Искальщик Хемлин Маргарита

Марик очнулся, закричал:

– Ой, больно! Папа, я не видел ничего, ничего не видел! Не открывал, оно ж не открывается! Я честно каменюкой хотел сбить, а оно ж не открывается! Ой, больно ж мне!

Больше ничего.

Плакал Марик, хрипел. Может, дурковал по своей беспризорной привычке, может, правда от боли с ума сходил.

Бросил его в его же беспамятство. Хай спит.

В уме сделал еще два ящичка: с портфелем и с Суней. И то и другое не задвигал сильно. Глупость говорят: подальше задвинешь – поближе возьмешь. Это если голова пустая. Когда полная, надо главное прямо возле глаз держать. Хоть с обратной стороны глаз – а наготове.

Нервы мои находились на пределе невозможного. Обвел взглядом комнату, узлы с барахлом, остановился на зеркале – рама деревянная, в завиточках. Как посередине Розкиного лба. Только у нее – один, а тут – вот сколько! На десять Розок хватит.

Зеркало в керосиновом свете светилось урывками, приманивало. Как Розка.

Я нарочно отогнал свое чувство.

Усиленно начал думать про Зою.

Дальше помешал Марик.

Выскочил из занавесок с криком и ужасом:

– Ой! Ой-ой-ой! Оно мне прямо в живот воткнулося! Аж до крови воткнулося своей каменюкой проклятой! Ой, я невиноватый! Я его не брал! Ей-богу, не брал! Папа, не брал я оттудова ничего! Оно само меня догнало!

Марик вроде артиста одной рукой придерживал занавеску, а за другую заступал ногой и мялся, не знал, или ему назад прятаться, или выступать на полную силу вперед.

Душегрейка! Моя душегреечка! В минуту доброты и сочувствия забыл – в маленьком карманчике изнутри я спрятал кольцо. Папиросная коробочка, видно, совсем растрепалась от Марикового кручения на постели, тем более когда я его тряс и мял. А я и забыл про кольцо! Забыл!

Хорошим спокойным голосом приказал Марику:

– Дай сюда. Я в кармане случайно оставил. Дай.

Марик ответил тоже спокойно и трезво, вроде только что не верещал, как зарезанный придурок:

– Не дам. Убивай – не дам. Оно мое. Не твое. Мое. Мое!

С криком такого содержания Марик молнией промелькнул мимо меня и мимо всего на пути. И в дверь, и дальше, и на улицу. Я даже остолбенел, как от магнетизма.

Тоже выбежал на деревянных ногах – в темноте никого, ничего. Ни одна собака не гавкнула.

Я туда, я сюда. Марик исчез.

Голый, босый, в бинтах и моей душегрейке. Пропал.

Впервые за долгий период времени я заплакал от всего своего натруженного сердца. Моя настрадавшаяся душа ощутила под самым моим горлом приступ одиночества. Руки мои не знали, куда деваться, глаза мои не понимали, куда смотреть. Ноги мои не представляли, куда им направиться. Голова моя сделалась пустая и ненужная вместе с мозгами.

От нахлынувшей силы я шматовал узлы, рвал тряпки, раскидывал добро на все углы. Топтал ногами и руками, и даже головой. Пока силы не оставили меня.

Последним усилием своей воли я зашел в комнату, где вот только что спал на кровати Марик, как человек спал, в чистоте и сытости.

Почти не воняло.

Я обреченно плюхнулся на постель, которая еще была теплая, и сон меня спас от окончательного отчаяния.

Мне снился Мариков портфель.

Марик летел с ледяной горы и кричал:

– Ой, больно! Замок в жопу больно! Ой, не доеду до земли! Ой, больно! Ой-ой-ой! Лазарь! Лазарь!

А я вроде лежу под горкой и смотрю снизу, как на меня Марик несется с самой высокой высоты.

Глаза мои сами собой открылись отдельно от сна, и я подумал: никогда у Марикового портфеля не было никакого замка. На веревочку портфель завязывался. Выковырян был замок с мясом. Точно. Как сейчас, увиделся и портфель весь целиком, и дырки, и веревочка.

Значит, не напрасно я все-таки Марика тряс. И правду он мне с сна сказал: и замок на портфеле был, и замок он сбивал, и внутрь заглянуть хотел аж до полного бесстрашия. Знал, что накажет его Перец как сидорову козу, а пробовал-таки замок сбить. Не открыть просто, а сбить каменюкой. А значит что? Значит то, что и ключик был, да только не у Марика, а у настоящего хозяина – Переца. А Марику туда смотреть не позволялось спокон века. А он с мечтой своей идиотской по безответственному любопытству хотел внутрь запрещенного портфеля залезть.

И залез. И что-то увидел. А замок навек отковыренным остался. Вот после этого ему портфель и перепал в пользование. Вот тогда веревочка и привязалась вместо замка. И пошел Маричек с этим портфелем в школу. И было ему вечное напоминание, как его папа правильно отмутузил.

И так правильно отмутузил, что до сих пор помнится ему в подробностях каждой косточки. А сколько он с тех пор битым был? Несчетно и по-всякому. А тот раз сразу выплыл. И так выплыл, что с дома его выгнал босого-голого. А тут еще кольцо.

Я мысленно погладил рукой ящичек с портфелем, мысленно же добавил туда замок и ключик. А веревочку убрал. Не нужна теперь веревочка.

Светало. Я встал бодрый.

Позавтракал. Хорошо, сытно, с запасом.

Когда размечтался про сахар, раздался грюкот в дверь. Еще подумал: “Вот заместо сахара еще лучше – Марик вернулся греться на пустой живот”.

На пороге высилась Дора.

С высоты зыркнула на узлы-тряпки, завела глаза под самый потолок и оттуда мне сказала:

– Отдай мне Марика. Отдай, а то хуже будет.

– Марика? А где той Марик щас есть? Убежал. Нажрался тут твой Марик, ты ж его руками своими намыла-начесала, насюсюкала, он и чкурнул себе куда ему надо. Нема тут Марика навсегда!

Дора не поверила, стала переворачивать имущество вверх ногами, звала Марика и так, и сяк в вечной бабской надежде на ответ.

Я смеялся.

– Ой, и тут нема? И там нема? А под кровать полезь! Точно, там сидит Марик. И под кроватью нема? Так уже ж в будке собачиной точно задремал… Там ему и место. Бежи, бежи скоренько!

Сказал от злости на Дору и на Марика. И тут же молнией меня ослепила мысль: точно, в будке затаился.

На двор мы с Дорой вылетели вместе, я ее толканул легонько, сам первый до будки кинулся.

Как Марик туда залез, как завернулся бубликом, не знаю. Но человеку все возможно, тем более от страха.

Я запустил руку в дырку. С воем и стоном Марик меня за мою невинную руку цапнул своими зубами. Выворачиваюсь – никак. Только крепче боль от острых зубов придурка без человеческого образа.

Подбежала Дора, увидела мое положение. Ухватилась за низ будки и с всех своих ведьминых сил попыталась перевернуть. Но, видно, Марик всю пустоту до такой степени забил собой, что с ходу силами одной старухи перевернуть будку оказалось нельзя.

Дора начала бить будку ногами и уговаривать уговоры на разнообразные лады:

– Маричек! Родненький! Отдай ему руку, отпусти, ты в будке запутался, ты ж себя, Маричек, бедненький, можешь неосторожно поломать даже пополам, и спинку, и все на свете! Ты лучше потихоньку раскручивайся там, ручки свои, ножки свои потихоньку распутывай! Ну, хлопчик мой хороший, давай! Давай! Нихто ж тебя не обидит! Отпусти руку, мы отойдем! Ты только распутайся там внутри себя и вылезай, Маричек! А еще лучше – мы с Лазарем на четыре руки будку перевернем, ты и освободишься. А там поговорим… Ну шо ты боишься, Маричек?!

А моя рука аж горит в чуждых проклятущих зубах.

Наверно, и кровь течет несчетно. А я ж не вижу – глубоко в дырке невидимо гибнет моя собственная рука.

И тут за забором заржал коняка, остановилась бричка.

Голос Ракла прогремел громом:

– Ну шо, гевалт? Жиды, здоровеньки булы! Мое добро делите – не наделитеся? Перец, хватит тебе орать! Выходи сюда! Розка! Не ори! И ты выходи на свет! Щас я вас на чистую воду выведу в свете революционного дня!

Ракло приближался ко мне с самой моей спины, я слышал, как поскрипывает его кожаная сбруя, как тяжело и легко в одно и то же время ступают его сапоги по мерзлой весенней земле.

Ракло приблизился впритык и понял, что тут особенное положение. И не Розка, а Дорка. И никакого Шкловского рядом напрочь нету.

Ракло одним сильным рывком перевернул будку вместе с Мариком, и я тоже как-то вывернулся разом с будкой и Мариком. Потому что его зубы оставались в моем собственном живом мясе.

Марик и правда зажался всеми сторонами ящика, как колбаса в горщике, уложенная слоями плотненько и смальцем политая. Я представил себе этот горщик ясно-ясно, эту колбасу с белюсеньким смальцем…

Смех мой раздался весело и громко.

Боль исчезла, перелилась в крик:

– Товарищ Ракло! Пристрелите то опудало, шо в будке! Он скаженный! Скаженный!

Ракло выстрелил раз, другой, третий. Потом наступила тишина.

Причем тишина была отдельно. А Марик скулил отдельно. Ракло ругался некрасивыми выражениями. Дора выла.

И только тогда я ощутил всем сердцем – Марик разжал зубы и освободил меня с плена.

Ракло вроде очнулся от морока, запихнул маузер в кобуру:

– Тю! То ж хлопец, а не собака! А я ж думал, шо собака… Шмулик… Шо ж вы меня обманули, шо то собака?! А ну, вставай! И один, и другой вставай, пошли в хату! Наведем твердый порядок! И ты, старая, до хаты иди! Развели на частнособственнической почве целый бой! Щас разберемся! Щас!

Я немножко стонал и держался за кровавую рану. Однако смотрел прямо в взгляд Ракла. И он смотрел в моем направлении решительно и даже с искрой.

– Давай-давай, шкловское отродье! Знаю про тебя шо надо! И шо не надо – тоже хорошо знаю. Давно мечтал познакомиться за самую твою ручку…

Дора стояла, где была, и двигаться не собиралась. Она обхватила собой всего Марика, вместе взятого, и вкопалась таким образом в землю.

– Лешка! Помовч трохи! Дай хоть отойти от страха!

Дора сказала такие слова прямо и твердо.

Я не ожидал. Сам Ракло тут стреляет куда попало, а попавшаяся баба перечит, да еще по неполному имени.

– Тут дети раненые насквозь, а ты революцию на пустой почве разводишь! Размахался!

Ракло по виду особого ущемления и не почувствовал.

Растянул рот в улыбочке:

– Ты, Дорка, заткнися, сделай такую милость! Сама руку мою на хлопца направила. Как враг человечества была, такая и щас осталася. Тебе ж лучче – будешь лечить, грошики возьмешь.

Дора открыто засмеялась:

– Ты гроши человеческие не пересчитуй! Ты лучче отчитайся, где твоя чертовая машина с дымом? А? Забрали за заслуги? Забрали-таки? Не достойный ты этого дыма оказался! Бричка тебе – и то сильно много будет! На волах тебе трястися до самой твоей поганой смерти! Цоб-цобэ ты и больше ты нихто!

Ракло молча развернулся по направлению к выходу с создавшегося положения.

В своем молчании дошел до калитки, хлопнул, аж с отзвоном отскочил железный крюк.

Дора вдогонку бесстрашно добавила:

– Бинта с аптеки привези зараз же! А лучче отвези меня на своей таратайке, сама куплю, шо требуется! А закрыто будет, дак там маузером своим и помахаешь, шоб открыли!

Дора отпустила Марика. И строжайше наказала спокойно ожидать ее медицинской помощи милосердия. И главное – не рыпаться.

Грюкнула калиткой и кому попало напоказ громко воскликнула, как пьяная:

– Ну, давай, трогайся, товарищ Алексей!

Мы с Мариком стояли в растерянности.

Очень мне хотелось выглянуть на улицу и удостовериться, что Дора уехала с самим Раклом, да как! Как хозяйка. Ой, баба! А все ж таки я правильно ее выбрал перед Рувимом.

И тут я наткнулся на глаза Марика.

Нет, то не Марик стоял передо мной. То стоял Шмулик, сбежавший и, наверно, покойный ныне. Ободранный, слюнявый, в дрожащем состоянии с головы до самых его концов ног.

Совсем уже стемнело. И в темноте мне стало равнодушно все происходящее. На кольцо наплевать, на Шкловского тоже, не говоря про Марика и всех за ним.

Я комсомолец на хорошем счету. Пойду работать. На хлеб будет. А главное – будет свобода и светлое трудовое будущее. Без цепей, как правильно говорится.

И так мне стало… А стало мне легко и высоко видно: как я на собраниях выступаю, как меня разные люди слушают, и хлопают, и ногами топают, и свистят от безысходного восторга. А я их еще и дополнительно призываю и воодушевляю. Между прочим, своим примером, а не потому, что Розка с завитком своим гадским духами гадскими передушенным меня послала.

И на Розку мне в ту минуту было особенно наплевать. Вот особенно…

В такой важный в моей дальнейшей жизни момент Марик меня схватил за руку. За ту самую мою руку, что только что беспощадно и безответственно кусал до болючей крови. А кровь, между прочим, струилась тоненько по шкуре и даже немножко капала вниз, на грязную землю.

– Лазарь, миленький… Лазарь… А я знаю, где Шкловский…

Марик первый пошел в дом, как бы призывая меня и показывая, что теперь я за ним, а не он за мной. И походочка у него обнаружилась совсем другая. Сильно другая походочка.

Зашли.

Марик попросил хлеба или хоть что. Я собрал, что было, навалил перед ним полную миску объедочков-обкусочков. Ничего себе не сберег.

Сказал вежливо, по-товарищески:

– Кушай, Марик.

Ел Марик бесконечно. Каждой крошкой давился, пхал и пхал в себя уже не знаю куда.

Причем икал сильно от скопления сухомятки.

Я проявил внимание и заботу:

– Запить надо тебе, Маричек… Теплым запить. Самовар наставлю и попьешь.

Но рассудил, что самовар – долгое дело. Простой воды с ведра причерпнул – и кружку лично этому гаду под нос его вонючий поднес.

– Пей, Маричек… Да не жри ты хоч один момент! Пей!

Еще одна секундочка, и он бы мне сказал про Шкловского. Только мне.

Но вернулась Дора и выросла передо мной столбом.

Загородила гада Марика словами:

– А ну, самовар ставь, воду грей еще отдельно!

Я показал знаком, чтоб Марик молчал.

Дора развернула походный лазарет.

Первым делом завозилась с Мариком своим. На мой укус даже не глянула. Обидно, но кровь уже не сочилась. А чтоб ковырять для жалости – так я не Марик, не тот коленкор у меня в голове.

С одной стороны, мне нюхать-смотреть на Мариковское безобразие охоты не было. Но, с другой, ясной стороны, была необходимость следить, чтоб он лишнего не тявкнул.

Марик крутил глазами и дрыгался – привлекал к себе мое внимание, а заодно давал себе значение.

– Больно! Ой, больно! Отой мазюкой не мажьте! Оно ж щипи-и-и-ит! Ой, мой живо-о-о-от! Ой, не могу-у-у уже-е-е-е! Не могу-у-у-у!!!

Дора принесла много чего. Видно, Ракло в аптеке реквизировал. Обогатилась Дора, значит. Сколько она тут потратит материала, а остальное ж себе обратно загребет. Ясно. И гроши будет брать с людей, и продуктами.

– Дора Соломоновна, вы ж оставьте нам с Мариком… То ж не ваше. Ракло для нас выцарапал в аптеке.

Дора от возмущения взяла руки в боки:

– Не твое дело! Если хочешь знать, без меня и ниточки тебе б Ракло не дал. И ниточки! Гадость ты неблагодарная! Хлопчика замордовал и пулю на дите беззащитное направил. Видеть тебя не могу своими силами! Щас же беру Маричка до себя. На руках понесу! Тут не оставлю с тобой, живодером! Хуже струковца! Петлюра ты поганая! Тьху на тебя!

Дора схватила Марика на руки, как маленького, тот и пискнуть не мог, так вдавился в Дорино обширное тело.

– Подавись! – Дора кивнула на ворох бинтов, баночки с мазями. – Шоб тебе это жрать до самих колик!

Я бросился отцеплять Марика назад. Дора толканула меня своей ножищей с всего своего отчаяния. Я упал. Дора ногой же навалила на меня тяжелый стул и бегом покинула мое помещение.

Я ее, конечно, настиг. Но уже за калиткой. Как назло, по улице шли люди. Дора заголосила, что их с хлопчиком убивают. Кричала и бежала, кричала и бежала…

Я отстал.

В темноте только Мариковские злые глазищи сверкали. Морда его прямо возвышалась над плечом Доры. Он тоже верещал – чертеня и чертеня… Потом пресек свое чертиное орание, намеренно высунул свой поганый язык и нагло показал его мне.

И вот, когда я уже был готов всем своим сердцем в отчаянии предаться сну, двери кто-то тихонько подергал. Потом сильней. Потом постучал в окошко. Без деликатности, громко и по раздельности.

Я не сразу различил, откуда двигался звук, от какого окна. Получалось – звучало в спальне.

Тихонечко на одних цыпочках я подошел к занавеске и не своим голосом гаркнул:

– Стрелять буду! Хто там?

– Шкловский дома? – Голос оказался грубый, смелый, с таким голосиной просто назад ни за что не уходят.

– А ты хто?

– Буди Шкловского! У меня до него важный разговор. Давай, а то шум сделаю! А оно ж лишнее. Давай-давай! Давай по-хорошему, хлопец!

Руки мои опустились до земли. Силы мои меня оставили.

В дверях стоял мужик огромного роста, в кожаной тужурке, черный, кудлатый. Без фуражки. С пустыми руками.

Именно что он без фуражки и без никакого груза, придало мне смелости и интереса:

– Заходьте. Нема Шкловского.

Незнакомец переступил порог с опаской, но в то же время безоглядно. Некоторые натуры хорошо умеют такое.

– Света не надо. Я в темноте вижу. Нема, говоришь, Перчика? Подожду. Отут его, дорогого товарища, и подожду.

Дядька рукой пощупал лежанку, поцокал языком от удовольствия:

– Ого! Ну хорошо… Ну хорошо… Як у Бога за пазухой. Прилягу. Дома совсем никого? Баб нема?

– Один я.

– Шо-то я тебе, хлопец, сильно не верю.

Дядька свалился на лежанку в чем был – в кожанке и сапогах – и захрапел в секунду. И только тут я понял, что он пьяный и держался со мной как человек из последних своих пьяных сил.

И тут терпение мое закончилось. Я личным приказом запретил себе самые любые размышления.

Упал с размаха на кровать в той комнате, где еще недавно миловались Шкловский с Розкой, а потом Марик-не-Марик валялся и многое другое носилось в воздухе за считаные дни беготни и невозвратных отныне потерь.

Встал я первый. Выглянул, гость еще дрых на все закорки.

Я рассмотрел его лицо. Нарочно искал в нем страшное, чтоб напугать себя заранее – еще до того, как дядька проснется. Чтоб уже не удивляться и сильно не показывать вида.

Но лицо было не страшное. Кудлатый – да. Чернющий. Кулаки здоровые, костяшки сбитые. Только-только корочка взялась. Тужурка как была застегнутая, так и осталась. На боку топырится. Кобура. Точно. А или пустая, или нет – вопросик. Я это учел.

И сапоги. Сапоги грязнющие. Старые. На заломах аж белесые.

Человек лежал во всю свою длину и широту и что-то своим видом мне предвещал. Я чуял его, как зверюка чует другого. В какую-то секунду народилась в голове мысль сбежать куда глаза покажут. Но природный интерес к жизни взял свой верх.

Издали я негромко сказал:

– Просыпайтесь. Утро уже.

Кудлатый раскрыл глаза одним махом. Не моргал, не щурился.

Открыл глаза и произнес:

– Так, хлопец… Если не покажешь мне Переца в любом месте неба и земли, буду тебя мучить и убивать. Прямо тут.

Дядька даже не повернулся, не приподнялся на топчане, который весь изгавнякал своей грязюкой. Не двигался. Просто говорил свои мысли вслух.

– Сюда иди. Ты хто?

– Лазарь Гойхман. Шкловскому я нихто. Сирота. Пришел сюда случайно. Дом пустой. Тут вы. Где Шкловский – не знаю.

– Нихто, а выбрал Шкловского, чтоб к нему пришкандыбать…

Тут кудлатый вскочил и молниеносно схватил меня за шею обхватом.

Пригнул с приговорочкой:

– Не бреши… Не бреши… За брехню отдельно получишь. Давай! Хто? Почему тут? Где Шкловский?

На свое удивление я бойко начал отвечать на поставленные вопросы, не смотрел на боль и унизительное положение. Мой мозг понял, что передо мной друг. А не враг. То есть враг. Но в данную минуту ближе и полезней его у меня никого нету.

Конечно, совсем точной правды я не говорил. Повторил, что сирота из Остра. Что явился к Шкловскому с надеждой на помощь в жизни как к известному в Остре человеку, к тому же отцу моего детского товарища и друга. А дом получился без своего хозяина.

По мере поступающих ответов кудлатый выравнивал мое положение и под конец тряхнул, вроде отменил предыдущую боль, которую мне уже принес.

– Ага… Ты, значит, остёрский… Очень даже получается хорошо… Сиротка, а морда аж трескается. Чистенький… Нэпманенок… Ты, значит, с сынком Шкловского собак гонял? А ну, как шкловского сынка зовут?

– Марик. Придурковатый трохи. Я его всегда каждый раз защищал. Мы с ним – неразлейвода. Были. В детстве, конечно. Раньше. Когда-то. Давно.

Кудлатый вроде хотел еще что-то вызнать, но взгляд его остекленел и глаза как-то закатились наверх. Он помотал головой, поставил глаза на место.

Гаркнул:

– Тащи пожрать!

Еды не было. Мы с Мариком подмели подчистую.

Я от всего сердца предложил дядьке: сбегаю на базар, поменяю там что-нибудь на что-нибудь. Добра ж в хате полно! Хоть на выбор выбирай! Любой клунок хватай – а обратно сало неси.

И улыбнулся открытой смелой улыбкой. Она, между прочим, у меня такая и есть.

Кудлатый махнул рукой:

– Нет… Сбежишь!

Я заверил, что и не попробую сбежать. А наоборот – есть у меня один человек, который может дать сведения про Шкловского.

Кудлатый глянул недоверчиво:

– Веди. Шо за человек? Где?

– Хоть обижайтесь, хоть убивайте с мучениями, а я ничего-ничего не скажу. Я скажу – а вы тю-тю. А меня – того. Нет. Я не дурной. Очень не дурной. Я сюда того человека заманю, он расскажет. Потом на разведку указанного местопребывания Шкловского сам сбегаю, посмотрю насчет правды. Если правда – тогда дальше будем с вами говорить. У меня свой интерес к Шкловскому, у вас – свой.

Я почувствовал перемену в голове кудлатого. И перемена эта была в мою сторону – хорошая перемена.

Я отставил одну ногу вперед и сложил руки одна на одну на груди, как Лермонтов на балу.

Трохи откинулся назад и произнес гордо:

– Ваше доверие и мое тоже доверие. Пополам. А теперь ответьте: дурной я или нет.

Кудлатый засмеялся:

– Не-е-е! Ты не дурной. А токо и я ж не дурной. Не дурной.

Кудлатый говорил вроде в бреду или пьяный. Может, за ночь хмель не выветрился, потому что дух в комнате летал такой, что меня тошнило – с самогонкой не шутят, даже если на вид и не пьяный, оно ж бродит и бродит внутри. Я знаю, мне в больнице один хлопец похоже описывал.

А дядька не останавливался:

– Я насквозь тебя вижу. И вижу, что на данный момент пойдешь ты и приведешь того человека сюда по-тихому. А там дальше будет другой разговор. Разведчик нашелся. Пущу я тебя в расход, там и разведчиком будешь. А пока ты нихто. Нихто!

Кудлатый ткнул в направлении меня пальцем, и палец дрожал в разнообразные направления, как скаженный.

Я пошел. Не из покорности. Нет. Покорности не наблюдалось у меня. Тут другое.

Дергал дорогой свои ящички в голове туда-сюда. И получалось, что я их напихивал дурнёй. Сплошным детством. Столько сил потратил и к тому же страха и отчаяния.

И вот – кудлатый меня схватил за самое мое горло. За то самое горло, через которое столько хорошей еды проходило и столько слов надежды, и вся моя новая устроенная жизнь через это мое горло ходила туда-сюда.

И тут у меня опять получился план. Взять от каждого то, что мне надо. А что не надо – отвергнуть и забыть. И все я опять разложил по ящичкам. И Розку, и Марика, и Дорку с Рувимом. И Шкловского впихнул, и Ракла.

Ого! Сколько я кого победил!