Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби Макинтайр Бен

Глава 14

Наш человек в Бейруте

Возвращение Кима Филби в британскую разведку показало, что «клуб старых друзей» функционирует без сучка и без задоринки: одному шепнули на ухо, другому кивнули, с третьим пропустили по стаканчику — и колесо завертелось.

Николас Эллиотт последовательно просвещал журналистов и поддерживал близкие отношения с несколькими крупными издателями. В доме Уайта, где он устраивал регулярные ужины, Эллиотт знакомил журналистов-ветеранов с шефом. Ян Флеминг, его боевой товарищ по морской разведке, стал зарубежным уполномоченным медиа-холдинга «Кемсли», куда входила газета «Санди таймс». «В те времена СРС поддерживала тесную связь с полезными людьми, — впоследствии вспоминал Эллиотт. — А Ян был весьма полезен: у него имелись важные контакты в разных точках, и он периодически получал ценную информацию. Я к нему обращался, когда мне нужен был кто-то в Лондоне и, гораздо реже, в других местах». Флеминг с готовностью «смазывал колеса» британской разведки. «Кемсли-пресс» давала добро многим своим зарубежным корреспондентам на сотрудничество с МИ-6 и даже брала оперативников на работу в качестве иностранных корреспондентов. Другим полезным журналистом был Дэвид Астор, издатель газеты «Обсервер». Позже Астор попытался как-то затушевать свои связи с британской разведкой, но за ними с Эллиоттом тянулся длинный шлейф отношений: сначала Итон, а в тридцать девятом году Гаага, где Астор, по словам его кузины, актрисы Джойс Гренфелл, «имел дела с секретной службой», как раз когда там работал Эллиотт.

Летом пятьдесят шестого Эллиотт попросил Астора об одолжении: не возьмет ли он Филби внештатным корреспондентом в Бейруте? Издатель с радостью пошел навстречу. С усугублением Суэцкого кризиса журналистская братия толпой повалила на Ближний Восток. У Филби был опыт репортерской работы, и он когда-то уже писал для «Обсервера». Через отца, жившего сейчас в ливанской столице, он получил бы доступ к местной элите. Астор связался с Дональдом Тирманом, издателем «Экономиста», которому нужен был стрингер в Бейруте, и они ударили по рукам: «Обсервер» и «Экономист» будут вместе пользоваться услугами Филби и платить ему 3000 фунтов в год, а также покрывать его дорожные и прочие расходы. Одновременно Эллиотт договорился о том, что Филби возобновит работу в МИ-6, но уже не как офицер, а как агент, собирающий информацию для британской разведки в одном из самых чувствительных регионов мира. Он будет получать предварительный гонорар через Годфри «Пола» Полсона, шефа бейрутского отделения МИ-6 и близкого друга Ника Эллиотта, некогда работавшего в Вестминстере вместе с Филби. Эллиотт утверждал, что Филби «был восстановлен в правах из соображений элементарной справедливости», а также потому, что он принесет пользу с его большим опытом в закулисной игре. «Страна много потеряла бы без Филби с его способностями». Впоследствии Астор станет неубедительно доказывать, будто понятия не имел, что Филби, готовя материалы для газеты, одновременно работал на МИ-6. Серая зона между тайным и явным была для Эллиотта естественной средой обитания. Джордж Кеннеди Янг, в то время шеф ближневосточных операций, сделку одобрил. «Все переговоры вел Ник, — позже объяснил Янг. — А я просто дал добро».

Филби принял двойное предложение без колебаний. Эта сделка устраивала всех: «Обсервер» и «Экономист» получили опытного репортера с хорошими связями на месте; МИ-6 — бывалого агента в неустойчивом регионе, причем агента с журналистским прикрытием, что даст ему свободу перемещений; Эллиотт помог другу снова сесть в седло; ну а Филби получил неплохие деньги и возможность начать новую жизнь в солнечном Бейруте.

Дик Уайт, возглавивший МИ-6, вовсю вел охоту на Третьего, но при этом не воспрепятствовал возвращению Филби в разведку. В тот момент у него, скорее всего, не было никаких подозрений. После публичного заявления Макмиллана дело против Филби положили под сукно, и, по словам биографа Уайта, ни у кого «не было желания бередить старые раны». Будучи убежденным в его вине и «раздосадованный тем, что Эллиотт проявил себя одним из самых стойких приверженцев Филби», Уайт, по свидетельству очевидцев, «не выказал никаких эмоций», когда речь зашла о возвращении опального сотрудника. Хотя возможен и такой вариант: Эллиотт предпочел умолчать о том, что Филби вновь зачислен в штат. Старшие офицеры МИ-6 пользовались значительной свободой и в отдаленных точках вели дела практически бесконтрольно. А офицеры в Бейруте полагали, что новый шеф в Лондоне «знать не знает» про их дела, «а если б узнал, то пришел бы в ужас». Некоторые историки высказывали предположения, что Уайт, посылая Филби в Бейрут, заманивал его в ловушку с тонким расчетом, что тот установит контакты с советской разведкой. Но скорее Уайт просто не знал (а возможно, и не желал знать) всех подробностей, а Эллиотт не хотел его в них посвящать. Возвращение Филби из небытия было делом рук одного человека. Как пишет Филип Найтли, «именно Николас Эллиотт, старый приятель и самый ярый защитник [Филби] в СРС, дал ему шанс вернуться в клуб».

И снова жизни Эллиотта и Филби пошли параллельными курсами: второй отправился на Ближний Восток, в то время как первый занял пост нового шефа МИ-6 в Вене. Обычно такой восторженный, на этот раз Эллиотт не высказывал особого энтузиазма по поводу своего назначения. Вена, писал он, «встречает вас суррогатом веселья и запахом коррупции». Город показался ему немодным и скучным, с ограниченными возможностями для разведчика высокого класса. Его бывший школьный дружок Питер Ланн, которого он сменил на этом посту, передал ему в наследство прекрасные апартаменты с видом на дворец Бельведер, достаточно просторные с учетом растущей семьи. А еще он ему оставил взбалмошную повариху-словенку Ирэну и красный «вулзли» (единственную в городе, а потому слишком заметную машину для секретного агента). Он катался на лыжах по выходным, вышучивал занудных местных коллег и организовывал шпионскую сеть. Но Австрия наводила на него тоску. «Венский климат не способствует всплеску энергии», — писал он.

Бейрутская миссия Филби оказалась последней каплей для его брака. Эйлин и без того «преследовали мысли о том, что Ким заклятый изменник родины», она пережила сильный стресс, пока он не был публично оправдан, сейчас же, когда она узнала, что муж покидает страну, у нее начался запой, из которого она уже не смогла выйти. Вопрос о том, чтобы последовать всей семьей за ним в Бейрут, просто не возникал, она не пыталась его остановить, а хоть бы и попыталась, это все равно бы ничего не изменило. Встревоженный столь стремительным распадом личности, психиатр даже ненадолго поместил ее в психолечебницу. Пока дети находились в пансионе, Эйлин затворилась в мрачном доме в Кроуборо, который, по словам Флоры Соломон, «она как-то поддерживала в надежде на примирение со своим заблудшим Кимом». Филби пообещал Эйлин оплачивать счета и отбыл.

Бейрут был наполнен экзотикой, напряжением и опасностью, а расовой, религиозной и политической мешанине еще большую лихорадочность придавали поднимающаяся волна арабского национализма и обостренные конфликты «холодной войны». В пятьдесят шестом году здесь была плодородная почва для журналистской деятельности, а для шпионской особенно. «Ливан был единственной арабской страной без цензуры и с хорошими средствами связи, — писал газетный репортер Ричард Бистон, приехавший в город незадолго до Филби. — Поэтому Бейрут неизбежно сделался столицей прослушки, а отель „Сент-Джордж“ с тамошним баром — его эпицентром, таким восточным базаром, где могли обмениваться информацией дипломаты, политики, журналисты и шпионы». Филби прилетел в бейрутский аэропорт в августе и сразу же отправился в бар отеля «Сент-Джордж».

Бейрут жил в напряженном режиме. В 1956 году ближневосточная политика была такой же запутанной и быстро меняющейся, как и сегодня. Но, как Филби хорошо знал еще со времен работы корреспондентом в раздираемой гражданской войной Испании, нет для шпиона лучшего прикрытия, чем профессия журналиста, позволяющая задавать собеседникам прямые, грубоватые и дерзкие вопросы на самые деликатные темы, не рискуя вызвать у них подозрения. Интересный сюжет для читателей «Обсервера», если копнуть поглубже, затем уходил в британскую разведку. Филби принялся обрабатывать политиков, армейских офицеров, дипломатов и коллег-репортеров, которые могли стать полезными источниками по журналистской части или по шпионской, а еще лучше вместе. Граница между двумя занятиями была размыта для него с первого дня. Сначала он поселился в окрестностях Бейрута, в доме, который Филби-старший снял, после того как подвергся остракизму за критику преемника Ибн-Сауда. А когда Джон Филби вернулся в Саудовскую Аравию, наш герой снял квартиру в мусульманском квартале города. Ричард Бистон, встретившийся с Филби вскоре после его приезда в ливанскую столицу, высказался о нем так: «Он был типичный англичанин, расслабленный, учтивый, забавный — и все это, в сочетании с несколько болезненным заиканием, делало его неотразимым для женщин. Он бы очаровал даже птичек на деревьях». Но под маской добродушия Бистон разглядел душевное сиротство. «Он производил впечатление довольно одинокого, потрепанного жизнью человека». Впрочем, одиноким он оставался недолго.

Сорокадвухлетняя Элеанор Брюэр, в прошлом архитектор и начинающий скульптор, а также работница Красного Креста из Сиэтла, была женой Сэма Поупа Брюэра, корреспондента «Нью-Йорк таймс» в Бейруте. Высокая и стройная, приятная в общении, заводная. С будущим мужем она познакомилась во время войны, в Стамбуле, откуда он писал репортажи в газету, а она там работала в отделе военной информации. Николас Эллиотт знавал их в те годы как одну из ярких пар в стамбульской тусовке. Но к пятьдесят шестому году Элеанор уже была несчастна в браке и откровенно скучала. Бистон вспоминал о ней, как о «поджарой, пьющей американке, жесткой и себе на уме. Но под этой внешней оболочкой скрывалась романтичная и политически наивная женщина». Как большинство людей, объявляющих себя свободными, она была рабой условностей.

Сэм Брюэр познакомился с Филби, когда оба освещали гражданскую войну в Испании, и сейчас, узнав о приезде в Бейрут бывшего коллеги, он поспешил пригласить его к себе в дом. А в начале сентября, уезжая в длительную командировку, Брюэр велел жене приглядывать за Филби. «Если я увижу Кима, я должна была знакомить его с друзьями и оказывать ему всяческую помощь», — вспоминала она позже. Но ее гостеприимство оказалось куда теплее, чем это виделось ее супругу.

Двенадцатого сентября 1956 года Элеанор Брюэр выпивала с друзьями в баре отеля «Сент-Джордж», когда кто-то показал пальцем на Кима Филби. Она передала через официанта приглашение присоединиться к их компании.

В Киме Филби меня сразу тронуло его одиночество. На фоне общительных журналистов он отличался несколько старомодной замкнутостью. Ему тогда было сорок четыре года. Среднего роста, очень худой, с красиво выписанными чертами лица. Небесно-синие глаза… У него был такой дар доверительного общения, что я сразу заговорила с ним совершенно свободно. На меня сильное впечатление произвели его безукоризненные манеры. Мы взяли его под свое крыло, и он быстро сделался нашим близким другом.

Рождество Филби встречал у Брюэров. Сэму Брюэру нравилось обсуждать с Филби ближневосточную политику; Филби нравилось спать с его женой. Любовники тайно встречались в маленьком кафе, который они между собой называли «Трясущийся пол», а поводом для этого названия, скорее всего, послужили объемы поглощаемого спиртного. Они устраивали пикники на холмах, курили бурлящие кальяны в арабских кофейнях и обменивались наспех нацарапанными, в подростковом стиле, любовными записочками. «Ким был замечательным компаньоном, — впоследствии написала Элеанор. — Я в жизни не встречала более доброго и интересного человека». Элеанор увлеклась не на шутку и винила мужа в распаде их брака. Сэм интересуется только политикой, жаловалась она, и постоянно критикует все, что я готовлю: «Мои суфле всегда не такие, как надо». Как и в другой своей жизни, Филби получал наслаждение от уловок, тайных посланий и встреч украдкой, его возбуждала жизнь, построенная на обмане. Закрутив подпольный любовный роман, Филби осторожно проверял, нет ли признаков слежки. Никто за ним не следил.

Репортажи Филби из Бейрута были добротными, хоть и без особого блеска. Если ему казалось, что тема заказанного материала излишне легкомысленная, — например, арабские девушки-рабыни, — то он писал под псевдонимом Чарльз Гарнер. Даже в журналистике он вел двойную жизнь. Филби сразу начал собирать информацию для своих кураторов в МИ-6. Он «прекрасно понимал их требования». На раннем этапе его разведывательная работа в Ливане сводилась к неформальным разговорам с арабскими политиками, после чего он «сообщал британскому правительству, о чем они думают на самом деле». Начальство явно было им довольно: спустя год в Бейрут прилетел шеф ближневосточного отдела МИ-6 и пригласил его на ланч в дорогой ресторан с видом на море, где сказал, что его статус подтвержден, а сумма предварительного гонорара повышена. «Стремясь быть на хорошем счету», Филби снова включился в работу на МИ-6 «с повышенной ответственностью», при этом ожидая неизбежного звонка из КГБ.

В Бейруте он жил по заведенному распорядку. В полдень посещал отель «Нормандия», не столь заметный и дорогой, как «Сент-Джордж», чтобы пропустить первый стаканчик «Кровавой Мэри» и прочитать почту и свежие газеты. Однажды к его угловому столику подошел молодой крепыш за тридцать, явно иностранец, и протянул свою визитку: «Петухов, советская торговая миссия».

— Я читал ваши статьи в «Обсервере» и «Экономисте», мистер Филби, — начал он, — и нахожу их очень глубокими. Я вас искал. Не откажете ли вы мне в любезности поговорить? Меня особенно интересуют перспективы Общего рынка в арабских странах.

В этот момент Филби мог положить конец своей двойной жизни. Он мог ответить Петухову, что ему неинтересно обсуждать арабскую экономику, и тем самым послать сигнал КГБ, что он вышел из игры. Другие агенты, завербованные в тридцатых, включая Энтони Бланта, успешно отделались от советской разведки. У Филби началась новая жизнь: новая любовь и две интересные, удачно совмещенные и хорошо оплачиваемые работы, Николас Эллиотт прикрывает его от дальнейшего расследования МИ-5, его репутация журналиста и эксперта по Ближнему Востоку растет на глазах. Так что он мог отклонить авансы КГБ вполне безнаказанно. Вместо этого он пригласил Петухова к себе на чай.

Позже Филби объяснит свое решение как идеологически верное, в духе «абсолютной преданности советским идеалам», в которые он поверил двадцатиоднолетним парнем. Так он поступил, по собственной оценке, исключительно из политических убеждений, коими руководствовался на протяжении всей жизни. Он относился с презрением к тем, кто из-за ужасов сталинизма бежал с корабля. «Я остался верен курсу, — писал он, — твердо веря в то, что революционные принципы переживут заблуждения отдельных личностей». Впоследствии Филби признавал, что у него бывали минуты сомнения и что на его взгляды оказывали «влияние и воздействие, порой довольно грубое, пугающие события». Но нет никаких свидетельств того, что он хоть раз поставил под сомнение саму идеологию, которую открыл для себя еще в Кембридже, или изменил мировоззрение, или всерьез признал беззакония коммунистов на практике. Филби никогда не делился своими взглядами и не обсуждал их ни с друзьями, ни с противниками. Он сохранял и поддерживал свою веру, не прибегая к помощи священников или единоверцев, в полнейшей изоляции. Филби считал себя идеологом и лоялистом; в действительности он был догматиком, уважавшим только одно мнение — свое собственное.

Но готовность, с какой он снова бросился в объятия КГБ, объяснялась не только политикой. Филби обожал обманывать. Эротическому драйву измены, как и тайным махинациям, бывает трудно противостоять. Некоторые мужчины любят демонстрировать свои знания. Другие ловят кайф от того, что владеют монополией на информацию, это дает им тайное ощущение своего превосходства. Филби был неверным мужем, но отзывчивым любовником, хорошим другом, заботливым отцом и широкой душой. Он обладал талантом задушевности. Но при этом ему нравилось скрывать правду от близких людей. Существовал один Филби, которого они знали, и другой Филби, которого знал только он. Алкоголь помогал вести двойную жизнь. Ведь алкоголик — это тот, кто оторвался от внутреннего мира и подсел на искусственную реальность. Филби не желал отказаться от шпионства, а возможно, и не сумел бы при всем желании: это был его наркотик.

На следующий день Петухов ровно к трем прибыл на квартиру Филби — первый и последний раз, в целях безопасности. Гость установил правила. Если Филби понадобится встреча, он должен в указанный час выйти на балкон с газетой, а если что-то срочное, то с книгой. Отныне Филби и его новый куратор будут видеться регулярно, но только после заката и только в Бейруте, в каком-нибудь тихом месте. Агентурная сеть КГБ в Бейруте, по словам Юрия Модина, представляла собой «большой улей»: отсюда агенты выдвигались во все концы Ближнего Востока. Филби была поставлена задача выяснять «намерения правительств Соединенных Штатов и Великобритании в регионе». И он с радостью взялся за дело.

Осенью пятьдесят шестого Элеанор Брюэр сообщила мужу, что она от него уходит. Сэм Брюэр, только сейчас узнавший про знойный роман, возражать не стал, и Элеанор уехала с дочерью в Сиэтл, на прощанье сказав Филби, что собирается получить «развод по-мексикански», что быстрее и дешевле, чем американский вариант, так как не требует присутствия супруга. Единственным препятствием оставалась Эйлин Филби.

После отъезда мужа жизнь Эйлин пошла под откос: без средств к существованию, глубоко несчастная и часто пьяная. Филби жаловался на ее «безделье» и утверждал, что она почти все время проводит на скачках. Он отказывался присылать ей деньги, пока она не объяснит, на что их тратит. «Нет квитанций, нет денег», — заявил он. Она все чаще попадала в психиатрическую больницу. Ее старая подруга Флора Соломон направила к ней Стюарта Лисбона из пенсионного отдела компании «Маркс и Спенсер», чтобы тот «приглядел» за «бедной Эйлин… которую бросил муж».

Двенадцатого декабря 1957 года Эйлин Филби была найдена мертвой в спальне своего дома в Кроуборо. Друзья сошлись на том, что она сама довела себя до такого исхода, злоупотребляя алкоголем и лекарствами. А вот ее психиатр выдвинул фантастическое предположение, что ее «мог убить» Филби, поскольку она слишком много знала. Согласно заключению коронера, смерть наступила от сердечной недостаточности, миокардиального перерождения, туберкулеза и респираторной инфекции в результате гриппа. Алкоголизм, несомненно, ускорил развязку. Ей было сорок семь лет.

Когда новость о ее трагическом конце дошла до Вены, Эллиотт сильно расстроился. Страдая, она демонстрировала «завидную силу духа», и он всегда будет о ней помнить как о «прелестной женщине, любящей жене и матери». Но он отказывался винить друга в ее смерти, объясняя последнюю «серьезным психическим расстройством». Другое дело Флора Соломон, считавшая Филби персонально ответственным. «Мне хотелось его ударить в память о ней, — написала она. — Но до этого дело не дошло».

Ричард Бистон и его жена Мойра делали рождественские закупки в бейрутском районе Баб-Идрис, когда к ним кинулся через дорогу Ким Филби. «Дорогие мои, у меня отличная новость, — возбужденно сказал он. — Я хочу, чтобы вы это вместе со мной отметили». Филби потащил Бистонов в «Нормандию», наполнил их бокалы и затем достал из кармана телеграмму, сообщавшую о смерти Эйлин. Какое «чудесное избавление», сказал он, «теперь я могу жениться на замечательной американской девушке». Бистоны «потеряли дар речи».

Семья Фёрс в Англии взяла на себя все хлопоты, связанные с похоронами, на которых Филби не присутствовал. Пятеро его детей даже не узнали, где была погребена их мать.

Прошло еще семь месяцев, пока Элеанор получила наконец развод. Она сразу послала Филби телеграмму, ответ был такой: и получила ответ: «Отлично превосходно прилетай на крыльях поющим сердцем жизнь чудесна превеликой любовью Ким». В то же утро Филби помчался в «Сент-Джордж» к Сэму Брюэру. Их разговор, описанный Элеанор, являет собой классический образец диалога между рогоносцем и прелюбодеем.

Филби: «Я пришел сказать тебе о телеграмме от Элеанор. Она получила развод, и мне хотелось, чтобы ты первый узнал: я на ней женюсь».

Брюэр: «По-моему, превосходное решение. Как тебе ситуация в Ираке?»

Ким Филби и Элеанор Брюэр зарегистрировали брак в канцелярии лондонского района Холборн 24 января 1959 года, через год после смерти Эйлин. Николас и Элизабет Эллиотт приехали из Вены на церемонию бракосочетания, на которой также присутствовали другие коллеги из МИ-6, старые и нынешние. Эллиотт хоть и не забыл Эйлин, но быстро полюбил новую спутницу жизни своего друга: «Элеанор во многих отношениях не отличалась от Эйлин, — написал он. — Она обладала честностью, смелостью и чувством юмора. Как и Эйлин, ее трудно было назвать интеллектуалкой, но она, безусловно, была женщиной умной». Молодожены провели медовый месяц в Риме, где Филби записал в дневнике: «Мы снимем дом в горах. Она будет рисовать, я писать. Мир и стабильность, наконец-то». Элеанор была его третьей женой — и второй, которая ничего не знала о его настоящей присяге на верность.

Вернувшись в Бейрут, новобрачные поселились на улице Кантари, в квартире на пятом этаже с балконом, откуда открывался отличный «круговой обзор» не только на горы и море, но и на гражданскую войну, охватившую Ливан. «По вечерам он сидел на террасе и слушал перестрелку», — вспоминала Элеанор. Квартира была достаточно большая, чтобы разместить всех детей, приехавших из школ-пансионов на каникулы. Несмотря на мрачные обстоятельства смерти матери и поспешный второй брак, дети обожали Филби, а он был внимательным и заботливым отцом.

Так для него начался период домашней гармонии, необременительной журналистики и скрытого от посторонних глаз международного шпионажа. Устраивались вечеринки и пикники, алкоголь лился рекой. Элеанор описывала «неспешные дни, состоящие из шопинга и сплетен», которые начинались в «Нормандии» («для Кима этот отель был чем-то вроде клуба») и заканчивались в «Сент-Джордже», где «за разговорами выяснялось, чем заняты другие журналисты». Филби намекнул своей новой жене, что он «связан с британской разведкой», но, само собой, без подробностей. Время от времени он исчезал, но Элеанора вопросов не задавала. Филби, в отличие от ее первого мужа, выработал расслабленный, чтобы не сказать непринужденный, подход к журналистике: «Свои еженедельные статьи он, кажется, писал быстро и без запинки, часто надиктовывал их мне». Коллеги считали его ленивым, однако «вызывающим уважение», отчасти потому, что он с такой легкостью относился к своим обязанностям.

Больше энергии (пусть и не намного больше) Филби отдавал сбору разведывательных данных. Коллега-журналист отметил, что его часто видели в компании «мужчин, чьи мнимые профессии бизнесменов, банкиров, университетских профессоров, консультантов иностранных компаний и так далее не вполне согласовывались с их инсайдерским интересом к арабской политике». Всю ценную информацию Филби передавал Полсону в МИ-6, а затем ее же — Петухову в КГБ, присовокупив разведданные, которые могли представлять интерес для Советов.

В разведывательных кругах по обе стороны «железного занавеса» мнения о пользе Филби разделились. Юрий Модин, продолжавший «вести» агента Стэнли, был полон энтузиазма. «Его информация о британской политике в регионе была бесценна для нашего правительства с точки зрения развития отношений с арабскими странами… Я лично читал некоторые его отчеты, отмечая про себя, что он не утратил блестящих навыков». Информация от Филби «вызывала повышенный интерес наверху». Но кое-кто в Москве жаловался, что Филби просто поставляет им журналистские материалы в переработанном виде. «Некоторых критиков, — замечает Модин, — настораживала его тенденция посылать нам важные новости в красивой упаковке, состоящей из политических оценок. В этом не было надобности, так как у нас есть кому оценить ситуацию… КГБ имел своих экспертов как в Москве, так и в других столицах, высококвалифицированных арабистов». Старый трюк: если шпион заполучил вместо секретов обычную информацию, он придает ей видимость разведданных; а когда у него нет надежной информации, он ее просто фабрикует. Похожее брюзжание раздавалось на Бродвее, и особенно среди арабистов МИ-6. «Все это можно было прочесть в „Экономисте“ на прошлой неделе, — сказал один лондонский аналитик, после того как изучил последнее донесение от Филби. — К тому же он многое переврал или сочинил. Он обдирает нас как липку». Сторонники Филби, в первую очередь Эллиотт и Янг, игнорируя все эти выпады, распространяли отчеты Филби как последние откровения «нашего человека в Бейруте».

В действительности Филби все больше давал слабину и все чаще прикладывался к бутылке, предпочитая в свободное время немножко пописывать и немножко заниматься шпионажем в оба конца, не слишком себя обременяя. Похоже, он дрейфовал в сторону тихой и комфортной заводи как второсортный журналист и малозначимый агент.

Но тут в Бейрут прибыл Николас Эллиотт, назначенный шефом местного отдела МИ-6, и колесо дружбы снова завертелось.

Глава 15

Лиса пришла и поселилась

Бейрут был таким тепленьким местечком. Дело Крэбба не оставило глубокого следа в карьере Николаса Эллиотта, и за время своего короткого пребывания в Вене он показал себя с хорошей стороны. В МИ-6 его считали птицей высокого полета, предводителем «баронов-разбойников». Говорили так: «уже за то, что он администрированию предпочитает оперативные действия, его следовало бы назначить шефом разведки». Эллиотт был рад уехать из Австрии. «У меня нет никакого желания охаивать время, проведенное нами в Вене, — написал он (политес Эллиотта распространялся даже на города), — и тем не менее мы уехали не без удовольствия». Сейчас, когда ситуация на Ближнем Востоке накалялась, Бейрут становился для разведчика важной ступенькой карьерной лестницы. Эллиотты отправились из Генуи на корабле, и, входя в бейрутский порт, Эллиотт подумал о том, как мало изменился город со времени его последнего визита в сорок втором. Элизабет тогда была его секретаршей, и он ее обхаживал за ланчем в отеле «Лукулл», чей ресторан славился своей французско-ливанской кухней. Не успели они сойти с трапа, как Эллиотт с романтической помпой объявил, что он приглашает жену на ланч в «Лукулл». А стоило им только занять места, как появился сияющий Ким Филби и заключил Эллиотта в дружеские объятия. «Как здорово было снова увидеться», — вспоминал Эллиотт, делая вид, будто их встреча носила случайный характер. Он принимал дела у Пола Полсона, ныне уже бывшего шефа местного отдела МИ-6, но первым, кого он пожелал увидеть, был Филби. К застолью присоединилась Элеанор, была подана «отличная рыба, тушенная в белом вине», одна за одной открывались бутылки, произносились тосты и осушались бокалы. Радостный Эллиотт повернулся к Филби: «Ну, старина, рассказывай».

Эллиотты поселились неподалеку от четы Филби, в меблированных комнатах на верхнем этаже дома на рю Верден, разделявшей два квартала, христианский и мусульманский. Квартира была «прохладная, с высокими потолками, широким балконом и мраморным полом» — одним словом, «прекрасная во всех отношениях». Вечером, слушая плывущие над городом выкрики муэдзина, Эллиотт «ностальгически вспоминал стамбульские минареты и завораживающие голоса мулл, призывавших верующих на молитву много лет назад». Он чувствовал себя счастливым, в своей стихии, в городе, открывающем неограниченные возможности для шпионажа, бок о бок со старым другом и надежным соратником, который поможет ему бороться с коммунистической агрессией и растолкует загадки Ближнего Востока. Они снова, как когда-то, вместе, «два закадычных друга на службе ее величества».

Как заметила Элеанор Филби, до сих пор Эллиотт был «специалистом по Европе, мало что понимавшим в арабской политике. На Ближний Восток прилетел необстрелянный воробей». Он сам признавал, что ему предстоит многому научиться: «Помимо политических раскладов и махинаций — почти любая крупная ближневосточная финансовая или политическая интрига того времени уходила корнями в Бейрут, — необходимо было разобраться в местном характере. А в лабиринтах ливанской политики просто кружилась голова». Филби предстояло стать его гидом, «его личным советником».

Появление нового шефа разведки не прошло незамеченным среди бейрутских журналистов. Один из них оставил такой портрет Эллиотта:

Это был стройный худощавый мужчина с репутацией хитрого манипулятора, чей быстрый насмешливый взгляд из-под круглых очков выдавал сардонический ум. Манерами и одеждой он напоминал преподавателя из Оксбриджа, но с налетом мирской жесткости, редко проявляемой в академической среде. Он нравился иностранцам, ценившим его добродушие и неисчерпаемый запас непристойных историй. Особенно хорошо он ладил с американцами. А строгая фигура жены при нем, настоящей леди, усиливала ощущение, что британской разведкой в Бейруте руководит истинный джентльмен.

Эллиотт и Филби снова были неразлучны, как в профессиональном, так и в социальном отношении. Если до сих пор ритм, в котором Филби собирал разведывательные данные, был неспешным, чтобы не сказать вялым, то теперь он стал неуемным; Эллиотт «загрузил Кима по полной: ставил перед ним цели, посылал на задания, требовал отчетов, которые затем доводились до ума во время обсуждений». За первые четыре года своего пребывания в Бейруте Филби выбирался из Ливана лишь в Сирию и один раз в Саудовскую Аравию к отцу. А сейчас по указанию Эллиотта он колесил по всему Ближнему Востоку как бы по заданию редакции: Иордания, Ирак, Египет, Кувейт, Йемен. Журналист-лентяй вдруг превратился в репортера-живчика. Однако внимательный наблюдатель заметил бы, что его публикации явно не соответствовали его бурной деятельности; он посещал гораздо больше мест и людей, чем потом описывал, во всяком случае публично. За первые девять месяцев шестидесятого года он отослал в «Обсервер» всего лишь шесть материалов. Одна из издателей «Экономиста», побывавшая у него в гостях, обратила его внимание на то, как мало он присылает статей, и мимоходом поинтересовалась, не трудно ли «служить двум господам». Филби на мгновение онемел, пока до него не дошло, что она говорит о разных изданиях, а не о его шпионской деятельности.

Филби заваливал Эллиотта информацией «главным образом политического и персонального характера» и «отчетами о развитии политической ситуации в арабских странах». Потом они вместе все это анализировали. «Они встречались один-два раза в неделю, — писала Элеанор. — Уходили в другую комнату и оставляли нас с Элизабет посплетничать». Эллиотт демонстрировал свою поддержку вполне наглядно. В конце декабря шестидесятого года Филби однажды пришел домой очень поздно, сжимая в горсти пачку стодолларовых купюр. «Ты только погляди, — сказал он жене, радостно разбрасывая по комнате бумажки. — Нас ждет неплохое Рождество!» У Элеанор не возникло никаких сомнений в том, что деньги пришли от Эллиотта — такой рождественский подарок закадычному другу и усердному агенту.

Кое-кто утверждает, что энергичное вовлечение Филби в работу было со стороны Эллиотта хитрой уловкой с целью проверить, не выявит ли «более активное участие в усилиях британской разведки» его связь с Советами. Эта теория не подтверждается фактами. Если бы Эллиотт подозревал своего друга, он бы пустил за ним «хвост» и без особого труда установил, что тот встречается с Петуховым. Но он этого не сделал. Дик Уайт велел «приглядывать за Филби», но это вовсе не означало сбор сведений или оперативную проверку или слежку. Уайт, похоже, согласился, по крайней мере внешне, с тем фактом, что дело Филби закрыто. Эллиотт же не просто в нем не сомневался, а доверял всецело, и в решимости Эллиотта использовать его по полной программе нашли свои отражение «нескрываемая, невинная дружба» и восхищение на протяжении двадцати лет.

Филби, в свою очередь, был воодушевлен возвращением в активную работу разведчика и купался в доверии, которое ему оказывал старый друг. Элеанор заметила произошедшую в муже перемену после приезда Эллиотта: «У меня появилось ощущение, что Ким тяготится журналистикой и что писание газетных статей его не вполне удовлетворяет. А встречи с Эллиоттом — это настоящая работа». В действительности же «настоящая работа» для Филби заключалась в передаче информации, как собранной в разъездах, так и полученной от ближайшего друга, советской разведке. Словом, их отношения покатились по наезженной колее еще и в том смысле, о каком Эллиотт даже не догадывался.

Ценность Филби как советского агента возрастала пропорционально его значению как агента британского, а будучи осведомителем Эллиотта, он имел доступ к важной информации, включая конкретных связных МИ-6 в регионе, а также купленных симпатизантов из числа арабских политиков и официальных лиц. Эллиотт достиг завидного успеха, сумев «договориться с шефом Моссада об обмене разведданными по Ближнему Востоку». Филби не знал всего, что знал Эллиотт, но, исходя из получаемых им инструкций, он по крайней мере понимал, чего хочет МИ-6, что в негативистском мире шпионажа представляет почти такую же ценность. Вот почему Юрий Модин был доволен агентом Стэнли: «В целом он сослужил нам хорошую службу».

Эллиотт и Филби шпионили, интриговали и общались по-семейному, и со временем эта спайка только крепла. Элеанор и Элизабет сблизились не меньше, чем их мужья. По выходным две семьи брали общий пляжный домик «Акапулько» в Хальде, а к ним присоединялся полковник Алек Броуди, одноглазый ветеран войны с множественными ранениями, заядлый курильщик трубки, ныне военный атташе британского посольства. Во время школьных каникул дети Эллиоттов и Филби с удовольствием играли вместе. Тинейджеры Марк и Клаудия полюбили забавного «дядю Филби». «Он был одним из немногих взрослых, кто относился ко мне всерьез», — позже вспоминал Марк Эллиотт.

При всем политическом напряжении Бейрут оставался уютным прибежищем для эмигрантов и туристов, местом, где, по словам Эллиотта, можно было «утром покататься на лыжах, вечером поплавать», а в перерыве устроить пикник на холме. С наступлением сумерек веселье не заканчивалось, а продолжалось далеко за полночь: застолья, коктейли. Как и в Швейцарии, Эллиотты принимали бесконечных гостей. Одним из первых был Ян Флеминг, нежданно-негаданно позвонивший из аэропорта в ноябре шестидесятого и напросившийся на постой. Через пару дней он отправлялся в Кувейт по прибыльному заданию национальной нефтяной компании, чтобы рассказать о стране. К тому моменту Флеминг-писатель, пользовавшийся необыкновенной популярностью, продолжал свою разведывательную деятельность как вольный наемник, и от него Эллиотт узнал, что британскую морскую разведку очень интересует оборонный потенциал иракского порта в Басре. Эллиотт «пообещал навести справки» и попросил об ответном одолжении: редкие для Кувейта дожди дали урожай несравненных белых трюфелей, так вот, не пришлет ли ему Флеминг коробку грибов? Характерный эллиоттовский стиль: немного шпионажа в обмен на трюфели. В тот же день Флеминг объявил, что у него назначена встреча «с армянином» на площади Мучеников; однако у Эллиотта сложилось полное впечатление, что создатель «агента 007» на самом деле «договорился о просмотре порнографического фильма хорошего качества».

С течением времени Эллиотт и Филби общались все чаще, встречались регулярно «на вечеринках для британских дипломатов и журналистов». Семейный архив Эллиоттов лета 1960 года изобилует совместными фотографиями двух кланов, наслаждающихся бейрутским пляжем и ночной жизнью города: Филби в основном предстает в купальных трусах и футболке или в костюме, улыбающийся, загорелый и частенько, очевидно, пьяный.

Поведение Филби все дальше выходило за рамки приличий, чем-то напоминая выходки Гая Берджесса. «Ради смеха, а не по злобному умыслу, — писал Эллиотт, — он мог отпустить такое, что все сразу замолкали. Подобные замечания, конечно, разряжали атмосферу скучной вечеринки, но нередко становились причиной острого недовольства». Эллиотт любил его подначивать. Он вспоминал один особенно яркий эпизод, когда выходка Филби «спровоцировала небывалую цепную реакцию», в результате чего тихая коктейльная вечеринка едва не превратилась в побоище.

Эту вечеринку устроили мы с Элизабет, когда к нам приехали погостить мои родители, уже очень старые. Пригласили человек сорок, в том числе Филби с женой и нашего посла, сэра Мора Кростуэйта. Когда в общей болтовне вдруг возникла пауза, Филби громко обратился к Мору: «Вам не кажется, что у Энн [супруги посольского работника, стоявшей рядом с ним] лучшая грудь во всем Бейруте?» Мор разозлился, полагая, что вышеупомянутая грудь — неподходящая тема для обсуждения за коктейлями. Энн, наверняка гордившаяся этой частью анатомии, разозлилась, что ее грудь обсуждают публично, тем более с послом. Ее супруг разозлился, будучи того же мнения, что и посол: дескать, негоже сплетничать на вечеринке по поводу дорогой для него груди. Джейн, жена другого посольского работника, разозлилась, искренне считая, что у нее грудь будет получше, чем у Энн. Ее супруг разозлился, будучи согласен с послом по поводу неуместности подобных сплетен. Джейн, жена еще одного посольского представителя, разозлилась, полагая, что у нее грудь лучше. Ее супруг разозлился, вероятно, считая свою жену задетой. Элеанор Филби разозлилась вдвойне, так как ей в этом отношении похвастаться было нечем, поэтому для нее сравнение прозвучало особенно возмутительным. И, наконец, Элизабет разозлилась, почувствовав, что вечеринка пошла вразнос. Единственным, кто находил эту шутку блестящей, был сам Ким Филби.

Как, впрочем, и Николас Эллиотт, который потом до конца дней рассказывал ее благодарным слушателям.

В душе Эллиотт был озабочен возлияниями друга. Он видел, как Эйлин, спиваясь, загнала себя в гроб. Мать Филби, Дора, перед смертью в пятьдесят седьмом году выпивала в день бутылку джина. Эллиотт опасался, что алкоголизм Филби может отразиться на его здоровье и на детях: «Ким не стеснялся напиваться у них на глазах». Филби даже учил своего юного сына Гарри смешивать «убойный мартини».

Филби и Эллиотт усердно искали контактов с американцами, особенно имеющими отношение к разведке, каковых в Бейруте, сделавшемся полем битвы «холодной войны», было хоть отбавляй. После дезертирства Берджесса и Маклина и выдвинутых против Филби обвинений отношения между ЦРУ и МИ-6 стали очень напряженными, но к 1960 году они снова вошли в нормальное русло. Кое у кого в Вашингтоне оставались подозрения насчет Филби: в ФБР, например, Эдгар Гувер и Билл Харви продолжали считать его предателем. В ЦРУ же в целом сходились на том, что если МИ-6 ему доверяет и Гарольд Макмиллан заявил о его невиновности, значит, Филби чист. Энглтон поднялся в ЦРУ на новую вершину. В пятьдесят четвертом его назначили шефом контрразведки, и в этой должности он пробудет два десятилетия. Будучи главным охотником за шпионами в Америке, со временем он «получил признание как ключевая фигура в контрразведке всего антикоммунистического мира». Еще более худой и отстраненный, чем прежде, Энглтон, доверявший единицам и не доверявший всем остальным, вызывал у коллег смешанные чувства благоговения и страха. Впоследствии он утверждал, что «расколол» Филби, однако его действия это опровергают. По свидетельству одного историка, у Кима время от времени происходили дружеские контакты с Энглтоном, и он «использовал эти возможности, чтобы заверить своего американского приятеля в своей невиновности». Если бы ЦРУ подозревало, что Филби является советским шпионом, то оперативники Энглтона в Бейруте получили бы инструкции его избегать, установить за ним наблюдение и даже поймать его, представься такой случай. Вместо этого Филби свободно общался с массой американских агентов.

Едва ли не самым ярким среди них был Уилбур Крейн Ивленд, громогласный ветеран разведки с Западного побережья, привыкший с утра одеваться строго. Он приехал в Бейрут примерно в одно время с Филби в качестве спецагента шефа ЦРУ Аллена Даллеса. Работая независимо от местного разведывательного отдела, Ивленд, похоже, исполнял роль казначея при антикоммунистах на Ближнем Востоке: финансировал усилия ЦРУ по свержению просоветского правительства Сирии, оказывал поддержку саудовской династии в Эр-Рияде и прозападному президенту Ливана Камиллу Хамуну. «Он регулярно посещал президентский дворец с атташе-кейсом, набитым ливанскими фунтами, — говорит Ричард Бистон, — и возвращался за полночь в американское посольство, чтобы вновь пополнить „смазочный фонд“». Ивленд познакомился с Филби через Брюэров (Ивленд и Элеанор были оба из Спокейна в штате Вашингтон), и они сразу подружились. Он знал о том, что Филби связан с британской разведкой, и полагал, что «грех не использовать такие мозги», с чем последний был полностью согласен. Позже Элеанор, отвечая на вопросы ЦРУ, вспомнила, как ее муж однажды заметил, что «ему достаточно провести один вечер с Биллом Ивлендом в Бейруте, чтобы еще до окончания застолья знать все про его операции».

Такие же дружеские отношения завязал Филби с Эдгаром Эпплуайтом, сметливым, стильно одетым выпускником Йеля, который стал шефом ливанского отделения ЦРУ в 1958 году. Эпплуайт знал о прошлых подозрениях в отношении Филби, но тем не менее искал его дружбы, сначала осторожно, а затем совершенно искренне. Американец пришел к выводу, что Филби «слишком умен, чтобы сделаться адептом такого доктринерского учения, как марксизм», а кроме того, англофил Эпплуайт «любил с ним поговорить об арабских проблемах» и вообще получал удовольствие от компании эрудита-англичанина. Если на то пошло, в кругу американской разведки к Филби относились лучше, чем в британском: этот обаятельный, щедрый англичанин вызывал у них доверие, он был из тех, кто помог Америке победить во Второй мировой, а сейчас помогал выиграть «холодную войну». «Филби был дружен со всеми янки в Бейруте, — позже отмечал Джордж Янг. — Многие из них болтали лишку. Он умел разговорить человека».

Один особенно разговорчивый американец был сразу вовлечен в круг Филби — Эллиотта. Майлз Копленд-младший, в прошлом джазовый музыкант из южной глубинки, характерно растягивавший слова, военный шпион, агент ЦРУ, ныне занимался общественными связями и курировал агентурную сеть. Сын врача из Бирмингема, штат Алабама, Копленд в юности поигрывал в плавучих казино, после чего круто поменял судьбу и поступил в Университет Алабамы, чтобы изучать высшую математику. Талантливый трубач, он играл на радио в негритянском (если не считать его самого) джаз-банде, а в конце концов оказался в оркестре Гленна Миллера. Копленд вступил в СРС вскоре после Пирл-Харбора и отправился в Лондон вместе с другими молодыми американцами, жаждущими познать правила шпионской игры. Там он близко подружился с Джеймсом Энглтоном (который отказал ему недвижимость в своем завещании) и со временем стал одним из самых эффективных — и неоднозначных — оперативников в ЦРУ: он помогал организовать переворот, чтобы скинуть демократически избранного премьер-министра Ирана в 1953 году, и пытался увести своего друга египетского полковника Нассера из-под влияния Москвы. Копленд разделял взгляды Энглтона на роль Америки в мире, полагая, что ЦРУ вправе и должно рулить политическими и экономическими событиями на Ближнем Востоке: «Соединенные Штаты стояли перед необходимостью определить свои позиции по трем вопросам, лежавшим в основе американских интересов в регионе: советская угроза, рождение государства Израиль и нефть». В пятьдесят шестом он жил в Бейруте, будучи партнером фирмы «Копленд и Эйчелбергер», занимавшейся промышленным консультированием и пиаром, и, хотя официально в ЦРУ не работал, внимательно следил за его деятельностью и имел доступ ко всем каблограммам, ежедневно проходившим через офис Эпплуайта. Так что Копленд не только не прятал свои связи в разведке, но выставлял их напоказ как неотъемлемую часть своего бизнеса.

Копленд «узнал и полюбил» Филби еще в сорок четвертом, когда он вместе с Энглтоном изучал искусство контршпионажа под руководством Филби на Райдер-стрит в Лондоне. В Бейруте их дружба возобновилась, и позже Копленд говорил, что он знал Филби «лучше всех, за исключением, может быть, двух или трех офицеров британской разведки». Эллиотту нравился пиратствующий Копленд, «забавный и в высшей степени интеллектуальный экстраверт, яркий, искрометный человек и друг». Три семьи составили неразрывный треугольник: Элеанор Филби, Элизабет Эллиотт и Лоррейн Копленд, прямодушная шотландская жена Майлза, изучавшая археологию в Американском университете в Бейруте и занимавшаяся раскопками. Их мужья плели интриги за выпивкой, а дети вместе играли в теннис, плавали и катались на лыжах. Копленды жили в большом доме на холме (местные ливанцы с обескураживающей прямотой называли его «дом ЦРУ»), заполненном друзьями и собственными детьми, один из которых, Стюарт, позже станет барабанщиком в группе «Полиция». По воспоминаниям Бистона, Копленд был душой компании: «Радушный, остроумный, ни в чем не знающий меры, он не относился к себе слишком серьезно и крайне непочтительно отзывался о профессии разведчика». Он так же был, по оценке Эллиотта, «одним из самых неосмотрительных людей, которых я встречал», чем еще больше притягивал к себе Эллиотта и Филби, по разным причинам.

Копленд был неисправимый сплетник и неистощимый клоун. «Ему можно было доверить любой секрет, не рассчитанный на эстрадный успех», — написал Эллиотт. Ни Филби, ни Эллиотт не знали, что Копленд был платным агентом Джеймса Энглтона, их общего друга. Энглтон, шеф контрразведки ЦРУ, содержал собственную сеть информаторов, куда входил и Копленд, поэтому в отчетной ведомости это не отображалось. Их сделка была проста: Копленд направлял свои (весьма приличные) квитанции о расходах на приемы Энглтону для оплаты и за это держал Энглтона в курсе всего, что происходило в Бейруте.

Спустя годы Копленд утверждал, что Энглтон дал ему специальную инструкцию «приглядывать за Филби» и «докладывать о признаках возможного шпионажа на Советы»; он даже заявлял, будто посылал ливанского офицера разведки в качестве филера, но Филби «еще не забыл старые приемы игры и каждый раз уходил от своего „хвоста“». Заявления Копленда, как и позднейшие утверждения Энглтона, далеки от правды. Он был известный сочинитель, склонный, по словам Эллиотта, к «забавным и красочным фантазиям». Если бы он на самом деле взял Филби под наблюдение, то без труда поймал бы его с поличным. Не сделал же он этого по очевидной (и весьма неблаговидной) причине: он, как и Энглтон, просто не верил, что Филби является советским агентом.

Главные игроки в истории Филби задним числом всячески демонстрировали свою проницательность. Шпионы даже чаще обычных людей сочиняют прошлое, чтобы прикрыть собственные ошибки. Дело Филби ретроспективно породило огромное число конспирологических теорий, как, наверное, никакое другое в истории шпионажа: Дик Уайт из МИ-6 пытался заманить его в ловушку; Николас Эллиотт тайно с ним соперничал; Джеймс Энглтон его подозревал и велел Майлзу Копленду за ним шпионить; а коллеги-журналисты (еще одно племя, склонное перевирать прошлое) утверждали, что они всегда видели нечто подозрительное в его поведении. Даже Элеанор, его жена, оглядываясь назад, настаивала на том, что замечала признаки его истинного лица. Никто не любит признавать, что их обвели вокруг пальца. Правда оказалась простой, как это чаще всего и бывает: Филби следил за всеми, и никто не следил за ним, потому что он сумел всех обдурить.

Раз в две-три недели, вечером по средам, Филби выходил с газетой на балкон, чтобы позже прошмыгнуть в неприметный ресторан в армянском квартале Вреж (по-армянски «месть»), где его ждал Петухов.

Для Кима Филби это была пора профессионального удовлетворения и домашнего покоя. Впервые с сорок девятого года его двойная жизнь протекала в полном комфорте и совершенно незаметно: им восхищались, его поздравляли официальные чины американской и британской разведки, он находился под крылом Эллиотта и Энглтона, он регулярно получал денежки — в открытую от «Обсервера» и «Экономиста», втихую от МИ-6 и КГБ. Ночные загулы в англо-американских дипломатических кругах. В редких случаях, когда они оставались дома, Филби готовил, а после читал жене немецкую поэзию «мелодичным голосом», без запинок. Семейное счастье довершило появление экзотического домашнего питомца — кто-то из друзей купил у бедуина в Иорданской долине маленького лисенка и подарил Филби. Они назвали ее Джеки и кормили с рук. Она спала на диване и подчинялась командам, как собака. Разделяя пристрастие хозяина к алкоголю, Джеки лакала виски из блюдца. «Ласковая и игривая, она бегала по парапету нашего балкона». Филби ее «просто обожал», он даже написал сентиментальный очерк для «Деревенской жизни» под названием «Лиса пришла и поселилась».

Это были «счастливые годы», написала Элеанор.

Но мир благополучного брака и двуличного существования ждали потрясения, связанные с двумя смертями, одним перебежчиком и выведенным на чистую воду советским шпионом внутри британской разведки, который, впрочем, не имел никакого отношения к Киму Филби.

Глава 16

Многообещающий офицер

Сент-Джон Филби, традиционалист-бунтарь, посетил конференцию востоковедов в Москве летом 1960 года, затем выставочный матч по крикету на лондонском стадионе «Лордс», в котором Англия, к его превеликому удовольствию, разгромила Южную Африку. Возвращаясь в Саудовскую Аравию, он сделал остановку в Бейруте, чтобы повидать сына. В свои шестьдесят пять Сент-Джон был все таким же вздорным и трудным в общении. Остановился он в отеле «Нормандия», где его «принимали со всей почтительностью, как восточного монарха». Николас Эллиотт не без трепета устроил в его честь прием, хорошо зная склонность Филби-старшего к крайним проявлениям ничем не спровоцированной грубости. «Мы с Элизабет были среди тех немногих англичан, с которыми Сент-Джон Филби готов был обращаться любезно». К удивлению Эллиотта, ланч имел общественный и дипломатический успех. Хамфри Тревелиан, британский посол в Ираке, гостивший в доме Эллиоттов, «вытянул из старика рассказ о его отношениях с Ибн-Саудом». Филби, Копленды и еще несколько друзей приняли участие в этом «памятном мероприятии», залитым рекой ливанского вина.

Последующие события описал Эллиотт: Сент-Джон Филби «ушел в районе файф-о-клок, вздремнул, в ночном клубе поприставал к жене одного члена посольства и умер от сердечного приступа». Последними словами этого столь же блестящего, сколь и невозможного человека были: «Господи, как скучно». После себя он оставил целую полку академических трудов, две семьи, названную в его честь куропатку с черным зобом (Alectoris philbyi) и незабываемый шлейф дурной славы.

Отношения между отцом и сыном, рассуждал Эллиотт, были «смесью любви и ненависти». Филби-старший, чей диктат, судя по всему, спровоцировал у младшего заикание, вызывал у сына восхищение и страх. Еще в тридцатых годах Ким шпионил за Сент-Джоном, докладывая советской разведке, что у его отца «с головой не все в порядке». Но в дальнейшем, особенно после того как Ким перебрался на Ближний Восток, они сблизились. По свидетельству Эллиотта, отец однажды сказал сыну: «Если ты в чем-то по-настоящему уверен, имей мужество идти до конца, что бы другие ни думали по этому поводу». Оба, безусловно, так и поступали. Ким позже написал, что, если бы отец узнал о нем всю правду, «для него это был бы удар, но он бы меня ни в коем случае не осудил». Утверждение сомнительное. Филби-старший был «мальчиком наоборот», нарушителем правил и своего рода интеллектуалом-расстригой, но уж точно не предателем. Но, так или иначе, он всегда поддерживал сына, подогревал его амбиции и, без сомнения, посеял в нем семена бунтарства.

Ким похоронил Сент-Джона Филби с исламскими почестями под его мусульманским именем, после чего завис в бейрутских барах. Эллиотт заметил, что Филби «надолго сделался недоступным». Элеанор высказалась определеннее: он «напивался до бесчувствия» и из этого страшного загула вышел другим человеком, куда более уязвимым душой и телом. Если его мать Дора в нем души не чаяла, то отношения с отцом бывали весьма напряженными; однако смерть отца подействовала на него гораздо сильнее. «Кажется, эта смерть буквально раздавила Кима», — написал Ричард Бистон. И земля под ним зашаталась.

Несколькими месяцами ранее ряды британской разведки в Бейруте пополнил неотразимый новичок. В свои тридцать восемь Жорж Бехар успел прожить не одну жизнь. Он родился в Роттердаме в 1922 году (мать голландка, отец египетский еврей), подростком вступил в антифашистское сопротивление в Нидерландах, был интернирован, после чего в обличье монаха бежал в Лондон, стал сотрудником МИ-6, прошел обучение в качестве специалиста по допросам на разных языках и сменил имя на английское, став Джорджем Блейком. После войны его направили в Корею для организации разведывательной сети, но вскоре он попал в руки наступающих северокорейских коммунистов и провел в лагере три года. В пятьдесят третьем он вышел на свободу; в МИ-6 его встретили как героя и послали куратором в Берлин, под начало приятеля Эллиотта, Питера Ланна, с заданием вербовать советских разведчиков в качестве двойных агентов. Блейк с его египетскими кровями и блестящим знанием языков считался идеальным кандидатом, и в 1960 году его взяли в Ближневосточный центр арабских исследований, спрятанный среди холмов в пригороде Бейрута, или, проще говоря, языковую школу под патронажем Форин-офиса. Центр предлагал полуторагодовой курс арабского для дипломатов, международных бизнесменов, аспирантов и разведчиков. Ливанцы считали его школой для шпионов. Блейк с его безупречным боевым прошлым и опытом военнопленного в Северной Корее уже снискал славу в разведывательных кругах, и когда молодой красивый офицер МИ-6 прибыл в Бейрут с двумя детьми и беременной женой, англо-американское шпионское сообщество приняло его с распростертыми объятиями.

Эллиотт считал Джорджа Блейка «многообещающим офицером», делающим честь организации, а также «рослым красавцем с отличными манерами, пользующимся всеобщим успехом». Поэтому он был ошарашен, получив в апреле из Лондона сообщение, что Блейк — советский шпион, которого надо хитростью вернуть в Великобританию, где его допросят, арестуют и отдадут под суд за измену.

Блейка перевербовали во время северокорейского плена. В заключении он прочел Карла Маркса, который открыл ему глаза. Но не это, а «жестокие бомбежки корейских деревень американскими летающими крепостями» стали толчком к его безоговорочному обращению в коммунистическую веру: «Я понял, что я не на той стороне». Британский снобизм и предрассудки могли сыграть свою роль в его увлечении революционными идеалами: Блейк, иностранец и еврей, так и не стал полноправным членом «клуба МИ-6». «Какой из него службист», — презрительно бросил один коллега. Хотя Блейк считал себя «беспородным», он по старой традиции в разведке собирался жениться на своей секретарше Айрис Пик, аристократке, дочери выпускника Итона и члена парламента от Консервативной партии. Однако отношения зашли в тупик из-за непоколебимой британской классовой системы. «Он ее любил, но не мог на ней жениться в силу обстоятельств», — написала его тогдашняя жена Джиллиан, тоже работавшая в МИ-6 (вместе с отцом и сестрой). По ее мнению, этот разрыв усилил его неприятие британского истеблишмента. В Берлине Блейк вошел в контакт с КГБ под прикрытием вербовки агентов в советской спецслужбе и начал передавать распечатки данных особой секретности и серьезный компромат, включая детали подпольных операций вроде прокладывания подземного «берлинского туннеля» с целью прослушки «красных». По ночам он фотографировал каталожные карточки Питера Ланна, тем самым выявляя всех оперативных работников МИ-6 в Германии. Блейк сдал предположительно около четырехсот агентов, а сколько из них отправились на тот свет, неизвестно по сей день. Вскоре после своего приезда в Бейрут Блейк установил контакт с Павлом Ефимовичем Недосекиным, начальником ближневосточных операций КГБ, который дал ему телефон на случай аварийной ситуации — а она, о чем ни один из них не догадывался, была уже не за горами.

В начале 1961 года польский шпион с большими усами и непомерным самолюбием сделался перебежчиком в Берлине. Подполковник Михал Голеневский был заместителем начальника военной контрразведки и начальником научно-технического отдела польской разведывательной службы. В пятидесятых он передавал польские секреты Советам. В пятьдесят девятом он начал анонимно передавать польские и советские секреты в ЦРУ, а те в МИ-6. Голеневский был фантазером (чего стоят его утверждения, что он русский цесаревич Алексей), но его разведданные были первоклассными: например, сообщение о том, что советский агент под кодовым именем Лямбда работает в британской разведке. И он представил доказательства: копии трех документов, которые этот агент передал своим советским кураторам. МИ-6 вычислила, что только десять человек в Варшаве и Берлине могли иметь доступ ко всем трем документам, и одним из них был как раз Джордж Блейк. К весне 1961 года в МИ-6 были «на девяносто процентов уверены», что Блейк и есть Лямбда. Дик Уайт послал Эллиотту шифровку с указанием, что Блейка следует «безотлагательно заманить в Лондон под предлогом обсуждения будущего назначения». Это был редкий случай, когда Эллиотт ничего не сказал своему закадычному другу Киму Филби. Мышеловка с наживкой для Джорджа Блейка была приготовлена на субботу, 25 марта.

Прямой вызов в Лондон породил бы у подозреваемого ощущение опасности. Вместо этого Эллиотт придумал как бы случайную встречу. Утром двадцать пятого секретарша Эллиотта позвонила Блейкам со словами, что у нее есть лишний билет на любительскую постановку «Тетки Чарлея». Жена Блейка ухаживала за больным ребенком, и секретарша спросила, «не захочет ли ее муж составить ей компанию». Блейк неохотно согласился прервать свои занятия и потратить пару часов на лицезрение британских актеров в самой что ни на есть английской пьесе. В антракте Блейк и секретарша зашли в бар вместе с другими жаждущими экспатами и там столкнулись с Эллиоттом и Элизабет. «В процессе разговора Эллиотт отвел меня в сторону и сказал, что рад этой неожиданной встрече, так как она избавляет его от необходимости специально ехать ко мне в горы. Он получил письмо из головного офиса с предписанием, чтобы я на несколько дней прибыл в Лондон для консультаций в связи с моим новым назначением. Предложили выехать в пасхальный понедельник, чтобы быть в Лондоне во вторник утром».

Все было заранее срежиссировано с целью отвести подозрения: случайная встреча в баре вместо прямой директивы; обычное письмо, а не срочная телеграмма; рекомендованная дата прибытия в Лондон, а не приказ. И тем не менее Блейк всполошился. В это время он штудировал языковой курс (оплачиваемый МИ-6), на носу важные экзамены. Он ведь все равно собирался провести в Лондоне июльский отпуск, с чего бы такая срочность? Блейк набрал экстренный номер Недосекина. Они встретились в тот же вечер на пляже под Бейрутом. Недосекин сказал, что проконсультируется с Центром. У Блейка была действующая сирийская виза, так что в случае необходимости он мог за пару часов пересечь границу, а затем его перебросили бы в Москву. Но когда они снова встретились на следующий день, Недосекин его подбодрил: «Москва не видит причин для беспокойства. Запросы КГБ не обнаружили никаких утечек. Блейк может ехать в Лондон согласно предписанию».

Перед отъездом Блейк последний раз заехал к Эллиотту, чтобы попрощаться и получить денежки на авиабилет. Эллиотт, как всегда, шутил, но, когда Блейк уже собрался уходить, шеф местного отделения МИ-6 поинтересовался, забронировать ли ему отель «Сент-Эрмин» на Кекстон-стрит, в двух шагах от штаб-квартиры МИ-6, на время его лондонского визита. («Сент-Эрмин» давно облюбовала разведслужба: здесь получал инструкции Кривицкий и был завербован Филби, он всегда кишел офицерами разведки, и где, как не здесь, было вести слежку за предполагаемым предателем.) Блейк вежливо отказался, объяснив, что собирается остановиться у матери в городке Рэдлетт к северу от Лондона. Но Эллиотт не отставал, настаивая на том, что «в отеле будет удобнее». Почему Эллиотт был так настойчив и чем ему не нравился вариант с патриархальным Хертфордширом? «В голове у меня мелькнула тень сомнения, но потом снова куда-то ушла», — позже записал Блейк. Вероятно, Эллиотт просто проявлял заботу.

В пятьдесят первом Филби ускользнул прямо из рук Дика Уайта; спустя десять лет, с Блейком, Уайт не повторит этой ошибки. По приезде в Лондон Блейка сразу сопроводили в особняк МИ-6 в квартале Карлто-Гарденс, привели в комнату на верхнем этаже (с прослушкой) и объявили, что «к нему возникло несколько вопросов в связи с его пребыванием в Берлине и они потребуют обстоятельных ответов». По словам Эллиотта, с ним должны были обсудить новое назначение; при чем тут его прошлое? В эту минуту Блейк с мрачной определенностью осознал, что его ожидает: «Я влип». В первый день допроса в ответ на придирки трех сотрудников он отпирался; на второй, под давлением компрометирующих доказательств его шпионской деятельности, он начал сдавать. «В этом не было враждебности, только настойчивость». У Блейка не осталось никаких сомнений в том, что МИ-6 до всего докопалась. На третий день кто-то из дознавателей дружески заметил, что северокорейцы наверняка под пытками заставили его сознаться в том, что он британский разведчик, а затем с помощью шантажа принудили шпионить на коммунистов. Это так понятно. Блейк огрызнулся: «Никто меня не пытал! И не шантажировал! Я сам, по собственной инициативе, предложил Советам свои услуги».

Природная гордыня не позволяла Блейку допустить мысль, что он может шпионить не из высоких идейных соображений. Возможно, эта же причина десятилетием ранее вытолкнула на поверхность Филби; но, с другой стороны, Блейку не была присуща природная двойственность последнего. «Игра закончилась», — записал он. В последующие дни он все выложил, и в этом признании, не без гордости, своей вины был своего рода катарсис. Но если Блейк полагал, что своей откровенностью заслужит милосердие, то тут он просчитался. Британские власти обрушили на него «самый большой молот из всех возможных».

«Дело Блейка» стало наиболее громким шпионским скандалом со времен дезертирства Берджесса и Маклина, а с точки зрения потерь для разведки — куда более чувствительным. Блейк разоблачил кучу агентов, хотя потом всем доказывал (не слишком убедительно), что на его руках нет крови. После того как на закрытых слушаниях ему предъявили обвинения на основе Официального секретного акта, он был оставлен под стражей и заключен в тюрьму Брикстон до суда. В местные отделения МИ-6 по всему миру были разосланы телеграммы, состоявшие из двух частей. Первая содержала одну фразу: «Имярек является предателем»; вторая после дешифровки давала порядок букв: Д-Ж-О-Р-Д-Ж-Б-Л-Е-Й-К.

Разоблачение очередного шпиона в МИ-6 вызвало в Америке смешанную реакцию. В глазах некоторых ветеранов ЦРУ (включая Билла Харви, первого и самого резкого критика Филби) это стало лишним доказательством некомпетентности и вероломства британской разведки, а вот Джеймс Энглтон заверял Дика Уайта, что «это может случиться с каждым».

Новости об аресте и предстоящем суде над Блейком вызвали оцепенение в бейрутской разведывательной среде, но никто не был настолько глубоко шокирован и встревожен, как Ким Филби. В соответствии с неписаными правилами КГБ соблюдал полную автономность между Блейком и Филби. Эти двое как шпионы никогда не встречались, и первый был завербован не в кембриджской группе. Но из разоблачения Блейка можно было справедливо заключить, что у МИ-6 появились новые источники в советской разведке, и если вычислили одного «крота», то следующим вполне может оказаться Филби.

Меньше чем через месяц после своего признания Блейк оказался на скамье подсудимых в Олд-Бейли[16]. Максимальный срок, который ему грозил за нарушение Официального секретного акта, составлял четырнадцать лет. Однако прокурор выдвинул против него пять отдельных обвинений, относящихся к пяти разным периодам времени. Каков будет приговор, никто не сомневался, а вот срок вызвал в зале оторопь. «Хуже вашего дела трудно себе представить», — сказал судья, после чего определил четырнадцать лет за каждое противоправное действие, а далее постановил, что отбывать осужденный будет три последовательных срока, то есть сорок два года в общей сложности. Приговор напечатали все газеты на первой полосе. Это был самый долгий тюремный срок, когда-либо вынесенный британским судом. Репортеры высказывали фантастические предположения, что Блейк получил по году за каждого им преданного и позже убитого агента. По этой арифметике его должны были приговорить примерно к четыремстам годам за решеткой.

Новости о суровом вердикте для Блейка ошеломили Филби. Он шпионил куда дольше, чем Блейк, и на более высоком уровне, не говоря уже о количестве его жертв. В пятидесятых годах правительство побаивалось устраивать публичный суд за шпионаж; теперь власти, похоже, решились за это преследовать, и преследовать безжалостно. Если Филби поймают и, как в случае с Блейком, доведут дело до приговора, из тюрьмы ему не выйти. Кажется, впервые Филби осознал масштаб грозящей ему опасности.

Журналист Ричард Бистон навестил Филби через несколько дней после суда над Блейком, чтобы узнать, что он обо всем этом думает.

Я зашел к нему на квартиру поздним утром и застал там полный хаос после вчерашней вечеринки: перевернутые предметы мебели, повсюду пустые бутылки и стаканы. Ким выглядел ужасно, страдая от похмелья и невнятно бормоча себе под нос. «Не знаком с Блейком, первый раз о нем услышал, когда его арестовали», — сказал он мне… Ким сильно сдал с тех пор, когда я его видел последний раз. И, вне всякого сомнения, арест Блейка и сверхсуровый приговор предопределили то, что Ким пошел вразнос.

На протяжении десятилетий Филби крепко поддавал, но не терял самоконтроля; отныне же он стал несдержанным и непредсказуемым. К концу вечеринки «Ким начинал задирать и оскорблять гостей, делать выпады против женщин и, случалось, издеваться над хозяйкой». Даже Элеанор, сама любившая выпить, отмечала, что ее муж «перестал веселиться на гулянках». Они публично ссорились, а то и переходили к физическому воздействию: один ужин закончился тем, что супруги принялись швырять друг в друга безделушками с камина на глазах у оторопевших гостей. Если раньше, набравшись, Филби делался болтливым, то теперь нес нечто бессвязное, потом замолкал и, в конце концов, вырубался. Вечеринки заканчивались тем, что он распластывался в отключке на диване, а то и на полу под одеялом, а вокруг продолжалось веселье. Протрезвев, он посылал вчерашним гостям очаровательные записки с извинениями и нередко букеты цветов. «И на следующий день его, как правило, прощали».

Филби всегда гордился тем, что остается мастером шпионского искусства, сколько бы ни выпил. Но тут пошли ошибки. Первое правило шпионажа: избегать повторов. И вот друзья стали замечать, что Филби где-то пропадает каждую среду поздним вечером. Кто-то ему в шутку сказал: «Я все знаю про твои отлучки по средам». У Филби отвисла челюсть. Это были его встречи с Петуховым. Он то и дело отпускал ремарки, выдававшие внутренний страх. Как-то вечером в «Баре Джо» Мойра Бистон спросила у Филби полушутливо, не он ли тот самый Третий. Вместо того чтобы отмахнуться или просто ответить по существу, он схватил ее за кисть с такой силой, что остались синяки на коже, и выпалил: «Знаешь, Мойра, я всегда считал верность друзьям важнее всего остального». Саморазоблачающие слова от человека, последовательно предававшего друзей во имя того, что он считал верностью высшего порядка. «Что бы ты сделала, если бы узнала, что твоего друга ожидает нечто ужасное и только ты можешь ему помочь?» — спросил он ее. Он явно имел в виду свое решение дать наводку Маклину много лет тому назад, но также и свое нынешнее затруднительное положение с перспективой «чего-то ужасного».

В конце августа 1962 года Ким и Элеанор отправились в Иорданию в давно запланированное семейное путешествие. За несколько дней до возвращения он вдруг объявил жене, что должен срочно вернуться в Бейрут, без всяких объяснений. Когда Элеанор приехала домой, свет во всей квартире был выключен, а Филби сидел на темной террасе, совершенно пьяный и безутешный.

— Что с тобой? Что случилось?

— Джеки умерла, — выдавил он из себя.

Их любимица упала с балкона пятого этажа. Элеанор заподозрила, что ливанская служанка, не одобрявшая проживание вонючего дикого зверя в городской квартире, столкнула лису с парапета.

«Ким был безутешен», — написала Элеанор, считавшая скорбь по домашнему питомцу хотя и понятной, но все же «чрезмерной». Николаса Эллиотта тоже удивило и обеспокоило, что Филби «раздавлен» гибелью лисицы, что он страдает до слез: «Не считая потери его отца, это был единственный случай за все годы нашей дружбы, когда я наблюдал открытые проявления эмоций». Филби сдавал на глазах — причиной этого были отчасти скорбь, отчасти страх.

Семью месяцами ранее в Хельсинки в дверь Фрэнка Фрайберга, представителя ЦРУ в Финляндии, постучался маленький русский толстячок в меховой шубе и объявил на плохом английском, что хочет сбежать на Запад. Майор Анатолий Голицын уже давно это планировал. Старший офицер отдела стратегического планирования КГБ и ветеран советской разведки с пятнадцатилетним стажем располагал целым кладезем секретов, в основном удержанных в памяти, или наполовину удержанных, или почти удержанных. Проблема Голицына заключалась в том, что, зная много чего о некоторых аспектах советской разведки, он еще знал понемногу обо всем. Часть этой информации, содержавшаяся в его голове и в документах, спрятанных им в снегу перед визитом к Фрайбергу, была достоверной и надежной, но другая часть была фрагментарной и частично ложной. Голицына быстро переправили в Штаты, где начали допрашивать, и процесс этот продолжался не один год.

Джеймс Энглтон был доволен, считая Голицына «самым ценным перебежчиком из всех, оказавшихся на Западе». Другие полагали, что он ненадежен. Некоторые держали его за психа. Весной шестьдесят второго ЦРУ дало добро на поездку Голицына в Лондон, где его должны были допросить в британской разведке. Там-то Голицын и поведал о том, что в Москве рассказывали об «очень важной шпионской сети в Великобритании под названием „Пятерка“», этаком квинтете двойных агентов, которые познакомились в университете и на протяжении многих лет поставляют советской разведке ценнейшую информацию. Хотя Голицын не мог идентифицировать Филби ни под его настоящим именем, ни под кодовой кличкой, этого хватило, чтобы возобновить давно положенное под сукно расследование и снова пустить охотников из МИ-5 по следу Кима Филби.

Бегство Голицы [и] на вызвало в Москве сильнейший шок. Пятьдесят четыре резидентуры КГБ по всему миру должны были доложить Центру, в какой мере он мог быть посвящен в их операции. Были отменены встречи с важными агентами и одобрены планы по ликвидации Анатолия Голицына при первой возможности.

Юрий Модин покинул Великобританию в 1958 году. А летом шестьдесят второго, согласно архивным документам ЦРУ, он отправился на Ближний Восток через Пакистан. Много позже следователи из МИ-5 докопались, что поездка Модина совпала с неожиданным возвращением Филби из Иордании, где он отдыхал с женой, после чего у него «все заметнее стали проявляться признаки алкоголизма и стресса». МИ-5 заключила, что «Модин прилетел в Бейрут, чтобы предупредить Филби об опасности», рассказать ему, что хорошо информированный перебежчик выдает важные секреты. Если контакт произошел в Бейруте, то место встречи так и не было обнаружено. Впоследствии Модин описывал, что некогда неугомонный агент Стэнли превратился в «собственную тень». Цель его визита была очевидна: «Посоветовать Филби не возвращаться в Великобританию из-за угрозы ареста и согласовать план бегства на случай непредвиденных обстоятельств». А в результате Филби погрузился в пучину страха. Когда Элеанор застала мужа сидящим в полной темноте, да еще в слезах, он оплакивал не только мертвую лису.

В октябре 1962 года Николас Эллиотт получил новое назначение: глава отдела МИ-6 по Африке, базирующегося в Лондоне. Еще одно серьезное повышение с целью закрыть важный участок «холодной войны». Два года в Ливане были для него интересными, плодотворными и веселыми, сопровождались «утробным смехом», ради которого он жил. Эллиотт уезжал из Бейрута с грустью, вызванной не в последнюю очередь плачевным состоянием друга. Питер Ланн, его предшественник в Вене, а ныне преемник в Бейруте, перед отъездом спросил Дика Уайта, надо ли ему что-то предпринимать в отношении Кима Филби. Уайт был в курсе того, что последним снова заинтересовалась МИ-5. «Он предатель, это ясно, — последовал резкий ответ. — Просто приглядывай за ним, подождем-посмотрим».

Филби тоже ждал, в панике. Погруженный в скорбь, опасающийся разоблачения, напуганный шокирующим примером Блейка, а тут еще лишенный дружеской компании и верной поддержки человека, который всегда брал его под защиту, Филби находил единственное утешение в бутылке виски.

Развязка наступила не в результате новой информации от недавнего перебежчика, чего так боялся Филби; всему виной стала его старая приятельница, вспомнившая разговор тридцатилетней давности, о котором он благополучно забыл.

Глава 17

Так и знал, что это ты

Флора Соломон прожила жизнь, удивительным образом протянувшуюся от русской революции до лондонской Хай-стрит: после романа с большевиком в ранней молодости был короткий брак с британским солдатом; овдовев, она воспитывала одна сына Питера (который в шестьдесят первом основал «Международную амнистию») и создала департамент соцобеспечения в крупнейшей компании производителя одежды «Маркс и Спенсер». Будучи одним из столпов англо-еврейского общества, она продолжала, как и в тридцатых годах, устраивать регулярные приемы в своем доме в фешенебельном районе Мейфэр. Неизменные черты Соломон — русский акцент, английские манеры и твердая приверженность сионизму. «Русская душа, еврейское сердце, британский паспорт» — такую характеристику она давала самой себе. К шестьдесят второму году главной страстью ее жизни стало государство Израиль, которое она защищала и поддерживала словом, делом и финансами при каждой возможности.

Именно из-за ее приверженности интересам Израиля в ее жизнь вернулся Ким Филби. Каждую неделю, читая «Обсервер», она обращала особое внимание на то, как освещаются события на Ближнем Востоке, и ее все больше раздражали статьи Филби. «Любой, у кого есть глаза, видел их антиизраильскую направленность. Они выражали советский взгляд на ближневосточную политику», — писала она. По упрощенной схеме «холодной войны» Израиль поддерживался Вашингтоном, а Москва обслуживала арабские государства, и, с субъективной точки зрения Соломон, Филби штамповал идеи советской пропаганды, рассчитанные на то, чтобы ослабить ее любимый Израиль. (На самом деле не так: конечно, инстинктивно Филби был за арабов, но ему хватало ума не обнаруживать в открытую свои просоветские взгляды в репортажах.) В пятидесятые она воспринимала все обвинения против Филби как такие маккартистские выпады. Сейчас она задумалась. Вспомнила его слова про «общее дело» в тридцать пятом году и довольно неуклюжие попытки ее завербовать. «Мне пришло в голову: вдруг Филби так и остался коммунистом, хоть МИ-5 и сняла с него подозрения в возможном соучастии в скандале вокруг Берджесса — Маклина».

В августе шестьдесят второго Флора Соломон в очередной раз посетила Израиль, чтобы принять участие в конференции, проходившей в Институте Хаима Вейцмана, научно-исследовательском центре в городе Реховот, который основал первый президент Израиля и финансово поддержал барон Зиефф, председатель компании «Маркс и Спенсер». На вечеринке в доме Вейцмана она встретила Виктора, лорда Ротшильда, еще одного попечителя института. Сам видный ученый, Ротшильд во время войны возглавлял отдел саботажа и организации взрывов при МИ-5 и получил медаль короля Георга «за опасную работу в условиях риска». Постоянный участник вечеров у Харриса и сокурсник Берджесса и Бланта по Кембриджу, Ротшильд позже сам будет несправедливо обвинен в шпионской деятельности в пользу Советов. На самом деле ему, леваку в молодости, как и Флоре Соломон, было с коммунистами не по пути, и он поддерживал тесные связи с МИ-5. Ротшильд и Соломон знали друг друга с тридцатых годов, и в какой-то момент разговор естественным образом перешел на их общего знакомого Кима Филби. «Почему „Обсервер“ пользуется услугами такого человека, как Ким? Они что, не знают, что он коммунист?» — сказала Соломон.

Ротшильд вздрогнул, так уверенно это прозвучало. А Соломон продолжила о том, как в тридцать пятом Филби с гордостью похвастался, что выполняет «очень опасную работу ради мира на Земле», и попытался ее завербовать в качестве коммунистической шпионки. Ротшильд насторожился. В свое время он внимательно следил за делом Филби, и ему было известно, что, несмотря на множество косвенных улик против человека, который когда-то был его другом, публично никто не указал на связь Филби с советской разведкой. Он начал ее расспрашивать о Филби и общих друзьях военной поры. Оказывается, она всегда подозревала Томми Харриса в том, что он советский шпион: «интуиция мне подсказывала, что Харрис не просто друг» Киму Филби.

Флора Соломон позже утверждала, что, разоблачая Филби, она руководствовалась исключительно политическими мотивами: он писал антиизраильские статьи, и она хотела, чтобы «Обсервер» отказался от его услуг. Но были и личные причины. В тридцать девятом Соломон познакомила Филби с Эйлин и чувствовала себя отчасти ответственной за семейную сагу, которая окончилась печальной и одинокой смертью ее подруги. Соломон пыталась забыть эту трагедию, но до сих пор кипела по поводу того, «как ужасно он обращался со своими женщинами». И вот призрак Эйлин Фёрс восстал для мщения.

— Ты должен что-то сделать, — потребовала Флора Соломон от Ротшильда в своей властной манере.

— Я подумаю, — пообещал он.

Виктор Ротшильд был опытным кукловодом. Он не просто подумал. Вернувшись в Лондон, он немедленно доложил об этом разговоре в МИ-5, вызвав фейерверк радости среди тех немногих сотрудников, кто все еще жаждал справедливого суда над Филби. И вот наконец-то «настоящий прорыв». Не без труда удалось уговорить Флору Соломон приехать на беседу с офицерами МИ-5 в квартире Ротшильда, поставленной по такому случаю на прослушку. Там она снова изложила свой разговор с Филби тридцатилетней давности. Следователи сочли ее «женщиной странной, не заслуживающей доверия», и заподозрили в том, что она гораздо больше вовлечена в левый радикализм, чем готова признать. Разговор записал сотрудник МИ-5 Питер Райт. Годы спустя в своей наделавшей много шума книге «Ловец шпиона» Райт задался вопросом, не состояли ли Соломон и Филби когда-то в любовных отношениях и не было ли ее запоздалое разоблачение продиктовано жаждой мести. «Совершенно очевидно, что у нее был на него зуб».

У Флоры Соломон душа ушла в пятки: если она станет открыто свидетельствовать против Филби, то к ней могут наведаться боевики из КГБ. «Я не буду выступать публично, — предупредила она МИ-5. — Это слишком рискованно». Чем больше МИ-5 ее прессовала, чтобы она сделала официальное заявление, тем сильнее она тревожилась: «Произойдет утечка, я знаю, что произойдет утечка, и что тогда будет с моей семьей?» В конце концов она согласилась встретиться с офицерами Моссада, хотя и была задета намеком, что она скорее готова откровенничать с израильской разведкой, чем с британской.

Откровения Соломон наконец представили доказательства того, что Филби был действующим советским шпионом и вербовал людей во имя коммунистических идеалов, что он сознательно скрывал свое прошлое и последовательно лгал на допросах. Таких боеприпасов как раз не хватало Позеру Милмо, таких доказательств вины Филби всегда требовали его сторонники. «Почему она десять лет молчала?» — спросил Уайт, когда ему сообщили об откровениях Соломон. У нее был готовый ответ: «Как я могла обнародовать эту информацию, когда все публичные заявления указывали на его невиновность?» Вина лежала не на ней, настаивала Соломон, а на них: то, что Филби избежал правосудия, в очередной раз показало, «как члены „клуба“ и университетские дружки защищают своих».

Этой защите пришел конец, а МИ-5 уже готовила атаку. Офицер, работавший над делом Филби с 1951 года, Артур Мартин, приготовился нанести смертельный удар. Больше десяти лет Мартин пытался пробить броню Филби. Никто не знал материалов дела лучше, чем он. После доказательств Соломон и подтверждающих показаний Голицына остальные элементы обвинения сложились в четкую картину. Разгорелась острая дискуссия о том, как притянуть Филби к ответу, задача с целым букетом проблем — политических, правовых и чисто практических. Даже если удастся уговорить Соломон выступить свидетелем, это будут всего лишь косвенные улики. Приговор Джорджу Блейку вынесли на основе его признательных показаний, Филби же, скорее всего, будет, как и прежде, все отрицать, а без признания вины нет гарантии, что его осудят. Судебное разбирательство само по себе не сулит ничего хорошего, тем более если выплывет наружу, что Филби до сих пор состоит на довольствии в МИ-6; а если оно еще и не закончится обвинительным приговором, то это будет просто катастрофа. Для Гарольда Макмиллана, ныне премьер-министра, этот момент был особенно щекотливым: будучи министром иностранным дел, он лично снял с Филби все подозрения; новое шпионское разбирательство способно похоронить консервативное правительство. Конечно, можно как-то заманить Филби в Англию, на то есть его издатели, а затем попытаться выудить у него признание. Но Филби отлично известно, как поймали в ловушку Блейка, и он «слишком хитер», чтобы попасться на ту же удочку; вызов в Лондон сразу его насторожит. Были и более радикальные варианты: похитить Филби из Бейрута или даже убить. Но в условиях эскалации «холодной войны» убийство или похищение советского шпиона могло спровоцировать жесткий ответ с непредсказуемыми последствиями. А кроме того, после истории с Крэббом у всех пропал аппетит к драматическим авантюрам. Один Филби знал весь масштаб своей шпионской деятельности, и только живого можно было как-то уговорить, чтобы он назвал других советских агентов, внедренных в британский истеблишмент.

«Мы должны выяснить масштаб нанесенного им урона, — сказал Дик Уайт во время встречи с Макмилланом. — Полный отчет со всеми подробностями: как действовали русские и кто работал вместе с Филби. Нам это крайне важно». И еще, добавил он, хоть Филби и предатель, «мы должны с ним обращаться как с джентльменом». Уайт бегло изложил план действий, позволяющий избежать публичного скандала и получить максимальный результат: Артур Мартин как можно скорее вылетит в Бейрут, предъявит Филби исчерпывающие доказательства его вины и предложит компромисс: иммунитет против судебного преследования в обмен на исчерпывающие признания и безоговорочное сотрудничество. Ничего подобного не предлагалось Джорджу Блейку, но на то он и Блейк, иностранец и не джентльмен. Макмиллан план одобрил, но потребовал абсолютной секретности: «Рот на замке», — сказал он Дику Уайту. Генеральный прокурор и замминистра иностранных дел также одобрили план, исключительно в устной форме. МИ-5 подготовила «пухлое досье для предстоящей конфронтации», которое Мартин проштудировал, перед тем как в Бейруте будут раскрыты карты. Он «расколет» Филби, вытянет из него всю правду и уничтожит раз и навсегда. Единственным препятствием на пути к осуществлению этого замечательного сценария был Николас Эллиотт.

Не успел Эллиотт приехать в Лондон, как его вызвал Дик Уайт и не без удовольствия сообщил, что последние сомнения отпали: свидетельство Флоры Соломон подтверждает, что с начала тридцатых годов Филби является советским шпионом. Он предал свою страну, свой социальный класс и свой «клуб»; все это время он лгал МИ-5 и МИ-6, ЦРУ и ФБР, своей семье, друзьям и коллегам; он всех водил за нос, нагло и блестяще, больше тридцати лет. Но главной жертвой его обмана стал, конечно же, Николас Эллиотт.

Двадцатичетырехлетний Эллиотт оплакивал смерть Бэзила Фишера, когда с ним познакомился и задурил ему голову Филби, человек, которому он будет доверять, перед которым будет преклоняться и которого будет поддерживать всю свою зрелую жизнь. Их судьбы развивались в тандеме: частная средняя школа, Кембридж, МИ-6, пересекаясь профессионально, культурно и географически. И на всем протяжении, от Сен-Олбанса до Стамбула, Филби для Эллиотта всегда был примером: его искусство разведчика, житейская ирония и даже зонт с ручкой из черного дерева. Они редко обсуждали свои страхи или надежды, их чисто английская дружба держалась на крикете, алкоголе, шутках, а также общих взглядах на мир и привилегированное положение в нем. Они сблизились, как только могли сблизиться в середине двадцатого века два английских гетеросексуала из высшего общества. Эллиотт, по-военному преданный, готов был не раздумывая прикрыть товарища на поле боя и ценил эту дружбу, прошедшую боевую закалку, превыше всего. Сейчас он впервые задумался о заплаченной цене, о том, скольких людей, ни о чем не подозревая, приговорили к смерти Джеймс Энглтон и лично он. У некоторых жертв были имена: немецкие антикоммунисты, известные среди католиков как Фермерены; Волковы в Стамбуле; молодые грузины, убитые при переходе турецкой границы; возможно, Филби имел отношение даже к странной смерти Бастера Крэбба. Многие жертвы остались и вовсе безымянными: агенты, внедренные по ту сторону «железного занавеса» и оттуда не вернувшиеся домой; албанские «эльфы», отправленные на тот свет сотнями вместе с их семьями; никому не известное число агентов, сданных на Ближнем Востоке. Эллиотт никогда не узнает точную цифру мартиролога, разве вспомнишь все твои разговоры с близким другом, всю конфиденциальную информацию, которой ты с ним за эти тридцать лет поделился? Уикенды за крикетом, вечера в клубе, прогулки по ночному Бейруту — сплошная шарада, видимость товарищества, служившего прикрытием для сбора информации в пользу советских хозяев. Эллиотт делился с Филби чуть не всеми секретами, а тот держал свой главный секрет при себе.

О том, какие эмоции испытал Эллиотт, узнав о предательстве Филби, можно только догадываться, поскольку он предпочитал это не обсуждать. Его рот оставался на замке. Он принадлежал к поколению англичан, считавших, что чувства — проявление слабости, поэтому их надо подавлять, игнорировать или высмеивать. Другой бы человек на его месте согнулся от боли, но Эллиотт был крепкий орешек и тоже в каком-то смысле лицемер, ведь британское воспитание и образование выводят особую породу людей, для которых обман является способом защиты. Как однажды написал Джон Ле Карре про англичанина, получившего частное образование, «нет большего лицемера на свете… Никто не очарует вас с таким красноречием, не замаскирует свои чувства так умело, не заметет следы столь искусно; он в жизни не признает, что вел себя как последний дурак… Вы стоите вместе в очереди на автобус, и у него, вашего лучшего друга, двенадцатибалльный нервный срыв, а вы об этом даже не догадываетесь». Эллиотт пережил суровые нравы частной начальной школы, прохладное отношение отца и смерть лучшего друга, делая вид, что все отлично. И точно так же он пережил удар в спину, который ему нанес Филби. Но после того как он окончательно убедился в вероломном предательстве Филби и смирился с ним, близко знавшие его люди разглядели под маской привычной размягченности, за дежурными шутками и внешней беззаботностью нечто совершенно новое: Эллиотт внутренне сломался, испытывая унижение, ярость и неизбывную печаль. До конца дней он задавал себе вопрос, как такой близкий и во многом похожий человек оказался фальшивкой. Когда-то он был готов умереть за Филби; сейчас, по свидетельству сына, он бы «с радостью его убил». Филби сделал из него первостатейного дурака, а их многолетнюю дружбу превратил в пародию. Он растоптал все законы «клуба» и профессионального братства, нанес непоправимый урон разведслужбе и родной стране. Но почему? Эллиотт хотел последний раз посмотреть Филби в глаза. Попытаться понять.

Эллиотт попросил разрешения встретиться с Филби лицом к лицу. Они знали друг друга сто лет, и если кто и мог вытянуть признание из этого человека, то, уж конечно, он, Эллиотт. Дику Уайту идея понравилась. Праведный гнев Эллиотта может придать дополнительный моральный вес, и «шансов уговорить Филби во всем сознаться больше у разгневанного сторонника, чем у хладнокровного офицера МИ-5, выходца из низших слоев населения». Расчет Уайта был такой: поскольку в пятьдесят первом Эллиотт «безоговорочно поддерживал Филби, его сегодняшнее возмущение заронит [Киму] мысль, что у нас против него есть еще доказательства в запасе». В прошлом солидарность Эллиотта с закадычным другом бесила Уайта, однако он продолжал считать его «толковым, умным и решительным офицером, который в интересах британской короны ни перед чем не остановится». Так и порешили: Эллиотт полетит в Бейрут и прижмет к стене своего дружка. Коллегам в ЦРУ ничего не сообщили о том, что собраны доказательства вины Филби и что принято решение послать к нему Эллиотта. Они обо всем узнают, когда дело будет закончено. Если бы Джеймс Энглтон прослышал о затеянной операции, он бы наверняка захотел как-то в ней участвовать. Лучше уж пока держать его в неведении. Кое-кто сомневался, что Эллиотт сумеет взять себя в руки, оказавшись один на один с другом, который его так ловко водил за нос, но «Эллиотт поклялся не выходить за рамки, хоть его и распирала холодная ярость».

Питер Райт описал реакцию в МИ-5 на новость, что МИ-6 посылают против Филби не упертого Артура Мартина, а своего парня:

Те немногие из нас, кто знал об этом решении, были в шоке. И дело даже не в особом патриотизме, хотя, по вполне понятным причинам, он сыграл свою роль. Мы в МИ-5 с самого начала не сомневались в вине Филби, и вот наконец появились необходимые свидетельства, чтобы загнать его в угол. Друзья Филби в МИ-6, и первый из них Эллиотт, последовательно отстаивали его невиновность. И теперь, когда все стало очевидным, они хотят спрятать концы в воду. Выбор Эллиотта попахивает дурно.

Чтобы усилить позиции Эллиотта, Дик Уайт сообщил ему, что новые доказательства представил перебежчик Анатолий Голицын, хотя, что конкретно он там раскрыл, по сей день остается темой для спекуляций и некоторой загадкой. Голицын не идентифицировал Филби как «агента Стэнли», но Уайт создал у Эллиотта именно такое впечатление. Было ли это ловким ходом со стороны Уайта — внушить Эллиотту мысль, что доказательства, выдвинутые против Филби, сильнее, чем они были на самом деле? Или это Эллиотт интерпретировал как нечто доказанное то, на что только намекалось? Как бы там ни было, в Бейрут он отправлялся в полной уверенности, что Филби пойман с поличным: «Мы заглянули в закрома КГБ и получили подтверждение». Все инструкции были устными, и в чем их суть, знали только двое: Дик Уайт и сам Николас Эллиотт.

В Бейруте Элеанор Филби в отчаянии наблюдала за тем, как ее некогда обворожительный супруг распадается на глазах от пьянства и депрессии. Филби «пил в вертикальном и в горизонтальном положении» и все чаще пил в одиночестве. «Кажется, наша квартира была единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности». Всякий раз, когда он решался выбраться на какое-то светское мероприятие, все кончалось полной отключкой. Однажды, к ее великому стыду, его вынесли на руках с вечеринки в посольстве. «Ему достаточно было понюхать спиртное, чтобы потерять голову. Он не выходил из депрессии», — писала Элеанор, «пытавшаяся понять причину его внутреннего напряжения и отстраненности». «Что происходит? — спрашивала она снова и снова. — Почему ты мне не говоришь?» — «Нет, ничего, ничего», — отвечал он.

Лишь задним числом она осознала, что его запои, его уходы в алкогольное забытье являлись признаком того, что человек живет в постоянном страхе.

Его репортерская работа превратилась в жалкий ручеек. Питер Ланн, когда первый раз обменялся с ним рукопожатием, заметил, что рука у него дрожит. При этом Филби настоял на том, что, если они случайно встретятся на каком-нибудь вечере, следует сделать вид, что они незнакомы; такую предосторожность Ланн посчитал странной и излишней. В глазах Элеанор последний выглядел, в сравнении с «теплым» Эллиоттом, как «такая холодная рыба».

В сочельник Филби отказался идти на какие-либо вечеринки в Бейруте и вместо этого пил дома шампанское с Элеанор на балконе в гнетущей тишине. На следующий день ему должен был исполниться пятьдесят один год, и Элеанор запланировала маленький дневной раут. В полтретьего все гости разошлись. Филби собирались провести тихий вечер дома, но тут пришел Майлз Копленд. «Он нас потащил, невзирая на все протесты, на новогодний сбор у каких-то американцев». Филби «уже успел набраться», а на вечеринке совсем упился. С наступлением ночи они поплелись домой на улицу Кантари. Элеанор собиралась ложиться спать, когда услышала грохот в ванной и вопль боли, а затем снова грохот. Филби упал и разбил голову о радиатор, попробовал встать и снова загремел. «Из двух больших рассечений на темени вовсю лилась кровь. Вся ванная уже была в крови». Элеанор замотала ему голову полотенцем и помчалась к телефону. Филби, оглушенный и все еще пьяный, отказался покидать квартиру. Наконец прибыл ливанский доктор, который объявил: «Если мы сейчас не отвезем вашего мужа в госпиталь, я за его жизнь не отвечаю». Филби уговорами посадили в лифт, а затем увезли в американскую университетскую больницу, где его заштопали и накачали успокоительным. Врач отвел Элеанор в сторонку и с озабоченным видом заявил: «Еще одна унция алкоголя в крови, и он бы не выжил».

Филби настоял, чтобы они вернулись домой. Вид у него был жалкий: забрызганный кровью домашний халат, синевато-багровые глаза, забинтованная голова, словно в тюрбане. «Вот болван, — пробормотал он. — Завязываю, раз и навсегда».

Неделей позже Ник Эллиотт по дороге в Бейрут сделал остановку в Афинах, где встретился с Халси Колчестером, шефом местного отделения МИ-6, и его женой Розанной, близкими друзьями по Стамбулу. Эллиотт уже «был готов к интеллектуальной битве, в которой он выйдет победителем», но сначала ему надо было облегчить душу. «Мне поручено труднейшее задание, — сказал он Халси и Розанне. — Я должен бросить ему вызов». Как и Эллиотт, Колчестеры всегда восхищались Кимом и поддерживали его, поэтому они были совершенно обескуражены, узнав о том, что его вина доказана. «Это был страшный шок — узнать, что он подло шпионил. Такой милый, радушный, умный».

Розанна знала Эллиотта как человека легкого — «он вечно шутил по любому поводу», — но за ужином в Афинах он выглядел убийственно серьезным, озабоченным и страдающим. В отчете об этом вечере она рисует портрет человека накануне худшего дня его жизни.

Николас осознавал, что на его руках кровь. Он знал Филби очень близко, и вся эта история приводила его в ужас. Ник признавался, что готов его убить. Обдумывая, что сказать, он даже репетировал: «Притворяться бессмысленно. Мы знаем, кто ты». Ник всегда был таким забавным. Он, как актер или эстрадник, вечно кого-то играл. Невозможно было понять, какой он на самом деле. Истинный англичанин, Николас словно бы ничего не принимал близко к сердцу, скрываясь за фасадом бесконечных острот. Но в тот вечер он был как натянутая струна. Он страшился этой встречи, она не предвещала ничего хорошего. Его могут пустить в расход, Филби или Советы. «Я надеюсь, что он не выстрелит в упор», — сказал Ник. Он только и говорил, что о Филби, о том, как близко его знал. Он сам решил пройти через это испытание, хотя его никто не заставлял. Это был смелый шаг. Он хотел сам во всем убедиться.

Эллиотт прилетел в Бейрут десятого января 1963 года и остановился в маленькой незаметной гостинице подальше от тех мест, где обычно собираются секретные агенты и журналисты. О его приезде знал лишь Питер Ланн. Вдвоем они провели всю необходимую подготовку перед разговором по душам. У секретарши Ланна была квартира в христианском квартале недалеко от моря. Технический специалист из МИ-6 спрятал под диваном микрофон, а провод от него тянулся к магнитофону в соседней комнате. Эллиотт купил бутылку бренди. Когда все было готово, Ланн позвонил Филби и «непринужденно» заговорил о «встрече вдвоем для обсуждения планов на будущее». Ни намека на какой-то форс-мажор. Поскольку Филби сам всегда настаивал на соблюдении правил безопасности, Ланн предложил увидеться на квартире секретарши, где они смогут поговорить наедине. Хотя Филби только-только пережил свое злополучное пьяное падение в доме на улице Кантари, он согласился на свидание с Ланном по указанному адресу на следующий день. Позже он признался Элеанор: «Повесив трубку, я сразу понял, что дело пахнет керосином».

Двенадцатого января, в четыре часа дня, Филби с забинтованной головой поднялся нетвердой походкой по лестнице и постучал в дверь означенной квартиры.

Когда ему открыл Николас Эллиотт, Филби странным образом не удивился.

— Так и знал, что это ты, — сказал он.

Глава 18

За чаем

Такая реакция Филби на нежданный приезд Эллиотта в Бейрут была интерпретирована в наиболее параноидальных кулуарах МИ-5 как свидетельство, что ему заранее шепнули на ушко. Это спровоцировало охоту на какого-то второго советского шпиона в недрах британской разведки, продолжавшуюся два десятилетия, и конспирологическую теорию, живучую по сей день. В действительности, когда Филби сказал, что не удивлен при виде Эллиотта, он констатировал факт. Он годами страшился разоблачения и подсознательно был к этому готов; а еще он знал, как у Эллиотта работают мозги и что если правда о его, Филби, шпионской деятельности наконец выплыла наружу, то Эллиотт захочет ему задать несколько прямых вопросов.

Мужчины обменялись рукопожатием. Эллиотт спросил про забинтованную голову. Филби рассказал, как упал после вечеринки. Секретарша посольства налила им чаю и тихо покинула квартиру. Мужчины уселись в кресла, как если бы все происходило в клубе. В соседней комнате Питер Ланн и стенографист, оба в наушниках, склонились над крутящимися магнитофонными кассетами.

Полную расшифровку последующего диалога МИ-5 так и не обнародовала. Отдельные фрагменты записи почти неразличимы. Не будучи техническим экспертом, Эллиотт перед приходом Филби открыл окна, и в результате голоса часто перекрываются уличным шумом. Один из важнейших разговоров в истории «холодной войны» проходил под аккомпанемент автомобильных клаксонов, ревущих моторов, арабской речи и тихого позвякивания фарфоровых чашек о блюдца. Но даже то, что можно расслышать, позволяет реконструировать картину: вот она, брутальная английская вежливость, убийственная, но в рамках приличий.

Эллиотт поинтересовался самочувствием приятеля.

— Вполне терпимо, — ответил Филби и добавил, что ему пришлось иметь дело сразу с гриппом и бронхитом. — Они на меня навалились скопом.

Филби спросил Эллиотта о семье. Последовал ответ: у Марка в Итоне начинается новый семестр.

— Отличный чай, — сказал он.

Пауза.

— Только не говори, что ты проделал такой путь, чтобы со мной повидаться, — заметил Филби.

Эллиотт вынул шариковую ручку, положил на стол и принялся ее катать туда-сюда ладонью. Это была нервная реакция, а также старый следовательский трюк для отвлечения внимания.

— Извини, что я сразу к делу. Ким, у меня нет времени на общие разговоры. Мы знакомы сто лет, так что, если не возражаешь, я приступлю, — объявил Эллиотт, но так ни к чему и не приступил. — К сожалению, история не слишком приятная. — Новая пауза. — Я приехал тебе сказать, что твое прошлое о себе напомнило.

Филби тотчас перешел в контратаку:

— Вы что там все, с ума посходили? Опять двадцать пять? После стольких лет? Где твое чувство юмора? Над тобой же смеяться будут!

— Мы с ума не посходили. Наоборот, мы нашли о тебе дополнительную информацию. Она все расставляет по своим местам.

— Какая еще информация? Что там можно расставлять по своим местам?

Эллиотт встал, подошел к окну и стал разглядывать улицу.

— Послушай, Ким, ты же знаешь, что я был на твоей стороне с самого начала. Но сейчас появилась новая информация. Мне ее показали. И теперь я уверен, абсолютно уверен в том, что ты работал на советскую разведку. Вплоть до сорок девятого.

Позже Филби выражал удивление, почему Эллиотт назвал сорок девятый как год, когда он перестал работать на русских. Ответ простой: в сорок девятом Филби отправился в Вашингтон. Если бы он признался в том, что продолжал шпионить, будучи в Америке, то Джеймс Энглтон, ЦРУ и ФБР захотели бы знать, какие разведданные он передавал в Москву, и вполне могли потребовать его экстрадиции, дабы он предстал перед американским законом. В этом случае предложение об иммунитете стало бы бессмысленным. Для заключения сделки Эллиотту нужно было, чтобы Филби признался в том, что он занимался шпионской деятельностью до сорок девятого года, но не позднее. Тогда проблема решалась бы «в родных стенах», в МИ-6, без американского вмешательства.

Однако Филби пока не собирался ни в чем признаваться.

— Кто тебе сказал такую глупость? Полнейший абсурд. — И, взывая к его представлениям о честной игре: — Сам же знаешь, что абсурд.

Но Эллиотт продолжал давить:

— Мы располагаем новой информацией, что ты действительно работал на советскую разведку…

— Ты хочешь опять меня втянуть во все это?

— Ким, игра окончена. Мы знаем, чем ты занимался. У нас есть «крот» в КГБ, Ким. У меня больше нет никаких сомнений в том, что ты был агентом КГБ.

Десятилетия дружбы пошли прахом. Но сама атмосфера оставалась спокойной, хотя и напряженной, а речь вежливой. Налили еще чаю. Эллиотт продолжал катать шариковую ручку. Филби нарушил молчание:

— Как все это глупо. Поразительно! Человека годами подозревали в смертном грехе, но не смогли ничего доказать, только опозорились перед всем миром. Пришлось извиняться. И вот десять лет спустя какого-то босса снова посещает залежалая мысль. И они решают послать старого друга, мудрого и достойного товарища, с единственной целью — уговорить невинного человека сознаться в том, что он русский шпион… Вот почему ты здесь?

— Ким, если бы ты был на моем месте, если б ты знал то, что знаю я…

— Я бы не разговаривал с тобой так.

— А как бы ты со мной разговаривал?

— Я бы предложил тебе вместо дурацкого чая что-нибудь покрепче.

Это была шутка, но Эллиотт не посмеялся. И не предложил ничего покрепче.

— Изложить тебе мою версию того, что ты делал для русских? Рассказать тебе, как ты рассуждал?

— Николас, ты это серьезно?

— Да уж.

На протяжении многих лет Эллиотт полагал, что понимает ход мыслей своего друга. Как же он ошибался! И вот он произнес речь человека, отчаянно пытающегося постичь непостижимое.

Я могу тебя понять. Я сам любил одновременно двух женщин. То же самое, я уверен, произошло у тебя в политике: ты любил одновременно Англию и Советский Союз. Ты достаточно долго работал на Советский Союз, помогал ему. Теперь ты должен помочь нам… Ты перестал на них работать в сорок девятом. В этом у меня нет никаких сомнений. Сейчас у нас январь шестьдесят третьего. Четырнадцать лет прошло. За это время твои идеи и взгляды изменились. А как иначе. Я могу понять тех, кто работал на Советский Союз, скажем, до или во время войны. Но к сорок девятому человек твоего интеллекта и духовного склада не мог не понять, что слухи о чудовищных сталинских преступлениях — это не просто слухи, а сущая правда. И ты решил порвать с СССР.

Филби пожал плечами и покачал головой:

— Ты приехал меня допросить. А я все еще думаю, что разговариваю с другом.

Второй раз прозвучало слово «друг». Филби словно нажал на спусковой крючок, и Эллиотт взорвался: