Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби Макинтайр Бен

Глава 19

Слинял

Через несколько часов Филби и Петухов встретились в неприметном армянском ресторане «Вреж». Первый поспешно, вкратце изложил ситуацию: МИ-6, получив от Голицына новые изобличающие данные, предложила ему, Филби, иммунитет в обмен на информацию. Он не сказал своему связному из КГБ, что уже во всем сознался; напротив, дал ему понять, что стоически держался (как в былые времена), но скоро ему предстоит новый допрос. Петухов поспешил в советское посольство, откуда послал телефонограмму Василию Дождалеву, шефу британского отдела московского Центра, запрашивая инструкции. Дождалев поинтересовался, сможет ли их агент выдержать перекрестный допрос. «Филби считает, что на этот раз ему не отвертеться», — сообщил ему Петухов. В ответ пришел приказ: вывезти Филби из Бейрута как можно скорее.

— Час пробил, — сказал Петухов своему визави на следующей, спешно устроенной встрече. — Они от вас уже не отстанут. Вам надо исчезнуть. Другого выхода нет. Вас ждут в Москве.

Вероятно, именно это Филби надеялся услышать, хотя сам еще не принял твердого решения бежать. Как он позднее намекнул, некоторые слова Эллиотта «посеяли во мне сомнения, а его аргументы заставили меня задуматься». Хотя он неоднократно проигрывал в уме драматический вариант побега, сейчас он колебался.

— Приготовления займут какое-то время, — сказал Петухов. Но когда все будет готово, действовать придется быстро. Как и прежде, он прогуляется мимо дома Филби в условленный час. — Если у меня в руке будет газета, это значит, что нам надо встретиться. Если я буду держать книгу, то все готово к вашему отъезду и вам надо пошевеливаться.

Филби затаился. Спустя несколько дней ему позвонил Питер Ланн и спросил, готов ли он обсудить «интересующий нас вопрос». Филби ответил, что ему нужно еще какое-то время. Ланн не стал на него давить, не сказал, что готов приехать на квартиру и помочь Филби освежить в памяти разные детали. Вместо этого он объявил, что уезжает кататься на лыжах. От приятеля в посольстве Филби узнал, что недавно выпавший в горах снег создал идеальные условия для катания и что Ланн, олимпийский горнолыжник, проведет там четыре дня. Такой ответ получил Филби. Но Ланн не уехал кататься.

Двадцать третьего января 1963 года Глен Бальфур-Пол, первый секретарь британского посольства, и его жена Марни устроили вечеринку. Были приглашены журналисты, в их числе Клер Холлингворт из «Гардиана» и Ким Филби из «Обсервера». Филби «доказал свою полезность и дружеское расположение», когда двумя годами ранее Бальфур-Пол приехал в Бейрут, и обе пары успели сблизиться. Элеанор Филби с нетерпением ждала этого ужина; впервые за несколько недель Филби согласился покинуть квартиру по такому случаю. Глен Бальфур-Пол был экспертом-арабистом, и Элеанор собиралась его расспросить про ближневосточную археологию, свое новое увлечение. Повар готовил для гостей трайфл с шерри.

Филби провел утро, попивая кофе на балконе, невзирая на хлещущий дождь. Бейрут готовился к зимнему шторму из тех, что обрушиваются на город с непредсказуемой свирепостью. Под окнами неспешно, не поднимая головы, прошелся человек с книгой в руке. После полудня, прихватив плащ и шарф, Филби объявил жене, что у него встреча с одним знакомым, но к шести он вернется, чтобы переодеться к ужину. Позже его видели в баре отеля «Сент-Джордж» сидящим в глубокой задумчивости. Осушив несколько стаканов, Филби попросил у бармена разрешения воспользоваться служебным телефоном. Элеанор готовила ужин детям, дочке Анне от первого брака и Гарри, младшему сыну Филби, приехавшим домой на каникулы. Трубку взял тринадцатилетний Гарри и прокричал Элеанор, находившейся на кухне: «Папа будет поздно! Он говорит, что придет сразу к Бальфур-Полу, к восьми!»

Но ни в восемь, ни в девять Ким Филби в гостях не появился. Элеанор извинилась за мужа и высказала предположение, что он, вероятно, спешно готовит статью для «Экономиста». К половине десятого от «уютных посиделок» ничего осталось, все умирали с голоду. Марни, устав ждать, позвала к столу. Шторм за окном усиливался. Когда все поели и освежили напитки, Элеанор, уже изрядно подвыпившая, всерьез забеспокоилась: «Боже, ну и ночка! Может, его сбила машина или он свалился в море и утонул?» Марни попыталась ее успокоить: «Не говори глупостей, Ким наверняка где-то задержался». Клер Холлингворт обратила внимание на то, что хозяин дома, дипломат Глен Бальфур-Пол, «никак не реагирует на неявку гостя», и нашла это странным.

Пока гости Бальфур-Пола ели бисквит, пропитанный вином и залитый взбитыми сливками, в сторону гавани под проливным дождем ехала машина с дипломатическими номерами: на заднем сиденье Филби с Недосекиным; впереди, рядом с шофером, Петухов. «Все отлично, все идет по плану», — сказал Недосекин. А Филби про себя представлял, не без злорадства, какую взбучку получит Питер Ланн за то, что так не вовремя катался на горных лыжах. В эти минуты в приморском баре напивался до чертиков латвийский моряк — с легкой руки советского разведчика. В порту машина проехала вдоль причала и остановилась рядом со стоящим на якоре «Долматовым», советским грузовым судном, уходящим в Одессу. На трапе русский капитан обменялся с Филби рукопожатием и повел его в каюту. Там на столе уже стоял коньяк. Филби, его патроны и капитан махнули по одному стаканчику, по второму… через несколько минут бутылка была пуста. Петухов вручил ему удостоверение на имя Вилли Мариса, торговца из Риги. На кровати лежал новенький комплект одежды, включая теплое нижнее белье. В Москве холодно.

Элеанор покинула званый ужин еще до полуночи и вернулась домой под проливным дождем. В квартире — никаких следов мужа, никакой записки. Ее тревога достигла пика. Вскоре после полуночи она позвонила Питеру Ланну. Его жена Антуанетта подняла трубку и сказала, что его нет дома. И пообещала, что он при первой возможности ей позвонит. А Ланн в это время находился в британском посольстве, где принимал участие «в спешно собранном совещании по поводу Кима». Эта суета свидетельствует о том, что он был в состоянии боевой готовности: возможно, до него дошла новость, что Филби так и не появился на вечере у Бальфур-Пола, а возможно, он отслеживал шаги Филби по своим каналам. Уже через несколько минут Ланн перезвонил Элеанор.

— Хотите, я к вам заеду? — предложил он.

— Я вам буду очень благодарна, — ответила она.

Когда Ланн появился, Элеанор объяснила ему, что Филби днем ушел из дома, позже позвонил, а затем исчез. Ланн поинтересовался, не пропали ли какие-то вещи, документы или пишущая машинка. Но нет, все было на месте, включая британский паспорт. Ланн наверняка понимал, что Филби слинял и уже находится на пути в Москву. Самый важный советский шпион в истории сбежал. Но Ланн, как это ни странно в столь критический момент, сохранял спокойствие; он не стал тщательно обыскивать квартиру, или оповещать ливанскую полицию, или усиливать наблюдение на границе, в морском порту и аэропортах. Опасаясь, что с ее мужем произошел какой-то несчастный случай, Элеанор хотела обзванивать больницы и наведаться в его излюбленные бары, но Ланн лишь отмахнулся. «Он посоветовал ничего не предпринимать до утра». Ланн ушел от нее около двух ночи и сразу позвонил британскому послу. После чего отправил телефонограмму из двадцати шести параграфов Дику Уайту в Лондон.

Элеанор провела бессонную ночь в ожидании, гаданиях и борьбе с «чудовищным страхом», что ее жизнь изменилась раз и навсегда. Еще до рассвета «Долматов» поднял якорь и вышел в море. Он покинул порт явно впопыхах, так как часть груза осталась лежать на пристани. А еще он оставил члена экипажа, совершенно пьяного латышского моряка Вилли Мариса, который, проспавшись, обнаружит, что потерял удостоверение личности и свой корабль в придачу. Филби стоял у поручня, укутав шею вестминстерским шарфом, наблюдая за тем, как над скрывающейся бухтой занимается рассвет, и отлично понимая, что «связь с Англией порвана навсегда».

Прошло уже три года после того, как Конго получила независимость, а градус зашкаливал: к гражданской войне добавилась еще «холодная война». Что и продиктовало назначение сюда Эллиотта. Впоследствии он будет утверждать, что был в Браззавиле и собирался пересечь реку Конго, когда пришла шифровка об исчезновении Филби, предписывавшая ему незамедлительно вернуться в Бейрут. Однако скорость, с какой он появился в городе, позволяет предположить, что он находился где-то поблизости. Эллиотт тотчас сделал вывод: «Филби растворился в голубой дали (или, лучше сказать, красной)». Он нашел Элеанор близкой к истерике, она решила, что ее мужа похитили или того хуже. Через несколько дней она получила загадочное письмо, якобы от Филби (за ним последуют другие), с намеком на некое секретное журналистское задание: «Передай коллегам, что я совершаю затяжной тур по стране». Тон письма был очень странным, у Элеанор даже сложилось впечатление, что оно написано под давлением. А в кругу местных журналистов распространилось мнение, что Филби не ведет никакого журналистского расследования, а просто запил или развлекается с какой-то любовницей. А вот МИ-6 придерживалась другой точки зрения. Поспешное отплытие грузового судна «Долматов» ясно указывало, в каком направлении и каким образом скрылся Филби. Русский след подтвердили банкноты, обнаруженные в его сейфе: серийные номера совпадали с номерами банкнот, которые бейрутский банк недавно выдал советскому дипломату.

Эллиотт постарался успокоить Элеанор, не выдавая того, что знал. «Она его любила, в этом нет никаких сомнений, и не подозревала, что он предатель», — написал Эллиотт. Филби исчез «при обстоятельствах максимально для нее болезненных», но Эллиотт еще не готов был открыть Элеанор, что ее муж — советский шпион, который ей постоянно лгал, точно так же, как лгал Эйлин в своем первом браке и как лгал самому Эллиотту на протяжении их дружбы. Впрочем, он позволил себе один намек: «Ты же понимаешь, что твой муж не был обычным человеком?» О том, насколько он был необычным, ей предстояло узнать совсем скоро.

Через несколько недель в дверь квартиры на улице Кантари постучал неряшливо одетый незнакомец и, молча вручив ей конверт, сбежал вниз. В конверте обнаружилось письмо на трех машинописных страницах, подписанное «С любовью, Ким»; в нем ей предлагалось полететь в Лондон, чтобы сбить со следа возможных наблюдателей, а там по-тихому сходить в офис «Чешских авиалиний» и купить билет до Праги. После этого ей надо выйти из дома на улочку, уходящую к морю, «выбрать на стене место повыше, с правой стороны» и написать белым мелом точную дату и время вылета. Письмо следует сжечь после прочтения. Элеанору сразу охватили подозрения и паника, она была «уверена, что Кима похитили», а ее заманивают в ловушку. В действительности план был настоящий, хотя и неосуществимый: в прессе уже начали писать о загадочном исчезновении Филби, за Элеанор приглядывали, и сама мысль о том, что она может вот так запросто подняться на борт и полететь в Чехословакию, была до смешного наивной. После некоторых колебаний она рассказала о письме Эллиотту, а тот посоветовал ей «ни в коем случае не встречаться с незнакомыми людьми вне дома». Затем он прокрался на эту улочку и мелом написал на стене дату и время вылета, «чтобы проверить, как работает система, и вызвать замешательство в стане врага». Это был первый выпад в своеобразной дуэли сквозь «железный занавес».

Новость о Филби-перебежчике, как пожар в сухом лесу, распространилась по обе стороны Атлантики, вызывая шок, замешательство и ожесточенный обмен взаимными обвинениями. Защитники Филби в МИ-6 находились в ступоре, а его очернители в МИ-5 негодовали, что ему позволили ускользнуть. В ЦРУ озадаченно качали головами по поводу очередного провала британской разведки. Гувер пришел в ярость. Как написал один из офицеров МИ-5, «в секретном мире многие поседели за один день. Вдруг узнать, что человек, которым ты восхищался, с которым ты пил, предал все на свете. Сколько агентов и операций провалено! Это было прощание с молодостью и невинностью и наступление мрачной эпохи». Артур Мартин, которого изначально предполагалось послать в Бейрут, чтобы учинить допрос Филби, негодовал: «Нам следовало туда отправить целую команду и хорошенько его прижать, пока был такой шанс». Точка зрения, что Филби был заранее оповещен другим советским шпионом, внедренным в британскую разведку, пустила корни в МИ-5 и привела к многолетней охоте на «крота», порождавшей паранойю и недоверие во всех уголках организации. Даже Эллиотт попал под подозрение. Допрашивать его было поручено Артуру Мартину. «Но после долгих объяснений Эллиотт сумел убедить дознавателя в своей невиновности».

Десмонда Бристоу, протеже Филби со времен Сент-Олбанса, с тех пор неуклонно поднимавшегося по служебной лестнице в МИ-6, это известие ошеломило: «Он был моим боссом и во многих отношениях моим учителем в искусстве шпионажа. Мысль о том, что он советский агент, не укладывалась в моей голове. Дезертирство Филби навсегда повисло облаком сомнения над моим настоящим, прошлым и будущим». Дик Уайт, по рассказам, узнав об этой новости, «пришел в ужас». «Мне в голову не могло прийти, что, согласившись на иммунитет, он сбежит из страны», — сказал он. А Эллиотту признался: «Зря мы снова открыли это дело. Одни неприятности». Уайт то ли был неподдельно огорошен случившимся, то ли просто подыгрывал. С Филби они, конечно, оскоромились, зато решили проблему. Коллеги отмечали, что глава МИ-6, хотя и выражал удивление по поводу дезертирства Филби, вовсе не казался «разочарованным».

На Эллиотта возлагалась деликатная и крайне неприятная миссия: сообщить новость Джеймсу Энглтону. Если ФБР знало о конфронтации в Бейруте и признании Филби, то ЦРУ до сих пор держали в полном неведении. «Я постарался смягчить удар, позвонив Джиму Энглтону, — позже говорил Эллиотт, — но опоздал». Тот уже публично негодовал, в душе же был подавлен. Ему, как и Эллиотту, предстояло «взглянуть страшной правде в глаза и признать, что его британский друг, герой и учитель был высокопоставленным агентом КГБ». Его, маститого шпиона, обвел вокруг пальца настоящий супершпион. Долгие застолья, на которых выбалтывались секреты, смерть и исчезновение множества агентов, посланных вести тайную войну с советским блоком, — все это было частью жестокой игры, в которой Филби одержал победу без особых усилий. Это болезненное открытие будет иметь далеко идущие последствия для Америки и всего мира. Пока же Энглтон принялся переписывать историю, изображая дело таким образом, будто он с самого начала подозревал Филби, держал его под наблюдением и давно бы поймал в ловушку, если бы не некомпетентные действия британской разведки, — небылицы, которые он будет упрямо распространять до конца жизни. Но правда хранилась в досье. Каждая из тридцати шести встреч с Филби в ЦРУ между 1949 и 1951 годом была застенографирована и распечатана отдельными меморандумами Глорией Лумис, секретаршей Энглтона; каждый разговор в ресторане «Харвиз» был добросовестно записан на пленку. Каждое слово Энглтона, сказанное Филби, определявшее человеческую и политическую цену их дружбы, существовало на бумаге, а все бумаги хранились в архиве под непосредственным контролем шефа американской контрразведки Джеймса Энглтона. Спустя годы ЦРУ предприняло внутреннее расследование: все файлы исчезли. «Я их сжег, — признался Энглтон офицеру МИ-5 Питеру Райту. — Это был тот еще компромат».

Бывшие друзья и коллеги Филби перешерстили прошлое в поисках зацепок. Более простодушные говорили, что никогда его не подозревали. Другие утверждали, что засомневались в его лояльности после дезертирства Берджесса и Маклина в 1951 году. Третьи заявляли, будто всегда видели его насквозь, тем самым лишний раз подтверждая истину, что нельзя верить людям, которые все видят задним числом. Самые честные признавали, что его неотразимое обаяние действовало на них безотказно. Глен Бальфур-Пол, чей ужин Филби пропустил в ночь своего побега, написал: «Он предатель, коему нет прощения, на его совести, помимо прочего, смерть многих отважных людей, с которыми расправились его советские сообщники. Я могу лишь сказать, что в своей видимой ипостаси (само собой, фальшивой) он был очаровательным другом».

Майлз Копленд, «огорошенный» «невероятным» дезертирством Филби, заключает: «Лучшего актера мир еще не знал», — что несколько противоречит позднейшему утверждению, будто он по приказу Энглтона все время следил за Филби в Бейруте. Копленд, оставшийся в дураках, как и все остальные, дал трезвую оценку урону, нанесенному самым успешным советским шпионом: «Филби раскрыл всю картину обратной связи — как мы реагируем на те или иные события. Так что КГБ мог ясно судить о том, каким докладам в ЦРУ верят, а каким нет… то есть, окидывая взглядом период с 1944 по 1951 год, все усилия западной разведки, прямо скажем, немалые, привели к обратному результату. Лучше бы мы вообще ничего не предпринимали».

В марте шестьдесят третьего, под сильным давлением СМИ, британское правительство было вынуждено признать факт исчезновения Филби. Спустя три месяца Эдвард Хит, лорд хранитель печати, выступил с заявлением: «Так как мистер Филби покинул министерство иностранных дел в 1951 году, двенадцать лет назад, он не имел доступа к какой-либо официальной информации». В том же месяце Филби получил советское гражданство. «Здравствуйте, товарищ Филби» — под таким заголовком в «Известиях» был помещен рисунок перебежчика на Пушкинской площади. Так зародился Великий Миф о Филби-супершпионе, который дурил Британию, на протяжении тридцати лет раскрывая ее секреты и секреты ее союзников, а затем сбежал в Москву с поистине театральным эффектом, оставив опростоволосившихся болванов из МИ-6 ломать руки в отчаянии. Этот миф, периодически подкрепляемый русской пропагандой и самим Филби, оставался с тех пор незыблемым.

Но не все поверили в историю отважного ночного побега. «Филби позволили скрыться, — написал Десмонд Бристоу. — Возможно, ему в этом даже потворствовали. Вернуть его в Англию и осудить как предателя грозило еще большим позором; что, его бы повесили?» Той же точки зрения придерживались и в Москве. Юрий Модин, проницательный руководитель операции, написал: «Мне кажется, все было разработано на политическом уровне. От суда над Филби британское правительство ничего не выигрывало. Большой процесс под неизбежный аккомпанемент громких разоблачений и скандалов потряс бы основы британского истеблишмента». Вовсе не застигнутая врасплох дезертирством Филби, «секретная служба активно поощряла его к побегу», — писал Модин. Многие в мире разведки сходились на том, что, оставив дверь в Москву открытой и самоустранившись, Эллиотт сознательно подтолкнул Филби к изгнанию. И возможно, они были правы.

Докопаться до истинных мотивов Эллиотта невозможно, поскольку в последующие тридцать лет он только и делал, что маскировал и путал следы. Для одних он оказался в роли простофили, утверждавшего, что бегство Филби повергло его в шок, так как он ничего подобного не ожидал. У других сложилось противоположное мнение: этот побег его нисколько не удивил, так как он все устроил собственными руками. В книге, написанной годы спустя под контролем КГБ, Филби описал свое дезертирство как героические шах и мат в исполнении гроссмейстера: «Я точно знал, что нужно делать. Как они могли меня остановить?» Ответ: очень просто. Достаточно было поставить наблюдателя на улице Кантари, и бегство стало бы невозможным. Но этого не сделали. Как написал Модин, «вывезти Филби из Ливана было раз плюнуть», поскольку Эллиотт и МИ-6 сделали эту задачу такой простой — подозрительно простой в глазах Модина.

Существуют две диаметрально противоположные интерпретации исторического бегства: согласно первой, Филби — шпион экстра-класса, а Эллиотт — олух; согласно второй, все ровно наоборот. По первому сценарию Филби принял решение, дождался, пока британская разведка потеряет бдительность, и был таков. Легкий побег, как он написал, стал результатом просчетов британцев — «ошибки, обычной глупости». Эта версия событий исходила из того, что МИ-6 отличается не просто неэффективностью и наивностью, но элементарной тупостью. Вторая, более правдоподобная, версия выглядела так: Эллиотт успешно вытянул из Филби признание и тем самым поставил его под контроль МИ-6; он со всей ясностью дал понять, что его дальнейшее нахождение на свободе зависит от сотрудничества с дознавателями; после чего, возможно, с попустительства Дика Уайта, Эллиотт отошел в сторонку, пустил слух, что Ланн уехал кататься на горных лыжах, и укрепил Филби в мысли, что преграды сняты и путь в Москву открыт.

Среди тех, кто считал, что последний раунд остался за Эллиоттом, а не за Филби, был сам Ким Филби. Он покидал Бейрут в уверенности, что сумел унести ноги, и только потом понял, что его выпихнули.

В Москве Кима Филби встретили оперативные сотрудники, он прошел основательное медицинское обследование и получил роскошную, по советским меркам, квартиру. К нему приставили телохранителя. Ему положили зарплату двести фунтов в месяц и заверили, что его дети в Великобритании получат финансовую поддержку. Было решено перевезти из его бейрутской квартиры ковры и даже мебель, включая дубовый стол, подаренный ему Томми Харрисом. Две его любимые курительные трубки были куплены на улице Жермин и доставлены в дипломатическом багаже. Гай Берджесс и Доналд Маклин оба жили в Москве, хотя и впали в немилость, отчасти после того как пьяный Берджесс помочился в камин в китайском посольстве. Его привычки, в отличие от внешних обстоятельств, нисколько не изменились. Летом 1963 года он умер от отказа печени, оставив Филби домашнюю библиотеку в четыре тысячи томов. Перед смертью они не виделись, а позже Филби утверждал, что его не пускали русские оперативники. «Берджесса здесь все немного сторонились», — признался он журналисту Филипу Найтли. У Филби были книги, любимые трубки, мебель и ковры… не хватало только жены.

В мае, через четыре месяца после его исчезновения, Элеанор Филби прилетела в Лондон. К тому времени пресса уже вовсю разошлась, обсуждая дезертирство Третьего, и репортеры поджидали ее с нетерпением. Несколькими неделями раньше «явно русского вида» человек появился на ее пороге и заявил: «Я от Кима. Он хочет воссоединиться с вами. Я готов вам помочь». Она отклонила предложение, сообщила о нем Эллиотту и приехала в Англию в состоянии полного смятения, не понимая, где ее муж и можно ли верить разговорам о его шпионской деятельности и дезертирстве.

Николас Эллиотт прислал за ней в аэропорт машину, дабы избежать свидания с журналистами. Он нашел ей врача, чтобы тот занялся ее опухшей лодыжкой, а когда она снова смогла нормально ходить, пригласил ее на ланч. Когда Элеанор заговорила о воссоединении с Филби, Эллиотт проявил настойчивость: «Ким был активным коммунистическим агентом, и ей не стоит даже думать о поездке в Москву». Он ее предупредил: «Если ты приедешь, они могут тебя не выпустить». Элеанор в очередной раз поразилась его «удивительной нежности», но отказывалась верить, что ее муж советский шпион. Тогда Эллиотт предложил вызвать самого шефа МИ-6, чтобы окончательно ее убедить. Не прошло и часа, как появился Дик Уайт, и Эллиотт устроил их в гостиной в своем доме на Уилтон-стрит с кофе и бутылкой бренди. Уайт был обходителен, тверд и, если и неправдив, то лишь отчасти. «Последние семь лет мы определенно знали, что Ким бесплатно работает на русских», — сказал он. На самом деле подозрения зародились у него гораздо раньше, но внятные доказательства появились меньше года назад. К концу этого дня Элеанор Филби заливалась слезами и сидела, как в дурмане, от бренди и успокоительных таблеток, но все-таки ее смогли убедить в том, что ее муж был шпионом. По ее признанию, она стала «жертвой многолетнего чудовищного злоупотребления доверием», но при этом была настроена ехать к обманщику в Москву.

В сентябре она получила от Кима новое письмо: «Я сейчас думаю только об одном — увидеть тебя». Эллиотт делал все, чтобы отговорить ее от поездки. Однажды он ей купил билет в кино на фильм Хичкока «Птицы», в котором жилой квартал подвергается атакам летающих мародеров. «Я не знаю, с какой целью он это сделал, — написала она после. — Разве что хотел меня деморализовать». Возможно, таким образом Эллиотт ее предупреждал, что спокойная и безопасная жизнь способна мгновенно превратиться в ночной кошмар. На нее это не подействовало, и вскоре она сидела в кабинете улыбающегося советского консула, который ей сообщил, что через два дня она летит в Москву, и вручил пятьсот фунтов наличными со словами: «Купите себе одежду потеплее».

Когда Элеанор объявила, что уезжает, Эллиотт предпринял отчаянную попытку ее вразумить, призвав на помощь свою жену. «А как бы поступила ты, если бы человек, которого ты любишь, оказался за „железным занавесом“?» — спросила Элеанор подругу за чаем.

Мысль о том, что Николас Эллиотт может бежать в СССР, показалась Элизабет настолько абсурдной, что она рассмеялась. Но, как позже написала Элеанор, «в конце она призналась, что поступила бы так же».

Эллиотт боялся, что Элеанор может навсегда застрять в России, и считал, что ее попытки восстановить супружеские отношения с Филби обречены. Но не мог не восхищаться ее смелостью, ее «пылкой верностью и привязанностью», чувствами, которые в ней по-прежнему вызывал предатель. «Несмотря на обрисованные мной страхи, она была полна решимости отправиться в Москву, чтобы с ним объясниться. На следующий день она отбыла».

Элеанор прилетела в российскую столицу двадцать шестого сентября 1963 года и появилась в аэропорту в тюрбане и темных очках. Ее поджидали Филби и телохранитель. «Элеанор, это ты?» — спросил он в некотором сомнении.

Однажды вечером, несколько недель спустя, Эллиотт услышал, как в почтовый ящик упало письмо. В нем обнаружились отпечатанные на машинке страницы и пустой конверт с адресом: Ким Филби, почтовый ящик 509, Центральный почтамт, Москва. На конверте не было ни штемпеля, ни даты, однако почерк не вызывал никаких сомнений.

Дорогой Ник,

Не знаю, удивит ли тебя это письмо. Наше последнее общение было таким странным, что невольно возникает мысль, уж не хотел ли ты, чтобы я слинял.

Я в высшей степени благодарен тебе за твое постоянное дружеское заступничество. Я бы связался с тобой раньше, но подумал: пусть лучше время все расставит по своим местам.

Я вспоминаю наши встречи и разговоры с неизменным удовольствием. Они весьма способствовали укреплению веры в себя в этом сложном мире! Я по-прежнему очень ценю нашу дружбу и надеюсь, что доходящие до меня слухи о твоих неприятностях, связанных с моей персоной, преувеличены.

Горько думать, что я мог стать для тебя источником волнений, но меня греет уверенность в том, что ты наверняка найдешь выход из любой передряги.

Я часто размышляю об интересующих тебя вопросах в связи с этой историей, и как было бы полезно, если бы мы могли посидеть и потолковать о том о сем, как в былые времена, и обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес. После серьезных раздумий я пришел к выводу, что удобным местом для такой встречи был бы Хельсинки, куда ты можешь запросто приехать, — или, может, Берлин?

Я вложил пустой конверт с адресом. Если ты согласишься с моим предложением, отправь в нем какую-нибудь открытку с видом на Тауэрский мост. В ответ я с тобой снова свяжусь по тому же каналу и уточню место встречи.

Как ты, вероятно, догадался, я посылаю это письмо через «надежные руки» на твой домашний адрес по очевидной причине. И ты, разумеется, к этому отнесешься как к сугубо частной переписке, касающейся только нас двоих. По крайней мере, я надеюсь, что ты найдешь способ последовать моему совету в этом деле.

Смерть Гая стала для меня горькой потерей. Он уже давно тяжело болел, и только природное здоровье быка позволило ему прожить так долго. Как жаль, что мы уже никогда не соберемся втроем в Прюнье!

Надеюсь на скорый ответ.

Большой привет Элизабет (кстати, лучше ей не знать содержания этого письма — и остальным тем более).

Эллиотт не верил своим глазам. Филби писал так, словно его предательство было не более чем мелким недоразумением в их долгой дружбе. Как будто Фермерен, Волков, албанские «эльфы» и бессчетное множество других, обреченных на смерть, не существовали вовсе. Уж не пытается ли он заманить Эллиотта в ловушку? Или уговорить стать двойным агентом, сбить с ориентира в этом «сложном мире»? Отправка пустой открытки с видом на Тауэрский мост является неким знаком, который будет как-то интерпретирован в КГБ; хочет ли этим Филби показать, что он действует без одобрения русской спецслужбы, и таким образом намекает на то, чтобы его умыкнули обратно «для обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес»? Первой реакцией Эллиотта было негодование: «Ну не бред — полагать, что я соглашусь с ним встретиться втайне от моего шефа и моей жены?» Вот он, прежний Филби, пускающий в ход все свое обаяние, помноженное на браваду, с отсылкой к их незабвенной дружбе и надеждой, что он не испортил карьеру старого приятеля. Эллиотт решил, что письмо представляет собой «на редкость неуклюжую попытку кэгэбэшной дезинформации с целью бросить тень на мою лояльность». Наутро он отнес письмо в штаб-квартиру МИ-6 и показал Дику Уайту, которого оно заинтриговало в не меньшей степени. Это странное послание дало толчок «многочасовым дискуссиям на тему, следует ли что-то предпринять, и если да, то что, по данному поводу». Сам Эллиотт был за то, чтобы организовать такое рандеву: «во-первых, я буду покрепче, чем он, а во-вторых, я выберу место встречи». Его предложение отклонили.

Ключ к намерениям Филби, возможно, скрыт в первых же строках. Он хотел для себя уяснить, раз и навсегда, не для того ли Эллиотт загнал его в угол, чтобы он сбежал. Спекулируя на их дружбе, он надеялся выяснить, выиграл ли он в конечном счете эту битву двух манипуляторов, перехитрил ли он Эллиотта или все было наоборот.

Эллиотт не доставил ему такой радости, но все же отправил последнее и довольно ядовитое послание, недвусмысленно отсылающее лишь к одному из великого множества «трагических эпизодов», лишь к одному из многих людей, которых погубил Филби, своего рода эпитафию их грубо растоптанной дружбе: «Положи от меня цветы на могилу несчастного Волкова».

Глава 20

Три старых шпиона

Ким Филби не любил Москву, и Москва его не любила, но обе стороны притворялись, будто это не так. Если в уже далеком 1934 году он верил, что вступает в «элитные» войска, то сейчас выяснилось, что у него нет ни звания, ни поля деятельности. В глазах русских он был агентом, а не офицером, и теперь от него было мало проку. Его тепло приняли, поблагодарили, допросили и наградили, но по большому счету ему не доверяли. Легкость, с какой он сбежал из Бейрута, вероятно, разбередила в московском начальстве давно дремавшие сомнения, больше того, нехорошие, тревожные подозрения, что Филби может вести с КГБ двойную игру. Юрий Модин отказывался его понимать: «Он никогда не показывал своего настоящего лица. Ни британцы, ни женщины, с которыми он жил, ни мы так и не смогли заглянуть под панцирь окружавшей его тайны… подозреваю, что под конец Филби над всеми поиздевался, особенно над нами». Его повсюду сопровождал телохранитель, якобы защищавший от возможного возмездия британцев, и он же сторож и тюремщик. По словам офицера КГБ, Филби был «англичанином до кончиков ногтей», и уже потому подозрителен. В Великобритании Филби был слишком британец, чтобы вызывать подозрения; в России он был слишком британец, чтобы ему можно было верить.

Когда приходил очередной номер «Таймс», как правило, через две-три недели после публикации, он тщательно проглаживал газету и принимался изучать отчеты о давнишних матчах в крикет. Он ел тост с толсто порезанным оксфордским мармеладом, потягивал импортный английский чай и каждый вечер в семь часов слушал Би-би-си. Приезжая к нему в гости, его дети привозили белковую пасту для бутербродов «Мармайт», вустерский соус и специи для индийских блюд, которые он любил готовить. Он носил твидовый пиджак в мелкую ломаную клетку и шерстяной галстук. Пил виски «Джонни Уокер Ред Лейбл», частенько до потери сознания. Говоря о России как о своей «родине», он настаивал на том, что, в сущности, никогда не «принадлежал» к британскому правящему классу и, следовательно, не мог его предать. Однако в порыве откровения признавал, что он «безоговорочный англичанин». Временами он производил впечатление отправленного на пенсию госслужащего (каковым в некотором смысле и являлся), фыркающего на вульгарность современной жизни, восстающего против перемен. Новые правила в крикете его озадачивали и возмущали: «Алюминиевые биты, белые мячи, нелепые костюмы… все это трудно понять джентльмену старой школы вроде меня». Сам того не сознавая, он, как эхо члена парламента Маркуса Липтона, бурчал о «мерзко грохочущей современной музыке» и «хулиганах, возбуждающихся от буржуазной рок-музыки».

Сохранялись и другие старые привычки. Его брак с Элеанор какое-то время еще кое-как продержался, но трещина внутри была слишком глубокой. В серой холодной Москве ей было одиноко. Однажды она его спросила: «Что для тебя в этой жизни важнее — я и дети или коммунистическая партия?» Ответ Филби был стандартный, какой он всегда давал, когда ему предлагали взвесить на весах чувства и политику. «Партия, конечно». Он требовал не только восхищения его идеологическим постоянством, ибо «ни разу не сбился с курса», но и сочувствия к тому, что заплатил такую цену. «Если бы вы только знали, какой это ад, когда твои политические убеждения сталкиваются с твоими личными привязанностями», — писал он дипломату Глену Бальфур-Полу. Редких визитеров с Запада он жадно расспрашивал о своих друзьях. «Нет ничего важнее дружбы», — заявлял он так, словно не предавал ее на каждом шагу. Лоррейн Копленд написала, «как больно думать, что все годы, когда мы любили Кима и принимали его у себя, он втайне над нами смеялся». У Филби эти слова вызвали негодование. «Я не смеялся над ними. В моей жизни всегда были две направляющие — личная и политическая. Когда они вступали в противоречие, я вынужден был выбирать политику. Этот конфликт мог быть крайне болезненным. Я не люблю обманывать, особенно друзей, и, что бы там кто-то себе ни думал, я это тяжело переживал». Но не настолько тяжело, чтобы с этим покончить.

Филби возобновил дружбу с Доналдом Маклином и его женой Мелиндой, и обе пары-изгнанницы естественным образом сошлись. Маклин, бегло говоривший по-русски, анализировал британскую внешнюю политику. Он часто работал допоздна. Филби и Мелинда начали вместе ходить в оперу, а потом и за покупками. В шестьдесят четвертом Элеанор отправилась в США, чтобы сделать новый паспорт и повидаться с дочерью. В ее отсутствие Ким Филби и Мелинда Маклин завели роман. Такая уместная связь: Филби тайно спал с женой своего идеологического товарища, изменяя собственной жене, и тем самым повторял странный цикл дружб и предательств, определивший его мир. Вернувшись и узнав о романе, Элеанор объявила о своем уходе. Филби не пытался ее остановить. Зато презентовал ей свою главную ценность — старый вестминстерский шарф. «Они были неразлучны, начиная с колледжа и заканчивая Москвой», — написал Эллиотт. Эту символическую преданность своей альма-матер Эллиотт считал «примером высокой шизофрении». В аэропорту Элеанор провожал офицер КГБ, преподнесший ей букет тюльпанов.

Как и ее предшественница Эйлин, Элеанор недолго прожила после разрыва с мужем. Она написала пронзительные, горькие мемуары и умерла через три года после возвращения в Америку. «Он предал многих, включая меня, — писала она. — Природа наградила Кима отвагой или слабостью стоять на том, что он решил тридцать лет назад, чего бы это ни стоило тем, кто его по-настоящему любил». До конца дней Элеанор задавалась вопросом, за кого же она вышла замуж, и пришла к выводу: «Чужая душа потемки».

Мир Джеймса Хесуса Энглтона перевернулся от осознания того факта, что он толком не знал Кима Филби. Не сказать чтобы Энглтон вообще сильно доверял коллегам, но он, подобно британцам, исходил из убеждения, что внутреннему кругу довериться можно. После дезертирства Филби им как будто овладела глубокая, отравляющая душу паранойя. «Эмоциональное крушение этой близкой дружбы сделало его тотально подозрительным и окрасило его дальнейшую жизнь в другие тона». Он уверил себя в том, что у него под носом осуществляется разветвленная конспирация, инспирируемая Кимом Филби из Москвы. «Джим продолжал считать, что в грандиозном плане КГБ Филби остается ключевым игроком, — заметил его современник. — Для него тот не был обыкновенным пьяным, опустившимся экс-шпионом. Он был первой скрипкой в оркестре». По извращенной логике Энглтона, если Филби сумел обмануть его, значит, существуют на Западе и другие агенты КГБ, занимающие высокие посты. «Он уже больше не позволит так себя провести. Он никому не будет доверять».

Убежденный в том, что ЦРУ нашпиговано советскими шпионами, Энглтон принялся их выдергивать, снимая все слои окружающего его обмана. Он допускал, что такие мировые лидеры, как британский премьер-министр Гарольд Вильсон, премьер Швеции Улоф Пальме и немецкий канцлер Вилли Брандт, находятся под контролем КГБ. Он собрал более десяти тысяч досье на вызывающих подозрение антивоенных активистов и диссидентов, нередко собирая о них информацию незаконными методами. Ущерб, нанесенный им собственной организации, достиг такого размаха, что некоторые заподозрили в нем самом советского «крота», который разрушает ЦРУ изнутри, создавая климат болезненной мнительности. Даже по прошествии десятка лет каждый новый намек на предательство Энглтон со всей бескомпромиссностью и маниакальностью приписывал человеку, которого он когда-то боготворил. «Это все дело рук Кима», — бормотал он себе под нос.

Николас Эллиотт с изумлением наблюдал за тем, как Энглтон все дальше уходит в свой зеркальный лабиринт. Они оставались друзьями на расстоянии, но от прежней теплоты не осталось и следа. Предательство Филби как будто дало метастазы у Энглтона в мозгу. «Он верил [Киму] и откровенничал с ним, и это выходило далеко за рамки обычных отношений между коллегами из дружественных стран, — писал Эллиотт. — Мысль о том, что его, Джима, высококлассного эксперта в области советского шпионажа, обвели вокруг пальца, роковым образом подействовала на его психику. С этого момента он уже никому не доверял, два плюс два для него уже не равнялись четырем». По мнению Эллиотта, сомнения пожирали его старого друга изнутри: «Излишняя подозрительность порой может приводить к более тяжелым последствиям, чем излишняя доверчивость. Его трагедия была в том, что он сам себя перехитрил, и результат оказался плачевным».

Джеймса Энглтона отправили в отставку в 1974 году, когда выяснились масштабы его незаконных поисков «кротов». Он доживал свои дни вместе с орхидеями, удочками и секретами, сам по себе загадка и олух царя небесного. Будучи на пенсии, он немало времени проводил в военном клубе, атмосферой сильно напоминающем старые лондонские мужские клубы. Он продолжал утверждать, что подозревал Кима Филби с первого дня, однако все упоминания об их отношениях, сохраненные в персональных досье, доказывают обратное. Призрак Филби витал над американским секретным ведомством. «Вряд ли удастся когда-нибудь подсчитать нанесенный им реальный ущерб», — написал Ричард Хелмс, назначенный шефом ЦРУ в 1966 году. А один историк оценил его с помощью курсива: «по меньшей мере двадцать пять больших операций, подчеркиваю, больших операций были провалены».

В 1987 году Энглтон обедал с бывшими сотрудниками ЦРУ в офицерском клубе Форт-Майера под Вашингтоном. В свои шестьдесят девять он выглядел на десять лет старше, весь изъеденный раком, начавшимся с легких. Коллеги стали просить, чтобы он «открыл карты в деле Филби». Энглтон с кривой ухмылочкой ответил: «Есть вещи, которые я унесу с собой в могилу, и Ким из их числа».

Через неделю, сдержав слово, он ушел из жизни.

Из-за связи с Филби карьера Николаса Эллиотта пошла вниз. Кто-то в МИ-6 считал, что он позволил Филби сбежать из Бейрута из личной преданности. Некоторые до сих пор так считают. В шестидесятые «бароны-разбойники», вышедшие на арену в сороковых, стали людьми прошлого. МИ-6 отличалась большим профессионализмом и меньшим авантюризмом, поэтому работа в ней в глазах Эллиотта выглядела не слишком привлекательной. Сэр Стюарт Мензис и Эллиотт остались близкими друзьями. В 1968 году бывший Ш упал с лошади, катаясь вместе с Бофором Хантом, и уже не сумел оправиться. Эллиотт, единственный из действующих офицеров МИ-6, пришел на похороны. К тому времени директор отдела регламентов МИ-6, он отвечал за качество и приоритетность информации, поставляемой разведслужбой для других правительственных департаментов. Важная, но сугубо бюрократическая работа, исполнение роли, которую он всегда презирал. «Попасть в администрацию — это, по-моему, последнее дело».

Эллиотт вышел на пенсию в 1968 году, почти тридцать лет проработав секретным агентом. «Как ни странно, я не скучал по конфиденциальной информации, переставшей поступать ко мне вместе с входящими», — написал он. Он вошел в правление транснациональной компании «Лонро», занимавшейся добычей полезных ископаемых и медиа-проектами, со штаб-квартирой в Чипсайде, лондонском Сити. Возглавлял ее крутой бизнесмен Роуленд по кличке Малыш, в котором Эллиотт увидел «нового Сесила Родса», что не помешало ему прсоединиться к заговору против босса. Интрига потерпела неудачу, и Роуленд выгнал заговорщиков вместе с Эллиоттом, которого назвал «Гарри Лаймом из Чипсайда». Эллиотт пришел в восторг от того, что его сравнили со зловещим персонажем Орсона Уэллса в фильме «Третий лишний» по роману Грэма Грина, и присвоил себе новую кличку. Позже он поступил в маклерскую фирму, но быстро понял, что «не способен вести этот образ жизни, не впадая в депрессию и скуку», и оставил работу во имя тайных и более причудливых интересов.

Эллиотт купил на паях скаковую лошадь и не пропускал ни одного забега в Аскоте. Он более-менее регулярно смотрел матчи по крикету и обустроил прекрасный винный погреб. Он увлекся графологией, псевдонаучным изучением почерка. Он открыл в себе «дар определять наличие подпочвенных вод, минералов и драгоценных камней», и его нередко видели с лозой в сельской местности под Лондоном: обнаружив нечто, он принимался энергично рыть колодцы. Он обратился в МИ-6 с планом отыскать нацистские сокровища, зарытые на территории римского монастыря. Еще он занялся трансцедентальной медитацией, которую считал духовной «альтернативой религиозной практике». Клоп Устинов время от времени появлялся в доме на Уилтон-стрит с горячими телячьими почками а la ligeoise[18] в шляпной коробке. Дочь Эллиотта Клаудия ушла из жизни трагически рано, но, как всегда, его плотно сомкнутая челюсть пресекала публичные проявления горя. Он проводил много времени в клубах, где им восхищались как рассказчиком непристойных анекдотов — такое разговорное прибежище для англичанина, не знающего что сказать либо не имеющего возможности сказать правду. Он уже не принадлежал к избранному кругу, но еще не покинул подпольный мир.

В начале восьмидесятых время от времени можно было заметить высокого худого мужчину в безукоризненной тройке, входящего в дом № 10 на Даунинг-стрит. Николас Эллиотт стал — никто не знает, каким образом — неофициальным помощником Маргарет Тэтчер по вопросам разведки. Детали разговоров за закрытыми дверями никогда толком не разглашались, Эллиотт же был слишком благоразумен, чтобы проговориться, но факт остается фактом — его политические антенны улавливали все сигналы: после распада Советского Союза он точно предсказал авторитарное правительство в России; он предвидел рост исламского фундаментализма, усугубление иранской агрессии, усиление экономического и политического влияния Китая. Тэтчер явно разделяла его точку зрения, что постимперская Британия «демонстрирует непозволительное отсутствие уверенности в себе». Костюм miinence grise[19] сидел на нем отменно.

По мере старения Эллиотта боль от предательства Филби постепенно отступала. В отличие от Энглтона, он не позволял призраку Кима себя терзать и разрушать. В том, что его надули, он предпочитал видеть не признак стыда, а знак отличия. Филби манипулировал его неизменной верностью, его приверженностью старому кодексу поведения как оружием против него — какое же в этом бесчестье? Однако он не переставал удивляться, как человек, получивший такое же воспитание и образование, которого он знал «так хорошо на протяжении стольких лет», мог избрать радикально другой путь. «Я, конечно, задумывался о мотивах, скрывающихся за предательством», — написал он. В старости он делал попытки понять «Филби-человека и пытался анализировать саму личность». Стоило ему задуматься о людских жизнях, загубленных Кимом Филби, как он вскипал. «На вид он был добряком, зато в душе наверняка холодным, расчетливым и жестоким, но эти качества он умело скрывал от друзей и коллег. Он, без сомнения, был высокого мнения о себе, прячась под маской фальшивой скромности, что только развивало его эгоцентризм». Филби — двуликий Янус, заключает Эллиотт, знавший лишь один, притворный лик, «фасад шизофренической личности, обладающей особым талантом обманывать».

Если одна половина Эллиотта презирала Филби, то другая оплакивала. Он вспоминал мелкие любезности со стороны Кима, его преданность делу, передававшуюся другим, его милые проказы. Он представлял себе «печальную жизнь изгнанника» в Москве, «шпиона на побегушках среди унылых людей в однообразной серой одежде», и испытывал нечто вроде жалости к человеку с редкими талантами, чья жизнь была «потрачена впустую ради бессмысленного дела», который «решил предать друзей, семью и страну ради идеалов, ныне повсеместно дискредитированных». Он грустил по той искре, что пробежала между ними в день их знакомства в сороковом году. «В нем было очарование, — неохотно признавался он с тоской. — Говорят, до сих пор сохранилось».

Вот и Филби в старости обращался мыслями к Эллиотту и пришел к твердому выводу, что его искусно подтолкнули к бегству из Бейрута: «Все было инсценировано так, чтобы я исчез». Эллиотт был мотивирован «желанием избавить СРС от очередного шпионского скандала в Лондоне» и дал ему «зеленый свет» в Москву.

В разгар «холодной войны» имя Филби использовалось пропагандой с обеих сторон. Советы доказывали, что в Москве он живет, по выражению одного из апологетов, «как в раю». В 1968 году с одобрения (и под редакцией) КГБ он опубликовал мемуары «Моя секретная война», смесь фактов и домыслов, истории и дезинформации, рисуя советскую разведку во всем блеске, а себя самого героем идеологической преданности. А политические противники на Западе настаивали на обратном: Филби, вечно пьяный, депрессивный и разочарованный, получил по заслугам за все свои предательства и слепую приверженность дьявольской доктрине. Американский президент Рональд Рейган высказался так: «Какими же бессонными должны быть ночи Кима Филби в Москве… с какой же пронзительностью он и ему подобные должны осознавать, что в конечном счете победа будет за теми, кого они предали». Одному бывшему офицеру МИ-5 даже было известно, что происходит в голове Филби, когда он засыпает: «Он погружен в неизбывную печаль, и ему снится домик в Сассексе с розовыми кустами перед крыльцом».

Правда находилась где-то посередине. Филби был глубоко несчастен в первые годы своего пребывания в советской России, которую Берджесс выразительно описал «как Глазго субботним вечером в викторианские времена». Роман с Мелиндой быстро сошел на нет, и она вернулась к Маклину, а затем и вовсе уехала из СССР. Филби напивался, часто в одиночку, и страдал от хронической бессонницы. Позже он признал, что жизнь сделалась для него «обременительной». В какой-то момент он даже хотел с ней расстаться, порезав себе вены. Но в семидесятом году он воспрял, после того как Джордж Блейк, друг-изгнанник, познакомил его с Руфиной Ивановной, русской польского происхождения, на двадцать лет его моложе, которая станет его четвертой женой. КГБ прислал им чайный сервиз китайского фарфора в качестве свадебного подарка. Висевшие в воздухе подозрения наконец рассеялись, и в 1977 году Филби прочел лекцию сотрудникам КГБ, в которой решительно утверждал, что секретный агент не должен «колоться» на допросе, ни при каких обстоятельствах не давать признательных показаний: «Любое признание — это передача информации врагу. И, следовательно, по определению, является дурным поступком». Наверняка среди его слушателей были такие, кому было известно, что сам Филби в шестьдесят третьем дал признательные показания Николасу Эллиотту. Но они тактично промолчали.

Последние годы его жизни проходили тихо, в домашнем уюте и добросовестных трудах. Руфина с переменным успехом пыталась отвадить его от алкоголя. Он выполнял для Советов разную работу, включая обучение новобранцев-особистов и мотивацию национальной хоккейной дружины — при том что, как однажды заметил Эллиотт, Филби был помешан на крикете и «не проявлял никакого интереса к другим видам спорта». Когда его наградили орденом Ленина, он сравнил это с посвящением в рыцари, «высшим знаком отличия». В свою очередь, он никогда не критиковал систему, которую поддерживал всю сознательную жизнь, не признавал истинной сути организации, в которой так долго служил, и не произнес ни одного слова рскаяния. В стиле официальной советской пропаганды он неизменно утверждал, что если и допускались какие-то практические ошибки, то виноваты в этом отдельные люди, а не коммунистические идеи.

Филби умер в московской больнице одиннадцатого мая 1988 года. Он был удостоен пышного прощания с почетным караулом из особистов и похоронен на Кунцевском кладбище, провожаемый высокими речами о «неустанной борьбе за дело мира и светлое будущее». В память о нем была выпущена почтовая марка. В 2011 году Служба внешней разведки РФ установила памятную доску с двумя профилями Кима Филби, обращенными друг к другу, — неожиданно точное напоминание о двуликом персонаже.

Эллиотт придумал свой план, как почтить память друга. Он рекомендовал МИ-6 посмертно наградить Филби орденом ОМГ, св. Майкла и св. Георга, шестым по престижности знаком отличия, присуждаемым мужчинам и женщинам, особо отличившимся на невоенном поприще за пределами Великобритании. Эллиотт также вызвался в придачу к награде написать некролог, содержащий одну фразу: «До сего момента мои уста были запечатаны, но сейчас я могу сказать, что более храброго человека, чем Филби, я не знал». Москва поймет намек: все это время Филби работал на своих, являясь не доблестным двойным агентом Советов, но героическим тройным агентом Британии, а он, Эллиотт, дергал за ниточки. Откровение, что Филби водил за нос КГБ, вызовет «переполох в тихом лубянском семействе», написал Эллиотт, и станет лучшим актом возмездия. Такая замечательная дразнилка за чужой счет, так как Филби уже ничего не сможет возразить. Предложение Эллиотта было отклонено. МИ-6 нового образца не питала склонности к шуткам.

В последние годы, размышляя о собственной жизни, Эллиотт находил ее «малопримечательной и, можно сказать, печально известной», зато необыкновенно потешной.

Он прошел через презрение, неурядицы и предательство ближайшего друга, но его всегда спасал неиссякаемый природный оптимизм. «По-моему, мне необыкновенно повезло, — написал он. — Я оглядываюсь на свою карьеру и не перестаю удивляться».

Эллиотт всегда носил с собой частичку Филби. Дорожил старым зонтом, купленным много лет назад, точной копией того, с каким ходил его ближайший друг и злейший враг. Эллиотт умер в 1994 году, оставив короткие воспоминания, по большей части непристойные рассказы под печальным, самоиздевательским заголовком «Не судите человека по его зонтику».

Забавно, что в полной мере оценить это название могли только два человека: Николас Эллиотт и Ким Филби.

Джон ле Карре

Послесловие

О, лучше я буду фальшивый некто, чем реальный никто.

Майк Тайсон, чемпион мира по боксу в супертяжелом весе

Николас Эллиотт из МИ-6 был самым очаровательным, остроумным, элегантным, учтивым и бесконечно занимательным агентом из всех, кого я знал. Задним числом он представляется еще и самым загадочным. Сегодня описать его внешность значит вызвать насмешки. Он был bon viveur[20] старой школы. Всегда в ладно скроенной темной тройке. Безукоризненные итонские манеры и радость от человеческого общения.

Худой как щепка, он, казалось, слегка парил над землей под вызывающим углом, с легкой улыбкой на губах и отставленной рукой, в которой стакан «мартини» или сигарета.

В жилетке, всегда заправленной внутрь, всем видом и манерой речи он напоминал светского денди П. Г. Вудхауса с той только разницей, что говорил он без обиняков, со знанием дела и вызывающе дерзко по отношению к авторитетам.

В период моей службы в МИ-6 мы с Эллиоттом разве что раскланивались. Когда я проходил вступительное собеседование, он сидел в комиссии по отбору. Я стал новобранцем, а он уже был среди грандов на пятом этаже, и его самый громкий шпионский подвиг — вербовку во время войны высокопоставленного офицера немецкого абвера в Стамбуле, которого он вместе с женой тайно вывез в Британию, — приводили нам, стажерам, в качестве примера, чего может добиться находчивый разведчик в полевых условиях.

И он оставался для меня блестящим, недостижимым образцом на протяжении всей моей службы. Весь такой элегантный, входил в главный офис, прочитывал лекцию, посещал оперативное совещание и, пропустив пару стаканчиков в баре для высшего состава, отбывал восвояси.

В тридцать три года, не принеся никакой пользы, я ушел из ведомства. Эллиотт же оставил службу в пятьдесят три, успев поучаствовать практически во всех крупных разведывательных операциях с начала Второй мировой войны. Спустя годы я столкнулся с ним на одной вечеринке.

После бурной карьеры в Сити Эллиотт, пусть и в светской манере, выглядел несколько потерянным. А еще его глубоко задел запрет нашей бывшей конторы на обнародование секретов, по которым, с его точки зрения, давно вышел срок давности. Он считал своим правом и даже долгом перед Историей рассказать правду. И вот тут, похоже, он рассчитывал на меня как на посредника или, если хотите, связного, который поможет должным образом донести его откровения до общества.

В первую очередь он желал со мной поговорить о своем друге, коллеге и заклятом враге Киме Филби.

И вот майским вечером 1986 года у меня дома в Хемпстеде, через двадцать три года после того, как он встретился с Филби в Бейруте и выслушал его частичное признание, Николас Эллиотт открыл мне свое сердце в нашем первом, но не последнем, как потом выяснилось, разговоре. Пусть не все сердце, но какую-то часть.

И скоро стало понятно, что он хочет меня вовлечь в свой мир, чтобы я удивился вместе с ним, разделил его изумление и разочарование по поводу огромности совершенного по отношению к нему предательства, по возможности прочувствовал или хотя бы представил, какого масштаба негодование и боль его вынуждают скрывать рафинированное воспитание и хорошие манеры — не говоря уже о Специальном секретном акте.

Иногда, пока он говорил, я что-то записывал в блокноте — он не возражал. Просматривая свои записи четвертьвековой давности — только за один присест двадцать восемь страничек от руки, на выцветшей бумаге, с проржавевшей скрепкой в углу, — я испытываю приятное чувство от того, что практически нет никаких вычеркиваний.

Подумывал ли я о будущем романе на основе отношений между Филби и Эллиоттом? Вряд ли. Я уже отработал эту тему в книге «Шпион, выйди вон!». Может, о театре? Пьеса на двоих, Ник и Ким, двадцать лет взаимного расположения — осмелюсь это назвать почти любовью — и грандиозного, безжалостного предательства? Если это входило в мои тайные планы, то Эллиотт их пресек на корню. «Давайте не будем даже думать о пьесе», — написал он мне твердо в 1991-м. И с тех пор я старался об этом не думать.

Как и Филби, Эллиотт, сколько бы ни выпил, никогда не позволял себе сказать лишнее — разве что с тем же Кимом. Как и Филби, он был записным остряком, всегда на шаг впереди тебя, бесшабашный, похабный и чертовски смешной. Однако я, кажется, ни разу не усомнился в том, что все его откровения — не более чем прикрытие, самооправдания уязвленного старого шпиона.

Но если Филби придумывал свои истории, чтобы обмануть противника, то Эллиотт обманывал себя. И, как верно заметил Бен Макинтайр, со временем его рассказы стали повторяться в разных, подчас взаимоисключающих версиях, одна из которых и была поведана мне.

В своих обращенных ко мне монологах — по большей части таковыми они являлись — Эллиотт всячески демонстрировал, как он под руководством Дика Уайта пытался выудить из Филби «правду» на протяжении десяти лет до дня их прямой конфронтации в Бейруте. Но не всю правду, избави бог! Всю правду Уайт и Эллиотт боялись себе представить даже в страшном сне.

Речь шла о полуправде, такой удобоваримой версии: а именно, со слов Эллиотта, мол, во время войны, что еще как-то можно понять, Ким дал слабину в отношении нашего милого русского союзника и время от времени подбрасывал ему кое-какую информацию; если же Филби решится облегчить душу и все расскажет, мы вздохнем спокойно, а он продолжит заниматься тем, что у него лучше всего получается: играть с русскими в свою игру.

Увы, расследование Макинтайра неопровержимо доказывает, что не было никакой игры в кошки-мышки; когда подозрения начали сгущаться, закадычные друзья, вместо того чтобы столкнуться лбами, пошли дальше плечом к плечу. Сколько загульных вечеринок провели они вместе! В те дни в МИ-6 алкоголь был настолько важной частью культуры, что непьющий выглядел бы подрывником, если не хуже.

Что до утверждений, будто все эти годы он нащупывал бреши в броне своего друга… Пожалуй, Эллиотт в это верил — и, само собой, делал все, чтобы ему поверил я, — ибо в том мире, где они так долго прожили вместе, человек, не верящий в «легенду», считается с оперативной точки зрения человеком конченым.

«Обаяшка, любивший ошарашить. Я знал Филби как облупленного и, конечно, всю семью. Они были мне очень дороги. Никто не умел так возмущаться. Я его допрашивал, а он все это время налегал на скотч, так что под конец мне приходилось буквально впихивать его в такси и отправлять домой. Давал водителю пять фунтов, чтобы тот отволок его наверх. Однажды привез его на вечеринку. Он там всех очаровал и вдруг заговорил о сиськах хозяйки дома. Мол, ни у кого в конторе нет такой груди. Совершенно непристойная шутка. Нашел где обсуждать хозяйские сиськи. Но такой уж он был. Любил оконфузить. Я знал его отца. Он у меня ужинал в Бейруте, а ночью помер. Занятный тип. Все болтал про свои отношения с Ибн-Саудом. Элеанор, третья жена Филби, его обожала. Старик флиртанул с чьей-то супругой и ушел. A через несколько часов его не стало. Его последние слова были: „Господи, как скучно“».

Я заметил, что в отсутствие жены Эллиотт называл Филби исключительно по фамилии. Только при ней он становился Кимом.

«Мои допросы Филби имели предысторию. Тот, что в Бейруте, всего лишь завершающий. У нас были два источника. Один — хороший перебежчик. Второй — так сказать, образ матери. О ней мне рассказал наш психиатр. Он лечил Эйлин, вторую жену Филби. И вот он мне звонит и говорит: „Она освободила меня от клятвы Гиппократа. Нам надо поговорить“. Мы увиделись, и он мне сообщил, что Филби гомосексуалист. Да, он волочился за женщинами, и, как говорила Эйлин, которую я хорошо знал, он любил секс и был неплох в постели, но все это не важно. Он оставался гомосексуалистом, это был синдром, и психиатр, не имея никаких доказательств, был также уверен в том, что он человек с двойным дном. Работает на русских или еще что-то такое. Точно сказать не мог, но был уверен. Это он мне посоветовал искать образ матери. Так и сказал: где-то должен отыскаться образ матери. Вот ею и оказалась Соломон. [Флора Соломон познакомила Филби с Эйлин в 1939 году.] Еврейка. Она работала в „Марксе и Спенсере“, что-то там закупала. Она разозлилась на Филби из-за еврейских дел. Филби тогда работал на полковника Тига, нашего шефа разведки в Иерусалиме, а Тиг был антисемитом, вот она и завелась. Короче, она нам кое-что про него порассказала. К тому времени этим занималась Пятерка (МИ-5), я им и сообщил: отработайте образ матери, эту Соломон. Но они не послушали, бюрократы до мозга костей».

«По поводу Филби все отшучивались. Синклер и Мензис [бывшие шефы МИ-6] не желали слышать никакого компромата на него».

«И вот приходит шифровка о том, что у нас появились доказательства, тогда я посылаю ответную шифровку Уайту: я должен лететь, чтобы его разоблачить. Это слишком долго тянулось, я должен был все из него вытянуть — ради семьи. Что я чувствовал? Вообще-то я не склонен к эмоциям, но я был привязан к его женщинам и детям, и мне всегда казалось, что Филби и сам хотел бы облегчить душу, чтобы успокоиться и наслаждаться крикетом, который он так любил. Он знал все про ставки, от и до. Он был готов рассуждать о крикете до третьих петухов. Короче, Дик Уайт дал мне добро. Поезжай. Я прилетел в Бейрут, мы встретились, и я ему сказал: если ты человек умный, каковым я тебя считаю, то хотя бы ради семьи ты выложишь все как на духу, потому что игра окончена. Прижать его в суде мы бы все равно не смогли, он бы все отрицал. Между нами, сделка была проще некуда. Он должен был облегчить душу, тем более что ему самому, по-моему, этого хотелось, если он меня не обманул, но он должен был рассказать нам всё касательно нанесенного ущерба. Это было главное условие. Без купюр. О чем, например, могли спрашивать его в КГБ: „На кого из сотрудников вашей конторы, потенциально готовых работать с нами, мы можем выходить напрямую, без вас?“ Он мог назвать конкретных людей. Нам это надо было знать. И что еще он им передавал. На этом мы стояли твердо».

Далее в моих записях следует прямой диалог:

Я: «А если бы он отказался сотрудничать, какие бы санкции последовали»?

Эллиотт: «Вы о чем, старина?»

«О санкциях, Ник. Чем вы могли ему пригрозить? Например, насильно отправить самолетом в Лондон?»

«Никому он там был не нужен, старина».

«А как насчет крайних мер… уж извините… вы могли его ликвидировать?»

«Дорогой. Он же наш».

«Что ж тогда вы могли предпринять?»

«Я ему сказал: в противном случае — полная изоляция. Ни одно посольство, ни одно консульство, ни одна дипломатическая миссия на всем Ближнем Востоке не подпустит его на пушечный выстрел. От него отвернутся люди бизнеса, на его журналистской карьере можно будет поставить крест. Он станет прокаженным. Его жизнь закончится. Мне даже в голову не могло прийти, что он намылится в Москву. Он совершил ошибку в прошлом и, чтобы с этим покончить, он во всем сознается. И мы все забудем. А как же семья, Элеанор?»

Я упомянул не столь привилегированных предателей: зла совершили меньше, чем Филби, но схлопотали большие сроки.

«Ну да, Вассалл — но он же не был птицей такого высокого полета, верно?» [Джон Уильям Вассалл, гомосексуалист, сын англиканского священника, секретарь морского атташе при британском посольстве в Москве, был приговорен к восемнадцати годам тюрьмы за шпионскую деятельность в пользу КГБ.]

«Это был наш первый разговор, мы договорились снова встретиться в четыре, и он пришел в четыре с чистосердечным признанием, восемь или девять машинописных страниц убористым шрифтом — нанесенный ущерб, вся история, куча подробностей. Потом он мне говорит: „Сделай одолжение. Элеанор в курсе, что ты в городе. Обо мне она ничего не знает. Но если ты не зайдешь выпить, она почует неладное“. Я говорю: „Ладно, ради Элеанор я зайду и с тобой выпью“. Но сначала я должен был зашифровать текст и отправить его Дику Уайту, что я и сделал. Когда я к ним пришел, он валялся на полу. Наклюкался. Мы отнесли его в постель. Элеанор держала за плечи, я за ноги. Пьяный, он всегда молчал. Ни разу от него не слышал ни одного слова. Тут я ей и говорю: „Знаешь, из-за чего все это?“ — „Нет“, — отвечает. „Он, блин, русский шпион“. Он меня предупреждал, что она его не раскусила, и это была правда. В общем, я отправился в Лондон и оставил его на Питера Ланна, чтобы тот продолжал допрос. Дик Уайт вел дело очень хорошо, но ни слова не сказал американцам. Мне пришлось срочно лететь в Вашингтон и все им рассказывать. Бедняга Джим Энглтон. Будучи шефом конторы в Вашингтоне, он так плясал вокруг Филби, а узнав правду — то есть когда я все сказал, — ну вроде как развернулся на сто восемьдесят. Мы с ним ужинали несколько дней назад».

«Есть у меня теория, что когда-нибудь КГБ опубликует продолжение автобиографии Филби. Первая книга оборвалась на 1947 годе. Я думаю, у них в запертом шкафчике должна лежать еще одна. Наверняка в числе прочего Филби посоветовал им навести глянец на своих головорезов. Приодеть, надушить. Сделать утонченнее. Сегодня они выглядят совершенно иначе. Сметливые как черти, гладенькие, первоклассные ребята. Это работа Филби, зуб даю. Нет, у нас даже в мыслях не было его убивать. Но он меня перехитрил. Я полагал, что он хочет сохранить статус-кво».

«Согласитесь, оглядываясь назад на все, чем мы занимались… согласитесь… сколько было смеха, как же мы ржали… в этом было столько любительщины. Все эти проходы в горах Кавказа, агенты туда-сюда… сплошная любительщина. Конечно, он сдал Волкова, и они его убили. Так что когда Филби написал мне из Москвы и предложил с ним встретиться в Берлине или Хельсинки и ничего не говорить ни Элизабет, ни Дику Уайту, я ему ответил: „Положи от меня цветы на могилу Волкова“. По-моему, неплохо.

Вообще, за кого он меня принимал… ничего им не говорить! Первым делом я рассказал Элизабет и сразу после этого Дику Уайту. У меня был ужин с Гейленом [Рейнхард Гейлен, в то время шеф BND, западногерманской секретной службы] … вы его знали?.. Домой я вернулся поздно, а на коврике под дверью лежит простой конверт, надписанный „Нику“. Кто-то подбросил. „Если можешь приехать, пришли мне открытку: с колонной Нельсона, если в Хельсинки, с гвардейцами на лошадях, если в Берлине“, черт знает что. За кого он меня принимал? Очередная албанская операция? Очень может быть, что они тоже на его совести. Кстати, в России у нас тогда были свои люди что надо. И куда они все подевались? Захотел со мной встретиться, одиноко ему стало! Еще бы не одиноко. Не надо было уезжать. Он меня обдурил. Я про него написал. „Шервуд пресс“. Все большие издательства хотели, чтобы я рассказал о допросах, но я отказался. Это скорее для коллег-новобранцев… мемуары. Про контору писать нельзя. А допрос — это искусство. Вы же понимаете. Они продолжались на протяжении долгого времени. Так на чем я остановился?»

Случалось, Эллиотт вспоминал другие истории, с которыми он был связан. Самая нашумевшая — история Олега Пеньковского, полковника ГРУ, передавшего Западу важные оборонные секреты Советов в преддверии кубинского кризиса. Эллиотта бесила книжка, состряпанная ЦРУ, образчик пропаганды периода «холодной войны» — «Дело Пеньковского».

«Кошмарная вещь. Сделали из него святого или героя. А его просто не оценили, и он затаил обиду. Американцы дали ему от ворот поворот, но Шерги [Гарольд Шерголд, руководитель операций МИ-6 в восточном блоке] оценил его по достоинству. У Шерги был нюх. У нас с ним не было ничего общего, но мы отлично ладили. Les extrmes se touchent[21]. Я отвечал за работу оперативников, а Шерги был вторым номером. Отлично действовал в поле, с обостренным чутьем, практически не ошибался. И Филби он раскусил очень быстро. Шерголд пригляделся к Пеньковскому и решил: подойдет, и мы его взяли. В шпионском деле поверить в человека — тут нужна смелость. Любой дурак может сказать: „Что-то я не доверяю этому парню. С одной стороны… с другой стороны…“ Нужно быть не робкого десятка, чтобы при виде перебежчика сказать: „Я ему верю“. Шерги сказал, и мы стали с ним работать. Женщины. В Париже мы подсунули Пеньковскому проституток, а он жалуется, что дело не идет: один раз за ночь, от силы. Пришлось послать нашего врача, и тот ему сделал укол в задницу, чтобы у него стоял. У нас стоял дикий хохот, вот для чего стоит жить. Да уж, весело было. Ну как можно было сделать из Пеньковского героя? Хотя вообще-то предательство требует смелости. Это и к Филби относится. Смелый. Шерги однажды подал рапорт об увольнении. Темпераментный был, не то слово. Прихожу, а на моем столе лежит рапорт. „Ввиду того что Дик Уайт, — он, естественно, написал „начальник секретной службы“, — передал информацию американцам без моего согласия и, таким образом, поставил под удар моего агента, осведомленного о государственной тайне, я желаю уйти в отставку и тем самым подать пример всем коллегам“ — что-то в этом роде. Уайт принес извинения, и Шерги забрал свой рапорт. Но сначала мне пришлось его уговаривать. Непростая задача. Темпераментный был парень. Но отличный оперативник. И с Пеньковским угадал. Артист.»

Эллиотт о сэре Клоде Дэнси, также известном как полковник Z, заместителе шефа МИ-6 во время Второй мировой войны:

«Полное ничтожество. К тому же дурак. Причем жесткий и грубый. Писал кошмарные докладные. Вел настоящие войны. Страшное дело. После войны, когда я стал шефом разведки в Берне, мне досталась его агентура. У него были связи с бизнесом на самом верху. Очень приличные. Он умел использовать бизнесменов в своих целях. Тут он был хорош».

O сэре Джордже Янге, заме Дика Уайта в период «холодной войны»:

«Не без изъянов. Блестящий, грубоватый, все решал один. Закончив службу, устроился в банк „Амбро“. Я их потом спрашивал: как вы ладили с Джорджем? Кто был главнее? Отвечали: да вроде на равных. С его помощью им перепали денежки шаха, зато он столько всего напутал, что они понесли почти такие же убытки».

O профессоре Хью Тревор-Роупере, историке, сотруднике СРС во время войны:

«Блестящий ученый и все такое, но размазня никчемная. И вообще с гнильцой. Вот была умора, когда он вцепился в „дневники“ Гитлера. Вся контора знала, что это липа, но Хью принял их за чистую монету. Ну как Гитлер мог такое написать? Я б с таким в разведку не пошел. Когда я был главой отделения на Кипре, сказал охраннику, если появится капитан Тревор-Роупер, пусть засадит штык ему в задницу. Когда тот появился, охранник передал ему мои слова. У Хью вытянулось лицо. Во смеху-то было. Чем мне нравилась работа в конторе. Ржали до слез».

О проститутке для потенциального агента СРС с Ближнего Востока:

«Он остановился в отеле „Сент-Эрмин“. Она заартачилась. Рукой подать до Палаты общин. „Мой отец — член парламента“. Четвертого июня взяла отгул, чтобы забрать племянника из Итона. „Может, нам пригласить кого-то другого?“, — спрашиваю. Настроена решительно. „У меня только один вопрос: сколько?“»

О Грэме Грине:

«Мы познакомились в Сьерра-Леоне во время войны. Грин ждал меня в гавани. „Из Франции письма привезли?“ — закричал, едва меня увидев. Он был помешан на евнухах. Читая шифровальную книгу, он обнаружил, что они у нас проходят под специальным кодом. Вероятно, еще с тех пор, когда мы использовали евнухов в гаремах в качестве агентов. Ему не терпелось отправить шифровку с упоминанием евнуха. И однажды он придумал. Главный офис хотел его послать куда-то на конференцию. Кажется, в Кейптаун. Завершить какую-то операцию. Хотя нет, он такими делами не занимался. Одним словом, он ответил шифровкой: „Я, как и евнух, не смогу кончить“.»

Воспоминание о военной жизни в Турции под дипломатическим прикрытием:

«Обед у посла. Разгар войны. Жена посла вскрикивает по поводу того, что я порезал голову. „Голову?!“ — „Сырную, — объясняю я ей. — Камердинер принес мне чертову головку сыра“. — „И вы ее порезали“, — кивает в ответ. Где они, черт побери, ее раздобыли? В разгар гребаной войны. Чеддер. А кстати, камердинер этот, Цицерон, был тем самым человеком, который продал все наши секреты абверу. Перед высадкой союзных войск в Нормандии. Многих он тогда заложил. Но гунны ему не поверили. Обычная история. Скептики.»

Я рассказываю Эллиотту, как в мою бытность сотрудником МИ-5, когда вышел роман Грэма Грина «Наш человек в Гаване», юрист конторы хотел засудить автора, ссылаясь на Официальный секретный акт о разглашении контактов между шефом разведки и резидентом.

«Да, и он чуть не поплатился. И поделом бы ему было».

А за что? Но вслух я не задал этого вопроса.

И, пожалуй, самое памятное — воспоминание Эллиотта о диалоге, реальном или выдуманном, когда он только начал прощупывать Филби и заговорил о кембриджских деньках:

— Похоже, они подозревают, что ты не совсем чист.

— Это почему же?

— Ну, ранние увлечения, круг знакомых…

— Например?

— Интересная компания, если разобраться. Типично университетская среда. Леваки в одном флаконе. Этакие апостолы, а?

В восемьдесят седьмом, за два года до падения Берлинской стены, я приезжал в Москву. На приеме, устроенном Союзом советских писателей, Генрих Боровик, журналист по совместительству со связями в КГБ, пригласил меня к себе домой, чтобы познакомить со своим старым другом и поклонником моего творчества. Когда я поинтересовался, ктоон, выяснилось, что речь идет о Киме Филби. Сегодня у меня есть авторитетное подтверждение, что Филби знал о своей скорой смерти и надеялся на сотрудничество со мной в написании второго тома своих мемуаров.

Я отказался от встречи, чему Эллиотт порадовался. По крайней мере, так мне показалось. Хотя, возможно, втайне он желал услышать от меня новости о своем старом друге.

Благодарности

Я благодарен всем тем, кто меня направлял, ободрял и привечал во время написания этой книги, а также обеспечивал доступ к документам, фотографиям и собственным мемуарам. Я особенно благодарен семьям и наследникам участников этой истории, остающейся для многих горькой главой из прошлого. Эта книга не состоялась бы без великодушной помощи Марка и Дэвида Эллиотта, сына и внука Николаса Эллиотта, неиссякаемого источника поддержки и практического содействия. Мне также повезло познакомиться с Элизабет Эллиотт, вдовой Николаса, за несколько недель до ее смерти в 2012 году. Нижеследующий список неполон, так как многие из тех, кто мне очень помог, ожидаемо пожелали, по профессиональным соображениям, остаться анонимами; вы знаете, какую роль вы сыграли и сколь я вам благодарен.

В первую очередь, я бы хотел поблагодарить следующих лиц: Натана Адамса, Кристофера Эндрю, Дика Бистона, покойного Рика Бистона, Пола Беллшема, Кита Блэкмора, Тома Боуэра, Роджера Бойеса, Алекса Брумана-Уайта, Кэролайн Бруман-Уайт, Энтони Кавендиша, Розанн Колчестер, Гордона Корера, Дэвида Корнуэлла, Джейн Корнуэлл, Лео Дарроша, Наташу Фейруэзер, Фрэнсис Гибб, Олега Гордиевского, Питера Гринхалга, Барбару Хонигманн, Уильяма Худа, Алистера Хорна, Кита Джеффри, Марджи Кинмонт, Джереми Льюиса, Петера Лайнхена, Роберта Маккрама, Филипа Марсдена, Ника Мейса, Томми Нортона, Джона Джулиуса Норвича, Майкла Пакенхема, Роланда Филипса, Гарри Чапмена Пинчера, Гидеона Рачмена, Фелисити Рубинстайн, Дженни Расселл, архив Джона Смедли, Ксана Смайли, Вольфганга Сушицки, Энтони Тейта, Руперта Уолтерса, Найджела Уэста, Дамиана Уитворта.

Я признателен Роберту Хэндсу, Питеру Мартленду, Ричарду Олдричу и Хейдену Пику за то, что прочли рукопись и избавили меня от множества зазорных ошибок; те, что остались, исключительно на моей совести. Скажу лишний раз, Джо Карлилл совершила чудеса при поиске фотографий. Я получил много радости и большую пользу от сотрудничества с Би-би-си: Дженис Хэдлоу, Мартин Дэвидсон, Доминик Кроссли Холланд, Фрэнсис Уотли, Том Маккарти, Бен Райдер, Луис Колфилд, Адам Скоурфилд, Дина Роджерс, Джезз Моунтер и Джейн Чан. От моих коллег и друзей в «Таймс» я тоже получил помощь и полезные советы. Щедрая стипендия колледжа Сент-Джонс в Кембридже позволила мне закончить книгу в идеальных условиях университетского городка.

Публиковаться в «Блумсбери» — удовольствие и привилегия. Мои благодарности Кэти Джонсон и Анне Смит за их высокий профессионализм и терпение, а также Майклу Фишвику, моему дорогому другу и издателю. Эд Виктор, как опытный капитан, в очередной раз привел в порт назначения большой и сложный проект.

Моя семья заслуживает похвал и нежных чувств за то, что вытерпела еще один всепоглощающий шпионский проект, не выставив меня за дверь. Кейт — вся моя любовь.

Примечания

Цитаты с пометкой KV отсылают читателей к файлам Секретной службы, PREM — к документам кабинета премьер-министра, а FO — к материалам Форин-офиса, все они находятся в национальных архивах (TNA) в городке Кью неподалеку от Лондона.

Эпиграфы

«Так на общем английском сленге называют сотрудников»: spymuseum.org/education-programs/spyresources/language-of-espionage.

«Если бы пришлось выбирать»: The Nation, 16 July 1938

Глава 1. Начинающий шпион