Искальщик Хемлин Маргарита

– Здравствуйте, товарищ Шкловский! Здравствуйте! И Марик тоже! Я к вам пришел гостевать. Можно сказать, пришел по-родственному. Мы ж породнилися. Так?

– Шо тебе от меня надо? Говори и уматуй отсюдова!

Перец ни за что не хотел по-людскому. И Марик этот Шмарик по-людскому никак не проявлялся. Заходит за спину Переца и заходит… Тьфу.

Но меня с цели не собьешь.

– Вы, товарищ Шкловский, хоть бы чай заварили. Мы б разом семьей покушали хорошо и красиво. А потом и поговорили б про что придется. В положении выходного дня, так сказать.

Никак, гадские чертяки, не давались мне в руки.

Я и то, и другое. И сам воду поставил. И сам в буфет полез по старой памяти – за заваркой. И сам налил. И все-все-все.

Оба молчат.

– Раз вы так себя показываете, товарищ Шкловский, я вас спрошу, а вы ответите. Вы ж на вопрос ответите? Это ж вы можете сделать?

– Ну.

А я себе думаю такое: “Будет тебе щас “ну”, Перчик!”

– Товарищ Шкловский, товарищ Голуб передает вам горячий привет и интересуется, или крепко стоит ваша хата. Потому что, может, вы забыли, что она получилась ваша от Ракла, который, между прочим, застрелен под революционным судом.

Я говорил и видел наступающую бледность Перчика. И видел, что из-за спины Перчика высунулся Марик. Видел, что он сложил свои вонючие губы и изготовился доплюнуть до меня.

Дальше я уже ничего больше не видел. Потому что Перец вместе с Мариком навалились на меня и начали мутузить.

Не скрою, было больно. И Шкловский, и Марик сильно старались ногами, хоть у Переца одна нога после удара сильно ослабла. Так или сяк, а ноги этих обоих доходили-таки до нужного им места. А кроме того, Марик доставал до моего лица и своими заросшими ногтями.

Сколько я мог, я терпел. Такое мое твердое правило.

Потом дрыгнулся всей силой, выпутался из них – и бегом.

Конечно, я не допускал, что они так. Наверно, надо было подпустить больше аккуратности в своем выражении. Но что произошло, то уже ж случилось. Тем более что я честно сказал слова, которые обдумывал.

Кровь с предательски поцарапанной щеки целыми каплями падала на воротник выходной рубахи. А я ж ее только постирал… Сам, Мельниченковой не доверил… Думал, приду, пускай порадуются, что у меня жизнь. Нет.

Я удерживал капли, которые ползли с щеки. Но были ж еще и другие. Например, с носа. Это уже не Марик, это сам товарищ Шкловский проявил свое старание, причем здоровой ногой.

Я шел, как наш геройский земляк товарищ Щорс по сырой земле. Шел и, что бы то ни было, думал.

И с чего это Шкловский такую волю себе взял? Он практически свои руки и ноги распустил – это ладно. Но за этими руками и ногами – что? Он же этими своими руками и ногами запротиворечил не мне лично, а через меня – Розке. И? Смелый стал, отважный, аж до Британских морей, гад…

– Ой! Хлопец! У тебя ж кровь! Стой! Стой! Тебе говорю!

Так сбоку раздался голос Доры.

Я отпустил руку и открыл все свое лицо.

И опять раздался голос Доры:

– Ой! Это ж ты! Кто тебя?

Я не скрыл правду:

– Это, Дора Соломоновна, Перец ваш родной и соседский размахался вместе с вашим таким же Мариком!

Тем временем кровь уже не текла, а застывала на месте.

Дора правильно заметила все раны. Как медичка, тем более возле своего угла, за которым находилась ее хата, сказала:

– Зайдем до меня. Хоть обмою.

Я согласился и даже перехватил у Доры корзину, она как раз несла с базара, что купила.

В хате Дора смыла с меня кровь. И что интересно, когда Дора меня обсматривала – она просто обводила глазами, совсем без сердца. Я это учел. Спасибо, рубаху сверху, возле воротника и с плеча, застирала холодным – от крови хорошо помогает.

Пока Дора возилась с рубахой, я прошелся глазом по хате – две комнаты были передо мной как на ладони. А через окно второй комнаты на огороде увидел веревку с постиранным – густо завешано, не поймешь что на чем. Я, конечно, учел и это тоже.

Потом Дора принесла рубаху, тряхнула с силой возле моего лица, вроде вместо глажки. Какое там! Воротник и все, что рядом с воротником, не сильно от этого расправились. Я прикинул, что сам бы ни за что так материю не выкрутил. Дора выжала почти всю воду! Ну и руки – дай Бог всякому мужчине!

Причем Дора не сказала, чтоб я одевался и уматывал, а повесила рубаху вроде для досушивания на спинку стула венского фасона. Между прочим, не везде такой увидишь, я, конечно, подобный стул видел у Розки.

Да.

Ну, повесила Дора рубаху на спинку стула. Я сразу понял, что сделано это не для чего иного, как для разговора.

Так и получилось. Дора села на еще один стул – впритык возле стола. Мне головой показала, чтоб я сел. Я и сел – напротив.

– Ну! – Дора хотела, чтоб я начал.

Я и начал.

– Я, Дора Соломоновна, давно школу бросил. Я ж и так был среди других переросток. Стыдно перед людьми. Хватит захребетничать! Теперь в мастерских на товарной работаю. Угол снял. На Полевой. Своим хлебом живу.

Про хлеб сказал и замолк.

Дора опять:

– Ну!

– Вот к Шкловскому с Мариком зашел, проведать.

А Дора мне говорит следующее:

– Знаю я про тебя, и про твои проведания знаю. Ты, Лазарь, передо мной как облупленный. Так что если что – не бреши.

Дора сказала это без зла.

Она без зла, и я тоже без зла. Я собирался рассказать, как провожу новую жизнь, как стремлюсь к людям и тому подобное.

А тут грюк в дверь.

Дора пошла открывать.

А вернулась с кудлатым. Я этого человека сразу узнал, хоть он оделся совсем в другое, и голову подстриг с ровным пробором. Главное – кобуры при нем не было. Был саквояж малого размера, а явной кобуры не было. Счетовод – не счетовод, но тому подобное точно.

Мне по роду жизни постоянно было интересно, как человек меняет свою судьбу.

И я невольно проявил этот свой интерес:

– Я вас помню. Вы товарища Шкловского искали. Уже давно искали. Нашли?

Конечно, это была моя большая ошибка.

Кудлатый посмотрел на Дору, потом на меня, потом опять на Дору.

Дора буквально заквохтала:

– Иди, Лазарь! Иди уже! Я тебя до калитки выведу… Рубашку свою бери… Иди вперед…

И я пошел, куда попросила меня Дора.

Сразу за дверью она больнюще, с заворотом, щипанула мне руку – над локтем.

Наказала:

– Забудь, кого видел! Понял?

– А что такое, Дора Соломоновна? Я ж этого человека как не знал, так и не знаю. Не волнуйтесь, Дора Соломоновна, сильно вас прошу.

Я выразил глазами понимание желаний Доры. А она бубонела и бубонела мне в спину про то же. И уже когда запирала калитку, бубонела. Конечно, бубонела обидное для меня.

Я перенес ее слова и с болью в руке двинул к Розке. Между прочим, это чтоб Дора знала…

Я шел и рассуждал про то, что сложилось на текущий момент.

И перед моими глазами в черт-те какой раз восстала тетрадка, выданная мне в виде награды за хорошую учебу – еще в школе. Настоящая тетрадка, не самосшивка. Зависть и пример всем учащимся. Я даже не подумал обворачивать для целости и чистоты эту наградную тетрадку в газету. Может, для порядка так и требовалось. Но еще больше требовалось оставлять наградную тетрадку на парте в парадном виде, чтоб хлопцы и девчата вокруг могли прочитать на ней слова товарища Троцкого под его же портретом: “Грызите молодыми зубами гранит науки”.

Сейчас, когда товарищ Троцкий опять с нами, я могу открыто рассказать. Мне сильно пришлось по душе это крылатое выражение. И мои молодые зубы грызли без перерыва и разбора. Потому что не мог товарищ Троцкий замыкаться в науке. Без сомнения, товарищ Троцкий понимал под своим крылатым выражением жизнь в целом.

И в текущий момент я своими молодыми зубами подчистую грыз кудлатого вместе с его подружкой Дорой.

Да…

Для начала я подумал такое.

Дора меня оставила для разговора, значит, не ждала кудлатого. Иначе зачем бы ей рисковать – соединять меня с кудлатым в своей хате. Она ж буквально как скаженная насыпалась на мою голову, чтоб я никому ничего.

Я продолжил думать.

Всем доподлинно известно, что рано утром в выходной добрые люди в гости не отправляются. Я – не в счет, потому что моя задача к Шкловскому заключалась не в гостях. А кудлатый, между прочим, заявился к Доре утром. И что ж его привело? Рассуждения подпихивают к следующему: привела кудлатого к Доре срочность! Может, он стремился к Доре как к медичке? Нет. И еще раз нет. С такой срочности тайну не делают. А тайну делают с другого. Они с Дорой гешефты крутят, это ж ясно. А какие такие гешефты?

Воспоминания нахлынули на меня с всей своей темной силы. Мыслям это не помогло. Понимание не пришло, а пришла еще большая плутанина. Была одна, а теперь стало две. Я хотел для удобства соединить эти две плутанины. Они не соединялись.

Да.

Надо признать. К текущему тогда моменту во всем, что помещалось в моей жизни, насчитывалось много брехни. Тут слова Доры попали куда надо. Но надо знать, что есть брехня и брехня. А именно – моя личная брехня и брехня чуждых мне людей. Моя личная брехня всегда была за правое дело. Причем я всегда твердо знал, где брешу. А за чуждую брехню я отвечать не могу. Хотел бы, сильно хотел бы, а не могу. Вот вопрос вопросов.

Вернусь.

Кудлатый и Дора – пара по гешефтам плюс их верный товарищ Рувим, который, между прочим, верность свою поганую может по случаю скинуть Розке.

Я принял это за голую правду. И двинулся дальше. А дальше я внутренним взором утупился в замеченное мною в хате. А именно: у Доры имелось два застеленных спальных места. Кровать в другой комнате и лежанка – в первой. Что кровать застеленная, это правильно и объяснимо. Там Дора спит. А зачем застелена лежанка? Что, Дора бегает с кровати на лежанку, а с лежанки на кровать обратным назадом? Дора не бегает. Первое, лишний расход белья и стирки. Когда человеку просто требуется прилечь белым днем для отдыха – он на лежанку все не постелет. Это сколько ж мороки! Ну, по крайности, подушку-думку кинет и чем-то уже накроется. А чтоб стелить, а потом застилать и сверху покрывало тратить… Законно спрашивается – зачем?

И тут пришло решение.

Дора тратит лежанку и прочее на кудлатого. Он у Доры пребывает в роли жильца. И веревка завешанная объяснилась. С одинокого человека столько ж не настираешь, тем более с Доры.

И все вроде хорошо сошлось.

Кудлатый живет у Доры. Сегодня он явился с утра пораньше неурочно. Значит, был в отъезде с города без обещания дня возвращения. Причем такой день ожидался Дорой позже.

Теперь такое.

Куда и для каких дел кудлатый мотыляется в трудовые для людей дни? Причем с панским саквояжем, в который запихнется не больше, чем курица. В руках, гад, так его и зажимал. Другой бы с ходу на пол шваркнул. А что ж там было, в саквояже, что не шваркнешь?

Это я оставил без своего ответа и перешел на такое.

От других, кроме меня, Дора кудлатого в новом его лице не прячет – иначе б прятала и концы в виде постели и прочего.

И от Переца кудлатого не прячет. Соседа от соседа, пускай и не заугольного, не спрячешь. Значит, и кудлатый знает про возвращение Переца. Это ж когда случилось… Тем более Дора сидеть с сложенными руками не будет.

Но и другое ж ясное – полного мира между кудлатым и Шкловским не наступило. Иначе чего б он перепугался моего неприкрытого и даже прямого вопроса? Голову свою чуть не свернул – бегаючи глазами от меня к Доре. Не знал, гад, какую дать реакцию. И Дора себя тоже проявила – например, в запрещении передачи кому бы то ни было. Казалось бы, где кто… То есть это другому бы казалось. А мне не казалось, а указывалось.

И указывалось на то, что имеется змеиное кубло – кудлатый, который скрывает перед всеми свое старое лицо, с ним плечом к плечу Дора. И на всякий случай притулившийся к обоим Рувим, хоть и назло Розке притулившийся. Они втроем знают такое, что давит на Розку, с первой стороны, а на, допустим, Шкловского, с второй. Но есть же ж еще и третья сторона – Шкловский их теперь, вместе взятых, не боится. По всему так и выходит, что не боится.

А мне ж на какой такой стороне место? Они ж никто теперь меня не боятся. В том числе и Перец, который их не боится, меня тоже не боится. Они скопом меня только отпихивают. Вроде, допустим, дурной собаки. Пускай. Но пускай и учтут, что я тоже не боюсь. У меня страха ни за что нету. Интерес – это ж не страх.

А дальше подумалось такое.

Розка имела верного товарища в личности Ракла. Он же точно был рядом с ней на их общей стороне. Не для того она его к себе прижала, чтоб отпустить на чужую. А взяла-таки и отцепила от своего бока.

Я часто видел и наблюдал, каким образом паровоз отцепляют. Вот он – по рельсам, по рельсам, тащит, тащит за собой все на свете, старается, аж паром исходит. Ему по путям следования – платочки с цветочками вплоть до поцелуев. А доставил к предначертанной точке – изволь-позволь.

Да…

Так, значит, Ракло Розку куда-то там дотащил. Раз больше ни платочка ему, ни тем более цветочка… Причем дотащил до нужной Розкиной точки. А что она мне там плела-выписывала – ее дело. Если б Розке надо было, она б Ракла и от партии, и от суда защитила.

И я решил: так нет же, не время показывать Розке свое полное знание. Требуется еще трошки погрызть. Товарищ Троцкий опять получился прав.

Вернусь к кудлатому и тому подобному.

Мне предстояло придумать, как повести себя дальше. Плюнуть на кудлатого с его пробором или все ж таки продолжить узнавать неизвестное.

Конечно, я не смог себя насильно остановить. Поэтому и постановил продолжить узнавание.

А солнце сидело уже высоко. Скоро ожидалась осень, но солнце жарило, аж прижигало. И так мне захотелось на воду! Я аж двумя ноздрями втянул глубоко в себя окружающее – сильно понадеялся на речной запах. А попался мне в ответ только горячий привет от встречной выгребной ямы.

По выходной незанятости я назначил себе праздник – и айда на Десну!

Я направлялся к месту и уже видел, как сниму еще на дальнем подходе ботинки, как скину с себя рубашку, штаны, как буду собирать на бережке гладкий дробленый камень, как ловким манером буду бросать его в рябую от света воду, как буду громко считать, сколько ж он бовкнет, – раз-з-з, два-с-с-с, три-с-с-с – и еще, и еще – ура! ура, товарищи!

Скажу прямо, так все и получилось. И с ботинками, и с штанами, и с ура, товарищи!

Разомлел я, как пан. Лежу себе и паную с всей своей молодой души. И так прилягу, и поперек тоже. И в небо посмотрю, и в дальнейшую даль тоже. И налево посмотрю, и направо тоже. А на воду впереди себя не смотрю. Потому что я себе так придумал, чтоб на воду не смотреть. Побился с собой на интерес – сколько ж это можно, чтоб быть рядом и не смотреть. Так сказывалась моя натура испытателя.

По правде сказать, я за собой с ранних детских лет знал такую способность – не смотреть, если потребуется. Потому что у меня все это, на что не смотреть, в одну секунду начинало быть в самой голове. Например, Десна. Или Волчья гора в всей своей жестокой ко мне лично красе.

Волчья гора – она именно и поместилась мне тогда в голову, хоть я собирался видеть одну Десну. А где гора, там и клад. Это ж понятно. Конечно, я в голове обошел Волчью гору кругом, сунулся по всем усюдам. Ничего нету. Опять я не застал клада. От расстройства тут же и задремал.

Разбередил меня сначала звук. Вроде рядом упало шлепком неясно что, похоже на жабу нечеловеческих размеров. А только я открыл глаза не на звук, а на запах – сильно ударило гнилой водорослью. Целый жмут, по виду – перепутанные толстенные веревки. Мне аж стрельнуло – кишки перепутанные! Зеленые с черным!

Конечно, мне стало неприятно. А кому б подобное было приятно… Чем я хуже отличаюсь?

Эх, Десна, Десна – ракушечки-пампушечки! Кудлатые тучки, тем более облачки!

Скажу тут, а то забуду.

Не надо думать, что я без перерыва рыпался по нашим с Розкой делам.

Это было совсем не так. Мои будни шли своим чередом в труде и в рассуждениях разнообразного рода. Досочка, как говорится, к досочке, гвоздик к гвоздику. Как всякому сознательному пролетарию, мне нравилась работа в мастерских. Я даже не обижался, что учетчик иногда, верней, частенько мухлевал на мой счет. Товарищеская дружба была для меня дороже лишней копейки. Хоть копейка и не была мне совсем чужда.

Не скрою, я не нуждался, как другие. Розка по-прежнему платила Мельниченковой за мой угол, а на еду и прочее убывало совсем мало. Давало себя знать то, что встречи с Розкой на “Мучеников” проходили с едой, которой хватало мне и на сколько-то потом. Я по карманам куски не распихивал, как кто-то мог бы подумать. Розка сама распихивала. И спасибо ей за это большое. Это ж, можно сказать, хлеб! Святое!

Да.

Наряду с этим мне хотелось ярких планов. Что объяснимо. Завтра как таковое мне было понятно, а уже послезавтра накрывалось острым вопросом. Навек остаться при ящиках с маяком впереди в виде выдвижения в бригадиры? Протиснуться на рабфак? Крепко стать на комсомольскую линию с прицелом на дальше?

Какой сделать правильный выбор – вот о чем я думал денно и нощно.

Что греха таить, думал я и о другом. У меня уже был заметный возраст. Некоторые в Гражданскую войну в подобные годы отчаянно воевали. А в селе, бывало, подобные хлопцы, не говоря о девчатах, заводили законную семью.

И что интересно, в этих моих мыслях Розка получала свое хорошее место не всякий раз. Я осознавал, что подобное мое представление – не сильно достойно комсомольца и вообще молодого советского человека.

Но. Скажу так. Тогда мы, боевитая молодежь, не всегда знали слово “любовь”. Мы не пели песни про чувство между мужчиной и женщиной. А можно ж и не петь, тем более без доподлинного знания слов.

Да.

Мне всегда было дорого следующее. Розка открыла мне женское. Я познал это не в подворотне, как многие мои сверстники. Розкина красота попала на хорошую почву и встретила во мне громкий отзыв. И я не скрывал, что весь тянусь к Розке. Но и Розка ж ко мне тянулась. Я и на капелюшечку не допускал, что она придурялась.

Но была ж и не Розка. И эта самая не Розка звалась Зоя.

Получилось, что я сошелся с Зоей по взаимному согласию в трудное для нее время. А именно, когда ее родной отец Ракло Алексей Васильевич выплыл наружу как враг.

Случилось такое.

Я стоял на улице в ожидании товарища следователя Погребного. Я, с своей стороны, прибыл с запасом времени, а он как раз через посового предупредил, что отошел и вернется позже назначенного. И получилось, что я высматривал Погребного у двери на воздухе. Ходил туда-сюда, что называется, руки в брюки.

Ходил до тех самых пор, пока мне на плечо не легла девичья рука.

– Ой, Марик! Ты чего тут?

Не скрою, увидеть Зою мне было приятно. Конечно, Зое предстояло неминуемо узнать мою роль в жизни ее отца. Но я и не думал, что моя роль в данном положении стыдная. Наоборот. Я был готов открыть глаза на Ракла и Зое тоже.

Все время, которое разделило нас, вплоть до дня, когда я нашел свои ботинки в руках Зоиной мамаши, я не забывал лицо подруги. И вот опять нас свело.

– Зоя, здравствуй! А я тут по делу. Жду товарища следователя. Давай, Зоя, отойдем на краешек, чтоб я дверь видел. Я щас должен тебе рассказать главное.

– Марик, потом! Я тоже ж до следователя… Твоего как имя?

– Пойми, Зоя, – сказал я по-доброму, – мы с тобой тут до одного следователя пришли. Твой же – товарищ Погребной?

– Ага… Погребной.

– Правильно, Зоя. И мой тоже такой же. Нас с тобой по одному делу спросят. И мы, Зоя, должны честно все сообщить.

– Ты часом не сдурел, Марик? Опять больной? Или как?

Зоя вылупилась на меня и еще рукой тыцнула.

Я оставался спокойный и уверенный в себе.

– Зоя, я в здоровом уме. И тебе советую. Тихо послушай, а потом тыцайся, если что. Решается жизнь и смерть.

Зоя лишилась дара речи от моих прямых выражений.

Мы отодвинулись от людей, которые шли мимо. И я, как мог, понятно, передал Зое все, что ей положено было знать. Причем я сразу заявил, что теперь меня называют Лазарь Гойхман.

Конечно, от этого всего дар речи к Зое не вернулся. Ну что ж. Подобное бывает. Она только мотала головой в косынке на пол-лба. Мотнет и зажмурится, мотнет и зажмурится. Девчата… Решительности в них нету. Но я довел уже начатое до самого трудного конца.

Как и был готов, я разоружил Ракла перед его родной дочерью Зоей.

Зоя заплакала.

– Боже ж мой! Я ж и не знала, что он живых людей рубил! Еще скажи – рубил же ж?

– Рубил, Зоя. И меня рубил тоже.

– Покажи еще, где рубил!

Я еще раз задрал штанину и еще раз показал.

Причем сказал:

– Ты, Зоя, руками потрогай. Я тебе разрешаю. Так лучше поймешь.

Зоя провела пальцем по сдертому месту. То есть по рубленному Раклом. Стало щекотно, но я не дрогнул. Момент не тот, чтоб дрогнуть.

Зоя хлюпнула носом, с носа запузырилось. Но мне вид Зои не стал противный. Я принял ее вместе с ее соплями и слезами, которые, между прочим, потекли потоком с карих глаз.

– Шо ж мне… Шо ж мне… Боже ж мой, Боже!..

Зоя вся колыхалась от волнения.

– А мамка моя знала? Признайся, мамка моя знала?

– Может, и знала. Если она ему близкая подруга – точно знала. И ты подумай, Зоя. Знала, а молчала молчком. Подумай…

Я сам в душе уже крепко уверился, что мамаша Зои знала плохую сторону своего родного мужа. Она, это ж видно, из таких женщин, то есть, конечно, баб. Ворованным на базаре торгует. Знала, это ж ясно.

Но про ворованное я Зое не сказал, пожалел. Все же мать.

Зоя аж присела:

– Шо ж тут думать!.. Ой! А мамка щас покажет товарищу Погребному на папку? Может, покажет? Может, еще не поздно?

– Уже поздно, Зоя. Родной жене, хоть и в настоящую минуту бывшей, раньше думать надо было. До нее нашлось кому доложить про врага и вывести его на чистую воду. Я ж тебе объяснил: товарищ Голуб твоего папку на воду и вывела. Конечно, с моей большой помощью. Щас ты, Зоя, от себя зависишь. От тебя, Зоя, ждут слова правды. А мамка твоя против мужа говорить не будет. По крайности, отговорится, что не знала – не видела. А в нас с тобой, Зоя, нету сомнений, что она, даже не видючи, все равно знала.

Я хотел еще развивать мысль. Но шагов за двадцать заметил товарища Погребного. Он остановился на пути, развернулся спиной к нам – зацепился языком за сотрудника в форме.

Я для верности подсказал Зое:

– Скоренько слушай, Зоя! Я тебе первый друг. Первый же ж?

– Ага! Первый же ж!

– Тогда и все! Спросят про батьку – говори одно: “Я его, бандита, все время ненавижу. Он мне теперь тем более не отец. Я в комсомол вступаю, чтоб строить новое”. Скажешь? Ради нашей дружбы – скажешь?

– Скажу!

Зоя вытянулась в струнку, потянулась подолом вытереть лицо.

Я запретил:

– Так и иди! Учти, ты ж в горе и раскаянии за поступки отца… Про наш разговор – никому ни слова! Вечером приходи ко мне на Полевую, пять.

– Пять! – отдала эхо Зоя.

Зоя забежала в дом, а я остался на улице. Решил пропустить Погребного вперед. Пускай занырнет в работу, чтоб на меня, тем более на Зою, меньше было сил.

Будем откровенны, я оказался прав. Погребного сразу подхватили товарищи. А я попал в следовательский кабинет через час, а то и сверх часа. Причем Зоя все это время стояла возле окна и шевелила губами – вроде проводила репетицию. Молодец, дивчина, на меня и не глянула!

Вечером Зоя пришла на Полевую.

С порога заявила следующее:

– Я ушла с дома!

Конечно, я не мог не выразить сильное удивление:

– Ты что, дурная?

Признаюсь, я и не ожидал, что Зоя примет мои слова за товарищескую шутку. Но она прямо набросилась на меня:

– Дурна-а-а-я?! Сам ты дурной! Я ж вступаю в комсомол, чтоб строить новое! Я так и товарищу Погребному заявила на первый же его вопрос про папку! Ты ж мне ясными буквами сказал!

Я с терпением, как мне и присуще, объяснил Зое:

– “Новое” – это ж новое. А “ушла с дома” – это ж, Зоя, не новое, а дурасятина.

– Дак а шо ж ты меня позвал? Я ж думала, шо на новую жизнь…

Губы Зои начали припухать, нос, который еще не отошел от утреннего, покраснел вдвойне. Раздался некрасивый рев.

Мне пришлось успокоить подругу.

Начал я, как и положено сознательному комсомольцу, с слов. Потом все как-то само повернулось на другое. Скажу прямо, повернулось именно на мою лежанку. И так повернулось, что ой.

Кто с нас двоих ринулся с головой первый, не скажу. Тогда не понял, а теперь понимать настроения у меня давно не находится.

Заявлю только, что Зоя и Розка у меня проходили, как говорится, по разной бухгалтерии. И стыда у меня на это не было и нету.

Тот вечер удачно обошелся без Мельниченковой в хате. А потом мы придумали встречаться в хате у Зои. Мамаша ее сбежала от позора в село к родичам. И нам, молодым, достался целый простор. Это ж большое дело в тех условиях.

Оказалось, что Зоя уже пошла работать в лозовую артель. Пальцы у нее были сильно ловкие. “Плетучие” – это Зоя сама так выразила. И правда, лежим, лежим… А она берет и начинает мне волосы плести. Особенно чуб.

Я, конечно, стригся при случае у мастера. Пролетарий, чтоб вы понимали, – не тот, который допускает себя до лахудрости. Настоящий советский пролетарий показывает другим слоям пример – и стрижкой, и брижкой, и помывкой. Мне это внушила Розка. А еще давно – Рувим. Только он не про пролетариат рассуждал, а про человека. Его ум к пролетариату не дотянулся.

Расскажу интересный случай, который частично отражает жизнь того периода.

Мой товарищ по сортировочной станции Сашко Приймак попал после удачной учебы на паровоз – помощником. Я за него радовался, хоть сам к топке и не стремился. Сашка поставили на паровоз, который ходил до Киева и дальше – на Конотоп и тому подобное.

И вот Сашко сообщил, что на полустанках чего только не продают. А среди этого чего попадается и путное, вплоть до патифонных иголок. Причем и фабричное, и кустарное.

Наверно, потому что я часто бывал в месте, где сгинули мои скаутские ботинки, а именно в хате Зои, у меня выскочило:

– А ботинки там продают?