратного. Поскольку от мужа Эйлин получала сущие гроши, ей пришлось устроиться кухаркой в один богатый дом на Итон-сквер, просто чтобы хватало на оплату счетов. Николас Эллиотт не оставлял ее, оказывая финансовую и моральную поддержку. Место ее работы, писал он, «располагалось довольно близко от нашего дома на Уилтон-стрит, так что она могла навещать нас в свободное время».

После восемнадцати несчастливых месяцев торговли касторовым маслом и апельсинами Филби снова оказался без работы, поскольку фирма Джека Айвенса по импорту и экспорту разорилась. Он рыскал в поисках трудоустройства, пытался подрабатывать в журналистике, но ему мало что удавалось. Теперь он в буквальном смысле зависел от друзей и семьи. Отец, живший в Саудовской Аравии в ранге советника Ибн-Сауда, посылал ему сколько мог. Эллиотт оплачивал обучение его детей. Томми Харрис устроил ему заказ на книгу о гражданской войне в Испании для лондонского издательства, с авансом в шестьсот фунтов. Книга так и не была написана, да и сам договор, похоже, был лишь уловкой, позволившей состоятельному Харрису подбросить Филби денег так, чтобы тот не догадался об их происхождении.

Филби продолжал поддерживать отношения с друзьями из разведки, но они становились все более натянутыми. Как-то вечером Гай Лидделл отправился ужинать с Томми Харрисом и обнаружил, что Филби тоже приглашен. Он приветствовал Кима «как ни в чем не бывало», хотя оба понимали, что более странную ситуацию представить себе трудно. МИ-5 не сомневалась в предательстве Филби; теперь и сам Харрис был под подозрением, а его телефон прослушивался, на случай если они с Филби как-то себя выдадут во время разговоров. За ужином все гости старались делать вид, будто эта встреча ничем не отличается от множества предыдущих. Филби, казавшийся, согласно дневниковой записи Лидделла, «слегка взволнованным», ушел довольно рано.

В самые мрачные минуты Филби раздумывал, не реанимировать ли свой план побега, чтобы сбежать в Москву, но установить контакт с советской разведкой так, чтобы об этом не узнала МИ-5, было невозможно — и Филби это понимал. Он очутился в ловушке и в изоляции, сознавая, что достаточно всего одного советского перебежчика, чтобы его раскрыли.

Владимир Петров был сибирским крестьянином; благодаря усердному труду и неизменному послушанию он сумел выжить во время сталинских чисток, неуклонно поднимаясь по ступеням карьерной лестницы в советской разведке. Прослужив коммунизму три десятка лет, он стал полковником КГБ и резидентом в советском посольстве в Канберре. Внешне Петров был обычным коньюнктурщиком, а в глубине души — бунтарем. Он видел, как голод и насильственная коллективизация уничтожили его родную деревню. Работая шифровальщиком, он в полной мере узнал о преступлениях сталинского режима. В августе 1954 года он получил у австралийцев политическое убежище. Его жену Евдокию задержала группа захвата, чтобы помешать ей бежать вслед за ним, но, когда ее уже пытались насильно затащить в самолет в Дарвине, австралийские спецслужбы отбили ее; женщина отделалась потерей одной туфельки.

Самый высокопоставленный перебежчик со времен войны, Петров предоставил огромный объем информации о шифровальщиках и агентурных сетях, а также имена шестисот агентов КГБ, состоящих на дипломатической службе по всему миру. Он предъявил первые твердые доказательства того, что Берджесс и Маклин действительно находятся в Советском Союзе (до сих пор это оставалось неподтвержденным предположением) и живут в Куйбышеве. Но еще больший эффект произвело сообщение Петрова, что о необходимости бежать их предупредил другой британский чиновник, некто третий. В Уайтхолле, на Флит-стрит и в прочих подобных местах личность этого призрачного Третьего стала объектом слухов, намеков и некоторых вполне обоснованных гипотез.

Узнав о побеге Петрова, Филби взволнованно ждал, когда Скардон снова появится на его пороге, на сей раз в сопровождении полиции и с ордером на арест. Шли недели, а в дверь к Филби никто не стучался, и он пришел к справедливому выводу, что перебежчик не назвал его имени. Однако его преследовала «тревога, что Петров мог сообщить какую-то важную информацию, которой я еще не знал» и которая могла быть использована, чтобы подловить его, если снова станут допрашивать.

Дик Уайт, давний антагонист Филби, затевал как раз такую ловушку — теперь он стал генеральным директором МИ-5. Гай Лидделл ожидал, что эта должность достанется ему, однако его дружеские связи непоправимо испортили ему репутацию. МИ-6 даже намекала, что Лидделл и сам мог быть советским шпионом-геем, подчеркивая, что он «расстался с женой, отличался некоторым гомосексуальным флером и во время войны был близким другом Берджесса, Филби и Бланта». Горько разочарованный, Лидделл сердечно поздравил Уайта с назначением и ушел в отставку.

Усмотрев в побеге Петрова возможностью избавиться от Филби раз и навсегда, Уайт настоятельно просил министра иностранных дел Энтони Идена предать огласке откровения насчет Третьего: «Это подорвет положение Филби. Это лишит его уверенности. Мы выманим его на новый разговор и снова попытаемся добиться признания». Иден отказался, отчасти потому, что сэр Джон Синклер из МИ-6 настаивал: Уайт «развязал вендетту против Филби, и лучше ее игнорировать». Распри между МИ-5 и МИ-6 были все такими же яростными и по-прежнему наносили ущерб общему делу.

Филби не мог об этом знать, но советские кураторы наблюдали за ним с тревогой. В отчете, составленным британским отделом КГБ, сообщалось: агент Стэнли «отчаянно нуждается в деньгах» и сильно пьет. Юрий Модин попросил у Москвы инструкций, напомнив, что Филби «оказал нам неоценимые услуги [и], возможно, еще понадобится в будущем». Центр приказал выдать Филби «большую сумму денег» и заверить, что Советский Союз его не оставит. КГБ руководствовался не соображениями щедрости или преданности, а чистым прагматизмом: пьяный, нуждающийся агент — обуза, ведь он может расколоться, или его придется вызволять. В Москве надеялись, что солидная сумма наличными поддержит его на плаву — и удержит на месте. Но, как нередко случалось с распоряжениями Москвы, отдать приказ было куда легче, чем собственно передать деньги, поскольку за Филби все еще следили. Более того, Модину строго-настрого наказали не выходить на связь с Филби напрямую; ему предписывалось передать деньги прямо под носом у МИ-5, избегая при этом личной встречи. Офицеру КГБ удалось вывезти из Англии Берджесса и Маклина, а вот оставить там Филби оказалось задачей посложнее.

Вечером шестнадцатого июня 1954 года профессор Энтони Блант, бывший сотрудник МИ-5, советский шпион и видный историк искусства, готовился выступить с лекцией в Институте искусства Курто, где он был директором. Темой была арка Гальена, римская триумфальная арка, которой грозило разрушение, поскольку на ее месте собирались построить современный жилой комплекс. Аудитория состояла из любителей классики, студентов художественных факультетов и образованных людей, прочитавших о лекции в «Таймс» и желавших поддержать стоящее дело, защитить классическое наследие Рима. В первом ряду, прямо напротив кафедры, сидел коренастый светоловолосый молодой человек, представившийся в книге посещений как некто Грингласс из Норвегии.

С выражением ученой сосредоточенности на длинном, дряблом лице, Блант раздавал фотографии несчастной арки, прежде чем ринуться в атаку на «подлые итальянские власти», считавшие, что им это сойдет с рук. Под конец раздались аплодисменты, и громче всех хлопал Грингласс, который никогда не был в Италии, ничего не знал о классической архитектуре и плевать хотел на римские арки, пусть их хоть все снесут бульдозерами и зальют бетоном. После лекции профессора Бланта обступила, как часто бывало, стайка пылающих энтузиазмом дородных дам, жаждущих поговорить об искусстве и «наперебой демонстрирующих свои познания». Грингласс какое-то время маячил на заднем плане, а потом внезапно рванул сквозь толпу, двинув одну из почитательниц профессора локтем по ребрам, и сунул открытку с репродукцией ренессансной картины Бланту в руку. «Извините меня, — произнес неотесанный норвежец, — вы не знаете, где я могу найти эту картину?»

Любительницы искусства обдали норвежца холодом; Блант перевернул открытку. На обратной стороне было написано: «Завтра. 8 вечера. Ангел». Блант сразу же узнал характерный почерк Гай Берджесса.

Энтони наградил норвежца «долгим пристальным взглядом» и узнал в нем Юрия Модина, советского куратора, которого последний раз видел в 1951 году, как раз перед побегом Берджесса и Маклина. Потом снова посмотрел на открытку и надпись на ней. «Да, — сказал он. — Да. Да».

Следующим вечером Блант и Модин встретились в пабе «Ангел» в Ислингтоне рядом с Каледониан-роуд — эту ничем не примечательную рюмочную они использовали для тайных встреч в прошлом. Сначала обсудили положение самого Бланта — его вызывали на разговор в МИ-5, но пока что, кажется, не считали подозреваемым, — а потом перешли к Филби. Блант сообщил, что его коллега-шпион в неважной форме, у него ни работы, ни денег и его уже подвергли нескольким враждебным допросам в МИ-5. Модин попросил Бланта передать Филби немного денег. Неохотно — поскольку он давным-давно оставил шпионаж, чтобы опекать римские арки, — Блант согласился.

Несколько дней спустя Филби на машине приехал из Кроуборо в Тонбридж и купил билет на первый же поезд до Лондона. Он сел на поезд только тогда, когда все остальные пассажиры уже зашли в вагоны и платформа опустела. В Воксхолле он сел на метро до «Тоттенхэм-Корт-роуд», где купил длинный плащ и шляпу. Примерно час Ким бродил по округе, заглядывая в витрины магазинов, чтобы удостовериться в отсутствии слежки, потом выпил в баре, а затем купил билет в кино. Сел он в последний ряд. Примерно на середине фильма вышел. Похоже, никто за ним не следовал. Однако он еще два часа разгуливал без всякой цели, потом сел в автобус, затем вышел из него. К вечеру он был в северном Лондоне. «Я был практически уверен, что за мной не следят».

На закате три шпиона сошлись на небольшой площади рядом с Каледониан-сквер. По-видимому, Модин, следуя указаниям, в ту ночь не вступил в прямой контакт с Кимом и общался только с Блантом, передавая ему пакет, тогда как Филби держался на расстоянии, готовый пуститься в бегство. Как мелодраматично вспоминал Модин, «темный силуэт следовал за нами на некотором расстоянии по тропе, обрамленной деревьями; плотная, четырехугольная фигура, закутанная в плащ». Филби вернулся в Кроуборо с пятью тысячами фунтов наличными, «в приподнятом настроении», радуясь возобновлению связи с советской разведкой после четырехлетнего перерыва. Модин также заверил его через Бланта, что перебежчик Петров «ничего не знал о его карьере советского агента». Передача, состоявшаяся в темном лондонском парке, изменила как финансовое положение Филби, так и его душевное состояние: «Я больше не был одинок».

Советские друзья Кима поспешили ему на помощь; то же самое сделали теперь и его британские друзья. В тот период, когда состоялся побег Петрова, группа сотрудников МИ-6 во главе с Николасом Эллиоттом начала согласованную кампанию по возвращению Филби его доброго имени.

Теперь у Эллиотта была новая должность — глава лондонской резидентуры МИ-6. Получившая кодовое название БИН и размещенная в Лондондерри-хаусе (Виктория), лондонская резидентура действовала, по сути дела, как любая другая резидентура МИ-6, но только на британской почве, со штатом в двадцать сотрудников, которые вели разведывательные операции против дипломатов, бизнесменов и шпионов, вербуя агентов в иностранных посольствах и отслеживая деятельность высокопоставленных лиц, приезжающих в Великобританию. Новая роль Эллиотта позволяла вести жизнь зарубежного шпиона, не отходя далеко от своего клуба.

К 1954 году в МИ-6 образовалась заметная фракция, имевшая сильное влияние на шефа, сэра Джона Синклера: «младотурки» разведслужбы, люди вроде Эллиотта, освоившие шпионскую игру в горячее время войны, когда при наличии храбрости и воображения все казалось возможным. В стенах конторы Эллиотта и ему подобных стали называть «баронами-разбойниками», подразумевая под этим головорезов с острым чувством собственной важности и недостатком уважения к гражданской власти. Они верили в секретные акции, в риск и в нарушение правил, когда это необходимо. Но более всего они верили в разведку, видя в ней нечто вроде патриотической религии, британский бастион, противостоящий варварству. Джордж Кеннеди Янг, добрый друг Эллиотта и Филби, впоследствии поднявшийся по карьерной лестнице до позиции заместителя главы МИ-6, сформулировал кредо этой амбициозной, набирающей вес группы. «Именно шпиона призывают, когда нужно спасать ситуацию, сложившуюся по милости министров, дипломатов, генералов и священников», — со зловещим высокомерием заявлял Янг.

Сознание людей, конечно же, определяется их окружением, и мы, шпионы, хотя и не чужды своей профессиональной мистики, живем, пожалуй, ближе к реальности и голым фактам международной политики, чем прочие правительственные работники. Мы относительно свободны от проблем статуса, очередности, позиции департамента, перебрасывания личной ответственности — словом, от всего того, что и формирует официальный склад ума. В отличие от парламентариев, на которых накладывает отпечаток вся их государственная жизнь, нам не нужно вырабатывать умение говорить готовыми фразами, быстро давать умные ответы и сиять улыбкой. Таким образом, неудивительно, что в наши дни именно шпион оказывается главным хранителем интеллектуальной честности.

Люди, подобные Янгу и Эллиотту, считали себя тайными хранителями Великобритании, членами братства избранных, не подчиненными обычным условностям. Ким Филби служил образцом для подражания многим из «баронов-разбойников»; его светский лоск и военные успехи укрепляли их чувство общности. Теперь они решили его спасти.

Двадцатого июля 1955 года Синдбад Синклер направил Дику Уайту, своему коллеге из МИ-5, письмо, где заявлял, что расследование Позера Милмо в отношении Кима Филби было «предвзятым» и что бывший сотрудник МИ-6 стал «жертвой судебной ошибки». В более поздней докладной записке, направленной сэру Айвону Киркпатрику, постоянному заместителю министра иностранных дел, Ш подытоживал аргументы в защиту Филби.

Отчет Милмо, не выявивший ни единой твердой улики, доказывающей, что Филби был советским агентом или Третьим, является, таким образом, неприемлемым для предъявления в суде и к тому же провальным с точки зрения обеспечения безопасности разведки. Отчет, состоящий из фальшивых и косвенных свидетельств, завершается логически неверными выводами, включающими в себя все, что только мог измыслить обвинитель, желающий непременно наказать подозреваемого. Похоже, это так и останется обвиняющим перстом, постоянно направленным на Филби, [который], по существу, ни в чем не был обвинен по итогам расследования 1951 года и, несмотря на четыре года последующего расследования, по-прежнему ни в чем не обвиняется. Это полностью противоречит английской традиции, ведь в данной ситуации человеку приходится доказывать свою невиновность… хотя обвинение не основывается ни на чем, кроме подозрений.

Дело необходимо расследовать по новой, писал Синклер, а Филби нужно дать возможность себя защитить. «Предъявите доказательства, и больше не будет никаких споров», — сказал Уайту Синклер. Уайт нехотя согласился на то, чтобы Филби еще раз опросили, понимая, что улики против него едва ли более сильны, чем в 1951 году. Сцена для финального противостояния была готова, и Эллиотт, «главный защитник» Филби, ждал за кулисами, чтобы срежиссировать драму.

Восемнадцатого сентября газета «Пипл» опубликовала рассказ о побеге Владимира Петрова с несколькими драматическими откровениями: и Берджесс, и Маклин были завербованы советской разведкой еще студентами в Кембридже; их бегство в Москву ровно в тот момент, когда Маклина готовились арестовать, было срежиссировано русскими; они были не «пропавшими дипломатами», как долгое время называло их правительство, а сбежавшими шпионами. Британский закон о неразглашении использовался, чтобы скрыть правду и защитить правительство от позора.

Гарольд Макмиллан, новый министр иностранных дел, столкнулся с серьезным кризисом. «Нам придется что-то сказать», — мрачно констатировал он. Пять дней спустя правительство опубликовало восьмистраничную «Белую книгу», призванную объяснить дело Берджесса и Маклина. Этот официальный документ являл собой специфическую смесь полуправды и умолчаний с целью замять скандал, а о Киме Филби там вообще не упоминалось, хотя в последнее время многие называли его имя — кто шепотом, а кто и вслух. На званом ужине Эйлин Филби на нетвердых ногах поднялась из-за стола и бросила мужу в лицо: «Я знаю, ты Третий». Даже супруга разоблачала Филби на публике, а значит, следовало ожидать, что вскоре подтянется и пресса. «Белую книгу» сочли не стоящей внимания попыткой замести следы.

Тем временем по другую сторону Атлантики Дж. Эдгар Гувер был настолько же убежден в виновности Филби, насколько Джеймс Энглтон — в его невиновности; Гувер был просто в ярости из-за того, что Великобритания никак не может арестовать Кима. Шеф ФБР решил довести дело до конца при помощи типичной для него хитрой уловки. Но пока что Филби готовился к заключительному допросу.

Седьмого октября, через две недели после публикации «Белой книги», Филби прибыл на явочную квартиру МИ-6 возле Слоун-сквер, где его провели в комнату с узорчатым диваном и стульями, расставленными вокруг небольшого стола; возле одной стены стоял старинный буфет, на нем телефон. Внутри телефона был скрыт высококачественный микрофон. Усилитель, спрятанный под досками пола прямо под стулом Филби, подводил звук к микрофону, а оттуда уже — в Леконфилд-хаус, главное управление МИ-5. Там разговор записывался на ацетатные грампластинки, а потом передавался машинисткам, расшифровывавшим каждое слово.

Филби нервничал. Это был его четвертый официальный допрос. Несмотря на заверения Модина, он опасался, что Петров мог вооружить тех, кто вел расследование, какой-нибудь новой подсказкой, способной его разоблачить. Филби сказал МИ-6, что «рад возможности восстановить свое доброе имя», но на самом деле чувствовал себя усталым и нервничал. Он готовился к тому, что его снова начнут освежевывать.

Однако происходило все совсем не так. Как раньше, и напоминало скорее беседу у камина, нежели допрос. Комиссия по расследованию, назначенная Макмилланом, официально постановила: ответственность за этот разговор несет МИ-6, а не МИ-5. Требуются не следственные действия в духе Позера Милмо, а внутренняя оценка ситуации, производить которую предстоит двум бывшим коллегам Филби, «хорошо его знавшим». Вполне вероятно, что один из них был Ник Эллиотт.

Разговор начался, записывающие устройства заработали, и сотрудники МИ-5 с нарастающей яростью наблюдали, как друзья опрашивают Филби с максимально возможной мягкостью. «Это не допрос, а карикатура на него», — впоследствии написал один сотрудник МИ-5.

Получился внутренний разбор полетов в рамках МИ-6… Они очень мягко разговаривали с ним о хорошо известных вещах. Сначала о его коммунистическом прошлом, потом о карьере в МИ-6, а затем о дружбе с Гаем Берджессом. Филби заикался, и запинался, и заявлял о своей невиновности. Однако если слушать отделенные от телесной оболочки голоса, ложь становилась слишком явной. Каждый раз, когда Филби сбивался, один или другой собеседник подводил его к приемлемому ответу: «Что ж, полагаю, то-то и то-то может служить объяснением». Филби с благодарностью соглашался, и беседа продолжалась.

Филби отправили домой с дружеским рукопожатием и вердиктом «невиновен»: «Вам, наверное, будет приятно узнать, что мы пришли к единодушному решению относительно вашей невиновности». Филби ликовал. «Следы стерлись или покрылись грязью, — писал он. — Тот факт, что я в течение долгого времени не пытался сбежать, стал весомым свидетельством в мою пользу». Прочитав расшифровки, Дик Уайт пришел «в негодование»; расшифровщики МИ-5 официально зафиксировали свое «убеждение, что один из спрашивавших был расположен к Филби, постоянно пытался помочь ему найти ответы на неудобные вопросы, а если не получалось, то и вовсе не настаивал на ответе». «Бароны-разбойники» начали весьма эффективную контратаку. Однако Филби еще не был в безопасности.

Всего неделю спустя, в воскресенье двадцать третьего октября 1955 года, семья Филби проснулась и обнаружила, что их дом окружен сворой репортеров, кричащих «Ату его!». В то утро в Нью-Йорке газета «Санди ньюз» опубликовала статью, где назвала Филби Третьим, наводчиком, способствовавшим побегу предателей. Это было дело рук Гувера, который подкинул имя Филби прикормленному журналисту, чтобы с помощью такой публикации заставить британцев провести полное судебное расследование. Более четырех лет имя Филби не попадало в газеты, хотя на Флит-стрит о нем хорошо знали. Теперь охота началась. «Дом в Кроуборо находился в осаде», — сообщал Эллиотт, посоветовавший Киму отбиваться от прессы как можно дольше, насколько хватит сил. Если бы британские газеты повторили то, что сообщала «Санди ньюз», на них можно было бы подать в суд за клевету. Однако теперь имя Филби попало в прессу, и все только и судачили о Третьем. Прошло еще два дня, прежде чем дамбу прорвало.

Глава 13

Третий

Полковник Маркус Липтон, член парламента и лейборист от Брикстона, был кряжистый смутьян со старомодными взглядами, не доверявший правительству и презиравший современную музыку, которая, по его мнению, когда-нибудь погубит монархию. «Если поп-музыка будет использоваться, чтобы разрушить наши фундаментальные институты, то ее следует разрушить в первую очередь», — заявил он однажды. Он был мастером по части неудобных вопросов. Никто бы не обвинил Липтона в особой тонкости, зато его отличала железная хватка во всем, что касалось политической процедуры, в особенности же «парламентских привилегий», то бишь исконного права парламентария делать в Вестминстере заявления, не опасаясь судебного преследования.

Во вторник, двадцать пятого октября, когда премьер отчитывался перед законодателями, он поднялся, и его вопрос прозвучал, как разорвавшаяся бомба:

Я правильно понимаю, что премьер-министр принял решение любой ценой покрывать деятельность сомнительного Третьего, мистера Гарольда Филби, который еще недавно работал в Вашингтоне первым секретарем посольства? И намерен ли он подавлять всякую дискуссию по поводу столь серьезной темы, даже не затронутой в правительственном докладе, что является оскорблением здравого смысла нации?

Пресса жадно набросилась на кусок сырого мяса.

Вечером, когда Ким Филби возвращался домой, в лондонской подземке его взгляд невольно упал на заголовок передовицы «Ивнинг стандард»: «Парламентарий заговорил о деятельности „сомнительного Третьего, мистера Гарольда Филби“». Издание процитировало Липтона слово в слово. После двух десятилетий подпольной жизни Филби вытолкнули на всеобщее обозрение.

Из Кроуборо он тут же позвонил Николасу Эллиотту.

— Мое имя попало в газеты. Мне надо что-то делать.

Эллиотт был невозмутим:

— Да, согласен. Но давай хотя бы денек поразмышляем. Ничего пока не предпринимай, хорошо? Завтра я тебе позвоню.

Выступить сразу же с заявлением означало бы только подбросить дрова в уже пылающий костер и, «возможно, усугубить положение дел». Если бы Маркус Липтон располагал новыми доказательствами, изобличающими Филби, он бы непременно передал их в соответствующие органы, а МИ-5 на это отреагировала бы. Липтон же, пользуясь парламентской привилегией, просто повторял то, что появилось в американской прессе. Гарольду Макмиллану как министру, курирующему Форин-офис и МИ-6, придется сделать заявление в поддержку либо в осуждение Филби, а поскольку у МИ-5 очевидно нет улик для судебного преследования, то велика вероятность, что с Филби будет снято обвинение. Совет Эллиотта сводился к следующему: держаться твердо, ничего не говорить и ждать, пока буря сама собой утихнет, предоставив друзьям из МИ-6 проделать за него необходимую работу.

— Мы решили, что ты, само собой, должен дать ответ, — сказал ему Эллиотт на следующий день. — Но только в случае парламентских дебатов. А пока прошу тебя пару недель подождать.

Дом в Кроуборо являл взору глазам странное зрелище: на лужайке расположились десятки журналистов. Во время ланча они сопровождали Филби до паба и обратно, забрасывая вопросами, на которые он вежливо отказывался отвечать. Его телефон разрывался. Кто-то из «Санди экспресс» подсунул ему под дверь письмо с предложением 100 фунтов в случае, если он примет участие в публичных дебатах с Маркусом Липтоном. Чтобы «уберечь Эйлин и детей от лишнего стресса», Эллиотт помог перевезти их к родне. Сам Филби нашел прибежище у матери в Южном Кенсингтоне, где отсоединил дверной колокольчик, а телефонный аппарат накрыл подушками. Рвавшиеся в квартиру журналисты сорвали дверное кольцо. Какой-то репортер пытался проникнуть внутрь через пожарную лестницу, чем страшно напугал повариху.

Правительство пообещало сделать официальное заявление и седьмого ноября устроить дебаты. Принимаясь за работу, Эллиотт поставил себе задачу: Макмиллан должен произнести правильные слова. Посвятить секретаря Форин-офиса в деликатные подробности должен был не кто-нибудь, а Ричард Бруман-Уайт, приятель Эллиотта по Итону и Тринити-колледжу, помогавший завербовать Филби в МИ-6 во время войны. Бруман-Уайт оставил секретную службу ради политической карьеры, и в 1951 году был избран в парламент от Консервативной партии по округу Рутерглен. Филби, Эллиотт и Бруман-Уайт дружили с 1939 года. Во время заседаний парламента Бруман-Уайт жил у Эллиотта на верхнем этаже в доме на Уилтон-стрит, Элизабет Эллиотт работала его секретаршей, а Клаудия Эллиотт была его крестницей. Эллиотт и Бруман-Уайт даже были совладельцами скаковой лошади. Бруман-Уайт был парламентским рупором «баронов-разбойников» и рьяным защитником Филби в Палате представителей. По словам самого Филби, Эллиотт, Бруман-Уайт и другие его союзники оставались «абсолютно убежденными в том, что я был обвинен несправедливо, и просто не могли себе представить, что их друг мог быть коммунистом. Они искренне мне верили и меня поддерживали».

Хотя резюме, которое Бруман-Уайт подготовил для Макмиллана, претендовало на объективность, в нем просматривался «сильный крен в сторону невиновности Филби». Против его бывшего коллеги нет никаких серьезных улик, настаивал Бруман-Уайт, а работу тот потерял из-за юношеского заигрывания с идеями коммунизма и опрометчивой дружбы с Гаем Берджессом. Эти выводы были созвучны настрою самого Макмиллана. Классический итонский аристократ, Макмиллан считал работу в разведорганах грязноватой, а скандал вокруг Филби — ненужной перебранкой между МИ-5 и МИ-6. Ему очень хотелось избежать скандала, не говоря уже о судебном разбирательстве. «Что может быть хуже публичных разборок и инсинуаций», — произнес Макмиллан на заседании кабинета министров всего за пять дней до того, как Липтон бросил перчатку. Глава Форин-офиса желал одного: поскорее закончить эту постыдную, неподобающую мышиную возню.

Седьмого ноября Макмиллан поднялся на трибуну Палаты представителей и сделал заявление, вероятно написанное Николасом Эллиоттом и Ричардом Бруманом-Уайтом:

Мистер Филби водил знакомство с коммунистами во время и после университетской учебы, однако не обнаружено никаких доказательств того, что именно он предупредил Берджесса или Маклина. Находясь на государственной службе, он исполнял свои обязанности квалифицированно и добросовестно. У меня нет никаких оснований полагать, что мистер Филби когда-либо предавал интересы страны, или отождествлять его с так называемым Третьим, если таковой вообще существовал.

Следом за ним Ричард Бруман-Уайт разразился горячей речью в защиту Филби — «человека, чье имя очернили» — и яростной атакой на Маркуса Липтона, последователя сенатора Маккарти и охотника на ведьм, который слишком труслив, чтобы повторить свои обвинения за стенами Палаты представителей и тем самым подвергнуть себя риску судебного преследования.

Он [Липтон] предпочитает действовать по подозрению, очернять по подозрению, направлять общественные подозрения на человека, чья вина не доказана. Оставим на его совести, исправит ли он моральный ущерб, нанесенный жене, детям и друзьям обвиняемого. Единственное, что можно предъявить мистеру Филби, это то, что Берджесс у него останавливался и что у него были приятели среди коммунистов. Возможно, он был не слишком разборчив в выборе друзей, но кто из этой почтенной аудитории готов утверждать, что все его друзья были и остаются вне всяких подозрений?

Со скамей лейбористов раздались недовольные выкрики — дескать, это очередная попытка отмыть козла добела.

— Те, кто кого-то выгораживает, чем бы они ни руководствовались, принадлежностью ли к узкому кругу или закрытому клубу, дружескими ли отношениями или чем-то еще, пусть хорошенько подумают и прямо сейчас, — заявил Фрэнк Томни, жесткий северянин.

Липтон перешел в контрнаступление.

— Никто в этом зале и там, за его пределами, не заткнет мне рот, пока я исполняю свой долг, — взъярился он.

— Скажи это там! — хором закричали тори.

Ответ Липтона прозвучал не слишком убедительно:

— Даже мистер Филби не потребовал, чтобы я повторил это там. — После чего он сел и заметно сник.

Теперь Филби оставалось только добить врага. Эллиотт сообщил ему по секрету, что Макмиллан его выгородит. Впрочем, одной реабилитации недостаточно, надо заставить Липтона взять назад все обвинения, и как можно скорее, унизив его публично. И после этой телефонной консультации Филби велел матери говорить всем звонящим, что завтра утром в Дрейтон-гарденс, в квартире Доры, он собирает пресс-конференцию.

Когда восьмого ноября, за несколько минут до одиннадцати, Филби вошел в дом, он получил приятное подтверждение своему новоявленному звездному статусу. Лестница была забита представителями ведущих мировых изданий.

— Господи! — воскликнул он. — Добро пожаловать.

Филби тщательно подготовился. Свежевыбритый и аккуратно подстриженный, хорошо сидящий костюм в полосочку и строгий официальный галстук, плюс обворожительная улыбка. Поток журналистов хлынул в гостиную его матери, где все рассредоточились по стеночкам. Заработали вспышки фотокамер. С подчеркнутой (и расчетливой) старомодной галантностью Филби попросил журналиста, усевшегося в кресло, уступить место стоящей в дверях даме. Мужчина вскочил на ноги. Все это под камеры.

А дальше был драматический tour de force[14], невозмутимая демонстрация публичного вранья, доступного лишь немногим политикам или адвокатам. Никакого заикания, ни намека на нервы или смущение. Филби смело глядел миру в глаза и врал напропалую. Видеозапись знаменитой пресс-конференции по сей день используется МИ-6 в качестве рабочего пособия, такой мастер-класс по части лицемерия.

Сначала Филби прочитал заготовленное заявление о том, что он до сих пор хранил молчание, так как в свое время дал подписку о неразглашении (Официальный секретный акт) и потому по закону не мог обнародовать информацию, связанную с его статусом правительственного чиновника.

— Эффективность нашей службы безопасности может быть подорвана раскрытием деталей, касающихся ее организации, личного состава и методов работы, — читал он размеренно, что твой чиновник Уайтхолла, стоящий на страже некогда установленных заповедей британской секретности.

Эдвин Ньюман из американской корпорации Эн-би-си был уполномочен задавать вопросы.

— Если существовал Третий, им были вы?

— Нет.

— По-вашему, такой человек был?

— Без комментариев.

— Мистер Филби, через несколько месяцев после исчезновения Берджесса и Маклина Форин-офис попросил вас подать в отставку. Министр сказал, что в прошлом у вас были связи с коммунистами. Вам поэтому предложили уйти в отставку?

— Мне предложили уйти в отставку из-за неосмотрительных связей.

— Вы имеете в виду вашу дружбу с Берджессом?

— Верно.

— А как насчет утверждений о связях с коммунистами? Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу?

— Последний раз я говорил с коммунистом, зная о том, что он коммунист, примерно в 1934 году.

— Вы хотите сказать, что после этого вы не отдавали себе отчета в том, что разговариваете с коммунистом.

— Последний раз я говорил с Берджессом в апреле или мае пятьдесят первого.

— Он не давал вам понять, что он коммунист?

— Никогда.

— По-прежнему ли вы считаете Берджесса, который одно время жил у вас в Вашингтоне, своим другом? Что вы к нему сейчас испытываете?

— Я нахожу его действия достойными сожаления…

Тут Филби на мгновение умолк, как человек, судя по всему, борющийся с целой гаммой эмоций: чувством долга, своей совестью, личной преданностью и болью от предательства близкого друга.

— …по поводу дружбы я бы предпочел не распространяться, поскольку это очень сложная тема.

Что качается Липтона, то Филби призвал оппонента повторить свои обвинения вне стен Палаты представителей либо передать информацию, которой он располагает, в соответствующие инстанции.

Пресс-конференция закончилась. В гостиной матери Филби как гостеприимный хозяин угощал журналистов пивом и шерри.

— Я вижу, предпочтения прессы вам хорошо знакомы, — пошутил американский репортер.

В публикациях о пресс-конференции Филби выглядел не иначе как честный, добросовестный правительственный чиновник, который пострадал из-за дружбы с тайным коммунистом, но сегодня к нему больше нет претензий. Советский разведчик Юрий Модин, посмотревший репортаж с пресс-конференции в вечерних новостях, пришел в восторг от «бесподобного» выступления Филби: «Ким разыграл эту партию с неподражаемой ловкостью. Мы, как и он, пришли к выводу, что у британского правительства нет против него серьезных улик». А зачем еще кавычки? Или убирать прямую речь.

Маркусу Липтону ничего не оставалось, кроме как с позором пойти на попятный, официально, «с глубоким сожалением» сняв свои обвинения. «Я не располагал доказательствами, — признал он. — И когда пришло время раскрыть карты, мои юристы посоветовали мне взять назад свои слова». Филби дал короткий и великодушный комментарий: «Полковник Липтон поступил правильно. Я считаю инцидент исчерпанным».

Для Филби это был полный триумф. Эллиотт «ликовал» по поводу его победы и вероятного возвращения в контору. Есть традиция выделять это словечко как такое специфическое название, но я не настаиваю. Теперь «бароны-разбойники» будут активно «добиваться его восстановления на прежней службе», что, в свою очередь, открывало перед Филби перспективу «послужить еще стране Советов».

Эллиотт реабилитировал своего старого друга, в то время как его собственную карьеру ждало крутое пике.

На рассвете девятнадцатого апреля 1956 года необычный персонаж в резиновом костюме аквалангиста и ластах спустился бочком по Королевской лестнице в портсмутской гавани и забрался в поджидавшую его шлюпку. Ростом мужчина был не больше пяти футов и пяти дюймов. На голове резиновая шапочка поверх шерстяной балаклавы, за плечами кислородный баллон, рассчитанный на полтора часа под водой. Героя войны, награжденного знаками отличия, самого известного британского водолаза, звали коммандер Лайонел «Бастер» Крэбб.

В отдалении сквозь подвижную завесу тумана просматривались очертания трех советских боевых кораблей, недавно прибывших в Великобританию с миссией доброй воли и бросивших якоря напротив мола, где заканчивалась южная железнодорожная ветка. Человек на веслах отгреб ярдов на восемьдесят от берега. Крэбб поправил кислородный баллон, взял в руки новую экспериментальную камеру, выпущенную исследовательским отделом Адмиралтейства, и затушил последнюю из сигарет, которые в то утро, с момента подъема, он курил одну за другой. Ему было дано задание проплыть под крейсером «Орджоникидзе», обследовать и сфотографировать киль, гребные винты и руль, после чего вернуться назад. Ему предстоял долгий заплыв в одиночку, в очень холодной и грязной воде, почти с нулевой видимостью, на десятиметровой глубине. Что было бы вызовом и для молодого здорового аквалангиста. А для сорокасемилетнего растренированного заядлого курильщика, в доску пьяного всего несколько часов назад, это было почти равносильно самоубийству.

Эта операция под кодовым названием «Кларет» имела все признаки эскапады в духе Николаса Эллиотта: дерзкая, изобретательная, нешаблонная и абсолютно самодеятельная.

Семью месяцами ранее Никита Хрущев объявил, что он совершит первый официальный визит в Великобританию вместе с премьером Николаем Булганиным. Доставит первого секретаря коммунистической партии недавно спущенный на воду крейсер «Орджоникидзе» в сопровождении двух миноносцев. Затем специальный поезд перевезет советского лидера в Лондон, где он отобедает на Даунинг-стрит, 10 вместе с британским премьер-министром Энтони Иденом. Этот визит приветствовался всеми дипломатами как важная оттепель в «холодной войне». А для шпионов открывались совсем другие возможности.

Ходили слухи, что Советы изобрели новый тип гребного винта, а также усовершенствованный гидролокатор для защиты от подлодок. Гонка вооружений была в самом разгаре, и МИ-6 вместе с морской разведкой жаждали подробностей. Не обошлось и без мотива «зуб за зуб». Не так давно британские военные корабли стояли в ленинградском доке, и, по словам Эллиотта, «море вокруг кишело водолазами». То, что сделали Советы, МИ-6 могла сделать лучше и незаметнее.

Разведслужбы засучили рукава. МИ-5 нашпиговала «жучками» апартаменты советского лидера в отеле «Кларидж» и вставила в телефон подслушивающее устройство. Департамент морской разведки объявил подводное обследование корпусов советских кораблей «вопросом первостепенной разведывательной важности». Эллиотту, главе лондонской штаб-квартиры МИ-6, было поручено воспользоваться шансом, который сам приплыл в руки. Последний выразился с характерной для него вульгарностью: «Мы хотели разглядеть поближе задницы этих русских баб». Для этой цели у него нашелся подходящий кандидат.

Лайонел Крэбб получил свое прозвище от американского актера, спортсмена и красавчика Бастера Крэбба, сыгравшего Флэша Гордона в сериале и выигравшего золотую медаль по плаванию на Олимпиаде 1932 года. Практически во всех отношениях английский Бастер Крэбб был не похож на американского: маленького роста и неважный пловец (без ласт он не мог преодолеть пятидесятиметровый бассейн). Такой носатый, ясноглазый, щуплый водяной гном. Но при этом отчаянно смелый живчик. Родившийся в Лондоне, в бедной семье, он послужил в торговом флоте, а когда началась война, поступил в Королевский флот, где прошел подготовку в качестве подводника. В сорок втором его отправили в Гибралтар для участия в набиравшей обороты подводной битве за Скалу[15], в которой итальянские аквалангисты, используя управляемые торпеды и магнитные мины, пускали на дно тысячи тонн морских грузов союзников. Крэбб со товарищи решили положить этому конец и в том весьма преуспели: они подрывали вражеских аквалангистов с помощью глубинных бомб, перехватывали торпеды и обезвреживали мины на корпусах английских кораблей. После войны Крэбб разминировал порты Венеции и Ливорно, а когда боевые сионистские группы «Иргуна» начали подводные атаки на британские корабли, его призвали снимать взрыватели. Риски были огромные, но Крэбб выжил и был по заслугам награжден медалью короля Георга «за бесстрашную преданность долгу». Он сделался знаменитостью, пусть и ненадолго. Мальчишки ходили за ним табуном, о нем часто писали газеты. И после демобилизации Крэбб еще долго продолжал выполнять необычные, секретные или особо опасные погружения по заданию морфлота.

Эллиотт, познакомившийся с Крэббом во время войны, считал его «обаятельнейшим и честнейшим человеком… а также лучшим в стране, если не в мире, подводником». В гражданской жизни он выглядел экзотически: бежевые твидовые брюки, в глазу монокль, на голове шляпа с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями, а в руке трость с вкладной шпагой и серебряным набалдашником в виде краба. Но этот «бантамский петух» имел еще и темную сторону. Крэбб страдал от тяжелых депрессий и питал слабость к картам, алкоголю и барменшам. Приглашая женщину в ресторан, он любил надевать водолазный костюм; неудивительно, что это редко приводило к желаемому результату, и он пребывал в эмоциональном раздрызге. В пятьдесят шестом году он находился в бракоразводном процессе после брака, продлившегося всего несколько месяцев. Он перепробовал разные профессии — модели, гробовщика, торговца произведениями искусства, — но, как многие мужчины, пережившие яркие эпизоды военных действий, находил мирную жизнь бледным слепком. А еще на него давил возраст. Когда Эллиотт с ним связался, Бастер Крэбб работал в «Эспрессо Фёнишингз» на Симор-плейс, где продавал столики для кафе. Крэбб без колебаний согласился выполнить задание. Пора, как он выразился, «снова намочить ноги и вспомнить про мои жабры». Денежное вознаграждение не обсуждалось. Зато Эллиотт пошутил, что, если обследование «Орджоникидзе» пройдет успешно, он может рассчитывать на «многолетний запас виски». Не все считали, что Крэббу это задание по силам. Джон Генри, технический сотрудник МИ-6, полагал, что у того «может случиться инфаркт». Но Эллиотт настаивал: «Крэбб — самый опытный аквалангист во всей Англии, и ему можно полностью доверять… Он рвется в бой из патриотических и личных побуждений». Тэд Дэвис, бывший моряк, начальник подразделения МИ-6 по связям с морскими службами, был откомандирован для проведения операции.

Операция «Кларет» шла по накатанному пути, из чего следовало, что никто из начальства не уделял ей должного внимания. Майкл Уильямс, сотрудник Форин-офиса, недавно назначенный приглядывать за МИ-6, получил перечень возможных операций, приуроченных к советскому визиту. «Рискованные операции приведены в начале, а безопасные в конце списка», — получил он устное пояснение. В то утро голова Уильямса была занята другим в связи со смертью отца. Вскоре он вернул доклад без комментариев. МИ-6 посчитала это молчаливым одобрением со стороны Форин-офиса; Уильямс посчитал, что начальство повыше уже дало «зеленый свет»; Адмиралтейство посчитало, что ответственность лежит на МИ-6, поскольку она проводит операцию; в МИ-6 посчитали, что всем руководит Адмиралтейство, так как оно затребовало информацию. Ну а премьер-министр посчитал, что отечественные шпионы ничего не предпринимают, как им и было велено.

Еще в сентябре, когда впервые обсуждался визит Хрущева, Энтони Иден выразился категорично: «Это наши гости, и чего бы мы от них ни ожидали, мы не должны предпринимать действий, чреватых малейшим риском обнаружения». Иден разделял макмиллановскую неприязнь к шпионству и не желал, чтобы из-за авантюр МИ-6 пострадала тонкая материя международной дипломатии. Когда Эллиотта позже спросили, кто и в каком статусе отдал непосредственную команду о начале операции, он пожал плечами, и его ответ прозвучал весьма красноречиво: «У нас нет субординации. Мы работаем по клубному принципу».

За неделю до приезда советской делегации Энтони Иден, узнав, что разрабатываются планы подводного обследования «Орджоникидзе», повел себя еще решительнее. «Прошу прощения, но в данном случае мы не можем себе позволить ничего подобного», — написал он в официальной записке. Впоследствии Эллиотт будет стоять на том, что «операцию запустили после письменного заверения о заинтересованности морского ведомства и общего понимания, что правительство дало добро». Либо он не знал про вето премьер-министра, либо, что более вероятно, его проигнорировал.

В это время Ким Филби находился в Ирландии. Вскоре после его триумфальной пресс-конференции Уильям Аллен, хороший приятель, когда-то работавший советником по делам прессы в британском посольстве в Турции, предложил ему написать книгу о столетней истории семейной фирмы «Дэвид Аллен и сыновья», крупной типографии, выпускавшей в числе прочего плакаты. Аллен был выпускником Итона, и можно предположить, что этот «рабочий праздник» был устроен с легкой руки Эллиотта. Аллен симпатизировал фашистам и был близким другом Освальда Мосли, то есть его с гостем [его] в политическом смысле разделяла пропасть. Но это Филби не остановило, и он прожил несколько месяцев за хозяйский счет в родовом доме Аллена в графстве Уотерфорд, излагая скучные типографские подробности. В Англию он вернулся как раз к началу операции «Кларет». Филби хорошо знал «Крэбби». Будучи главой иберийского филиала Пятого отдела, он был связан с военными операциями Крэбба в Гибралтаре. Эллиотт вряд ли мог удержаться от искушения рассказать Филби, как он вернул в строй знаменитого подводника, их старого товарища по оружию, чтобы тот проведал под водой советскую делегацию.

За день до прибытия советской мини-флотилии Бастер Крэбб и Тед Дэвис приехали поездом в Портсмут и заселились в отель «Салли Порт». Дэвис, не слишком напрягая воображение, зарегистрировался как Смит, правда, с добавлением «связан с Форин-офисом»; Крэбб записался в регистрационном журнале под собственным именем. После чего связался с приятелем, лейтенантом Джорджем Франклином, инструктором по дайвингу на «Верноне», тренировочном корабле Королевских военно-морских сил, и тот согласился неофициально помочь ему с погружением и предоставить дополнительную оснастку. На следующий день Крэбб наблюдал в мощный бинокль, как советские военные суда входят в порт. А потом он загулял. У Крэбба в Портсмуте было много друзей, и все жаждали его угостить. В пабе во время затянувшейся попойки Крэбб хвастался, что ему заплатили шестьдесят гиней за то, чтобы он «заглянул русским под киль». В ночь перед погружением Крэбб выпил пять порций двойного виски и «догнался» таким же количеством пива.

На следующее утро Франклин помог ему влезть в двухсекционный гидрокостюм «Пирелли», купленный у Хайнке в Чичестере, подал ласты и отрегулировал клапан на кислородном баллоне. Двое полицейских в форме сопроводили их через док и вниз по Королевской лестнице. Франклин сел на весла, а Крэбб курил на корме. Около 7 утра он последний раз проверил снаряжение и выбросился спиной через планшир с легким всплеском, оставив дорожку пузырьков в мутной воде. Двадцатью минутами позже он неожиданно вынырнул и на сбивчивом дыхании попросил Франклина добавить «еще фунт отягощений». После чего скрылся окончательно.