Искальщик Хемлин Маргарита

Раздался звук воды с водопровода. И тут я завершил задуманное. Схватил знакомое кольцо и сунул в внутренний карман бушлата. Конечно, мелькнула мысль – проглотить, как и было нечаянно подсказано Погребным. Но я удержался по причне остроты камней.

В целом же я рассуждал так. Погребной явился свидетелем приступа болезни, который наступил из-за жизненного удара – смерти Розалии Семеновны Голуб. А что именно Погребной про меня и мое поведение думал, это к приступу не касается. Болезнь есть болезнь. И между прочим, Рувим, который меня, ясное, кому надо будет, дело, лечил, это подтвердит, причем как миленький.

Конечно, товарищ Погребной будет искать, куда что позакатилось на его глазах. И под диваном огроменным с черной кожаной покрышкой поищет. Было дело, Розкин платок за спинку завалился, вдвоем надрывались, двигали. Между прочим, там, возле стенки пол щелястый, плинтус плохой. Я специально под диван червончик аккуратненько подсунул, чтоб нашелся для примера. И под шкафом резным орехового дерева, неподъемным, несдвижимым, с хорошей посудой, поищет. И под толстенным креслом с высоченной спинкой – в салфеточках и цветочках – поищет. И по всем усюдам поищет. И найдет товарищ Погребной, обязательно! А что не найдет, про то пожалеет, а на меня не подумает.

Да.

Ну, чтоб опять же не мусолить, скажу – так и получилось.

А последние слова товарища Погребного мне были:

– Ты, Лазарь, на меня зла не держи. Я Розу сильно любил. И она меня сильно любила. Мы ж пожениться хотели! Она ж с моим дитем ходила. Так и на тот свет пошла!.. Сам понимать должен, не маленький. А что ты непутящий – я своих слов назад не забираю. Ты это знай и помни. Уматуй! И шоб я тебя не видел! И на похороны не приходи. Убью.

Погребной сказал последнее с душой, как про выношенное. И я это учел.

И прочее учел.

Розка нарисовалась мне в словах Погребного не в очень красивом виде. Конечно, не так мечталось, не так ждалось и надеялось. Я ж думал, что мы с ней. А на свету оказалось – я при ней. Причем с терпежом с ее стороны.

Да…

Но я пошел дальше.

Я шел в мокром. Не время было переодеваться в чистое-сухое, как поступил бы на моем месте кто-нибудь.

Холод продирал меня от и до. А я думал, что пускай, что так и получается закаленный боец. Причем про добытое кольцо я и не вспоминал. Не для того я его добывал, чтоб сюсюкать. Просто человек должен иметь ясную цель – и все. И хватит сейчас про это.

На очереди у меня стояла Дора с довеском.

У Доры светилось. Причем светилось плохо, с подвывами. Что-то там керосин в лампе вроде сбивало с нужного пути.

Я и не удивился, что дверь в хату открылась сама, я только толкнул.

На мой приветственный крик прискочившая Дора ответила без радости:

– Шо приперся?

Я, конечно, проявил вежливость:

– Здравствуйте, Дора Соломоновна! Скажу сразу, я не приперся. У меня к вам, Дора Соломоновна, накопился большой разговор. Вы только скажите, ваш жилец дома или нету?

– Нету. Уехал.

Голос у Доры был убитый, причем лицо в темноте оставалось мне еще неясным. Хоть я в этом ее лице найти особенную жизнь и не ожидал. Будем откровенны, и раньше таковой не было.

– Дора Соломоновна, вы мне разрешите войти в комнату или как?

Дора стояла поперек меня, а тут развернулась вроде куклы, аж руки мотанулись.

– Иди уже…

Я и пошел.

Как я и думал, на столе блымкала керосиновая лампа. А блымкала она потому, что на нее дуло с всей силы с окна. Окно почти наполовину раскрытое, я с улицы в темени не заметил. Это был мой недочет. Надо быть еще больше внимательным.

– Чего это вы окно открыли, Дора Соломоновна? Не лето ж, холод…

Я хотел еще добавить, что это не по-хозяйскому – при горячей печке.

А Дора меня обрубила:

– Душно мне. Давит с всех сторон. И не твое это дело! Садись давай, говори.

– Спасибо, Дора Соломоновна. Я сяду.

Я не только что сел. Я придвинул стул к печке, бушлат с себя скинул, рубашку на животе высмыкнул с-под тугого ремешка, револьвер расположил удобней для сидячего положения, потом заправил рубашку куда надо. И все это – перед Дорой, специально ей напоказ. Пускай поймет.

Дора смотрела на мои действия. Не скажу, чтоб с интересом. Наблюдала вроде за домашним котом или чем-то подобным.

А потом таки заговорила:

– Ты шо, Лазарь, по дороге до меня обоссався? – И засмеялась: – Ха-ха-ха-ххх! Ой, не могу! Шел-шел, перся, как я не знаю что… Аж обоссався!

Не скрою, мне было не очень удобно слушать несправедливые слова Доры.

– Вы, Дора Соломоновна, насмехаетесь над моими мокрыми штанами. А я вам щас расскажу…

– Ага, давай скорей! А то щас уже вонь от штанов твоих пойдет по всей хате. Ты еще на печку сядь задницей своей поганой!

Конечно, я не собрался докладывать Доре подноготную. Не для того я явился в вражий стан.

– Я, Дора Соломоновна, намочил штаны при исполнении важного задания для заблуждения кого следует. И до вас это никак не касается.

Дора не смолчала:

– И правильно не касается! Потому шо ж ты меня никак не заблудишь! Ладно, плети свое дальше. А я послушаю.

Я решил не поддаваться, хоть отметил, что про заблуждение сказал лишнее.

– Теперь, Дора Соломоновна, как вы сами с прошлой ночи знаете, мне предстоит жить без Розалии Семеновны. А для дальнейшей жизни мне надо много узнать от людей. И от вас тоже. Например, такое. Что вы крутили вокруг меня? Мне товарищ Погребной рассказал по-товарищески. Сообщил, что смог. А что-то ж и не смог по служебной тайне. Вы мне по-хорошему это, что он не смог, и расскажите. Потому что все равно узнается и будет вам еще хуже.

– Ну-у-у-у-у, Лазарь! И до Погребного язык свой гадский дотянул! Дурень твой Погребной! Товарищеский дурень и больше он нихто! И то, шо он тебе только мог рассказать, – дурня на масле! И Розка твоя – лахудра дурная! Не слушала меня!.. А я ж ей говорила…

Я в эту минуту в мыслях представил, что дергаю за мотузочек-веревочку, за самый кончик. Тянися, тянися, ни за шо не рвися…

И Дора потянулась.

– Я, Лазарь, тебе расскажу такое, шо ты запомнишь на всю свою жизнь. А жизнь твоя, Лазарь, будет дурная. Ты уже щас знай и готовься.

Первый рассказ был про Розу. Именно как с Розой Дора с Розкой и познакомилась.

А потом все перевернулось…

Розка оказалась не Розка, а Софья Боруховна Заполянская. С Чернобыля. И оказалось, что отец ее был богатый лесоторговец. В Чернобыле их семью знали не только по деньгам. Отец Боруха – Залман получил славу после того, как удачно судился с другим торговцем, причем русским, да еще с Петербурга. Столичный торговец чем-то нарушил письменный договор и понадеялся на слабость положения Заполянского как еврея с провинции. А Залман Заполянский поехал в Петербург к самому Винаверу, знаменитейшему адвокату, и уговорил его на свою защиту. Винавер, конечно, дело выиграл. На радостях старик Залман аж умер.

Да.

Еще до революции, в году 16-м, старшие братья Софьи – трое – быстро собрались и уплыли в Америку. Отец их отпустил, причем не с пустыми руками. А Софью, как отцу того времени и полагалось, не отпустил. Кто ж знал?

Случилась революция. И в Чернобыле, между прочим, тоже случилась.

Матери Софьи уже в живых давно не было. Сидела Софья при отце, который тогда сильно и непоправимо болел. Можно сказать, сидела и терпеливо ожидала отцовского конца.

Конечно, заполянское имущество пошло прахом. С недвижимого при хозяевах остался полуподвал их богатющего дома и рояль знатной марки.

А в 18-м Борух умер. Причем не от своей болезни, а от тифа. Через сколько-то дней тоже от тифа умерла молодая девушка, которая ходила за больным, по имени Розалия Семеновна Голуб, тоже с Чернобыля, пролетарская сирота.

Софья к тому времени уже много понимала про текущий момент. И решилась на подмену.

Порядка в те дни не было никакого. Не то что в бумагах, а и вообще. И получилось, что на тот свет ушла Софья Боруховна Заполянская, такого-то года рождения, бывшая завидная наследница, а проводила ее туда как раз Розалия Семеновна Голуб, почти такого же года рождения, пролетарская сирота. Все сделалось на словах, бумаги молодой покойницы, конечно, спросили, а не получивши, сильно не забеспокоились. Тут сказалось, что Софья думала по будущее в разнообразном свете и готовилась при случае вернуться в себя как в Заполянскую.

Понятно, что новой Розе теперь открывался путь вперед. Тем более что в Чернобыле ей грозило все на свете.

Софья имела образование – полный курс гимназии. Открывать это про себя она не могла – пролетарской Розе подобного не полагалось. Но новая Роза могла сделать вид, что имеет выдающиеся вон способности к знаниям.

В Чернигове она сразу записалась на курсы и проявилась в полной своей мере.

Так Роза шла и шла навстречу своему трудовому будущему.

А дальше было такое.

– Розка в Чернигове выросла быстро. Она ж активная и страха в ней не было ни к чему. И к мужчинам страха не было. Она, конечно, не перестарок, но в девках точно пересидела. Может, потому и накинулась. Притулилась до одного, притулилась до другого. Так и тулилась – до последнего. А мужики ж еще дурней баб… Выгадывала-выгадывала… Выгадала… Шо ж теперь…

С Розой Дору свело бабское дело. И Роза осталась довольная. Это было еще до Ракла. Ракло явился потом – сам собой. А уже при Ракле Роза сошлась с Перчиком. Тут уже была рука Доры. Она ж, как было давно сказано, решила обступить Шкловского во что бы то ни стало. Розой, между прочим, и обступала.

А только не во всем Дора показала себя умной. С Перчиком Роза крутила, а перед Дорой не отчитывалась.

Конечно, не всякому на моем месте стало бы понятно, что тут Дора начала трошки, как бы сказать, придуряться. За что такое Розка б ей должна была шпионить? За бабские дела? Подумаешь! Этим Розку Дора б не удержала.

Я спросил начистоту. И попал.

Дора признала:

– Розу б не удержала. А Соню – да.

А было такое.

В Чернобыле у первой Розы был хлопец. Некий Изя, то есть Исаак, по фамилии Гвозцинер. Его в минуты смерти Розы в городе не было. Не было и потом. Он про смерть и не знал и ждал в будущем встречи с Розой здоровой и тем более живой.

В Чернобыль Изе почему-то ход закрылся, причем на долгое время, а открылся, наоборот, в Чернигов. Он и приступил к жизни в Чернигове, пошел на службу, ходил в кожанке и налаживал вокруг, что положено по закону. И что интересно, налаживал вместе с Раклом. Через сколько-то там Ракло заженихался с Розой.

Понятно, что Ракло налево и направо хвалился Розой. Изе тоже ж похвалился.

Тот смолчал. А в голове проявил горячее желание увидеть Розу, сходную по всему положению с его чернобыльской подругой. Для спокойствия Изя наметил себе где-то в хорошей тишине перестреть Розу, про которую Изя уже думал, что это она и есть, что она просто сбежала от прошлого и от него самого. Перестреть и сообщить предательской Розе, что так люди не делают и прочее подобное.

И перестрел. И даже с спины увидел, что Роза – не Роза. А в лицо тем более увидел. Он даже заговорил с Розой, чтоб увериться и по голосу тоже. Уверился.

А Изя ж был на такой службе, что мог сложить два и два. Сложил и начал спокойно подсматривать. И подсмотрел Розу на гостевании в хате у Доры. Он справедливо решил, что баба про бабу всегда лишнее скажет, и на таких крепких основаниях явился к Доре.

А Дора ж тогда про Розу, что она не Роза, не знала. А Изя хоть и служил, ума имел не настолько, чтоб перекрутить Дору. Дора Изю вывернула на всю его изнанку. И с его изнанкой заполучила Соню. И Изю тоже заполучила.

Дора объяснила Изе про то, что Соня по своему характеру могла убить Розу, и даже, по всему, точно убила, и что Изя теперь должен стать рядом с плечом Доры и приближать нужную минуту для окончательной совместной мести.

Изя поклялся. Потому что ж как было не поклясться ради дела.

Что там уже Дора наговорила Изе про свой интерес к Соне, для меня осталось тайной. А только точно – Изя у Доры был картой для Сони, если что.

Дора замолчала и утупилась в меня глазами. Вроде спрашивала: “Шо, хлопец, удивила я тебя?”

Я глазами выразил встречное: “Ну и удивили вы меня, Дора Соломоновна! И как же ж сильно удивили!”

Чтоб подыграть Доре, я спросил:

– А про жильца скажете? Это ж я не понимаю, что такое и каким боком оно взялось… Это ж, наверно, тоже вы закрутили?

Дора купилась. За медный грошик купилась Дора Соломоновна, дорогая.

– Жиле-е-ец… Суня его зовут. Фамилию не скажу. Страшный человек – Суня. Революционный, а страшный. Он этого Марика вместо того Шкловскому подставил. Думал, добро всем сделал… А Шкловский же ему скоренько отплатил – тогда же ж сестру его безвинно застрелил. По недоразумению, а все равно ж считается. Товарищи засвидетельствовали. Они вместе на экспроприацию пошли, да… Деньги и прочее взяли, а девку потеряли… Суня Перчика хотел своими собственными руками задушить. А тот сбежал. Между прочим, с припасом сбежал. И с новым своим хлопчиком…

Видно было, что Дора, пока говорила, копила слезы. И таки накопила. Сказала про нового хлопчика и захлюпала:

– Ма-а-а-ри-ич-е-ек мо-о-ой! Где ж тебя гад Шкловский оставил, за что продал, где закопал?.. Ой!

И тому подобное.

Думаю: “Нет. Так не годись… Этот вопрос тоже закрыли. Пора переводить на другую сказку”.

– Я, Дора Соломоновна, вас понимаю! Сам без родных остался! Сколько всего перенес…

Дора хлюпала уже без слов. Только качалась вперед-назад.

Я подождал еще сколько-то, но недолго.

– Вы, Дора Соломоновна, говорите дальше! Про другое говорите. Оно ж когда про другое, так то вроде уходит. И ничего… И как-то ж уже…

Дора остановилась в своем качании посередине. Хорошо остановилась, ровно и застыла на месте. Иканула, вытерла глаза и нос от всего, что там и ниже накопилось.

А потом сказала:

– Уходит. Только шо ж недалеко… Да-а-а-а-а… Ну, Суня… Суня… Он боевой… До Шкловского и тут добрался. Это ж он с товарищами Шкловского с кровати стащил. Боялся, шо сволочь раньше нужного на тот свет сбежит… Суня ж у меня в хате был, когда ты заявился… Потом и к Перчику пришел. Хотел пытать. Потому шо у Суни много страшного ужаса насобиралося… А выпустить же требуется… Правда, и я ему еще добавила – шоб он и про Маричка моего узнал… Про хлопчика моего… Только я хотела, шоб не так… Так бы Шкловский правду не сказал. Сдох бы, а назло не сказал… А Суня ж со мной не поделился… Еще и порошка намешал, шоб я заснула коло Перчика… А тут ты попался… Да-а-а-а… Я ж ушла, а ты попался… А Перчика утащили-таки… А не устерегли… Дурни… Все дурни… Бегают друг за дружкой… Нет чтоб раз такое дело – сразу, без беганины… А про другое – точно. Про другое…

Про другое было такое.

Дора сказала Розе, что все про нее знает, что при случае имеет для предъявления человека. И что поэтому Роза должна Доре отслужить…

Будем откровенны. До этих слов я слушал Дору как человека, даже как женщину, которая много перенесла в своей трудной жизни, которая, может, даже психически заболела от переживаний и ударов судьбы. Сочувствие к Доре не было мне совсем чуждо.

Чтоб поддержать Дору шуткой, я спросил:

– И чем же вы, Дора Соломоновна, хотели с Розки проценты взять? Перчиковым салом в бочке? Или грошами?

Дора сало пропустила мимо ушей. А гроши не пропустила.

– Зачем грошами? От Перчика мне нужен был мой Маричек. Я думала, Роза выведает. А не выведает – по-другому откупится, по правильной цене. Дитем и откупится.

Во мне еще продолжался задор:

– Вроде цыганки? Украдет чужое и вам на ваши добрые руки передаст?

Дора на мой задор не ответила встречным задором. А ответила прямо черт-те чем.

– Зачем чужое? Свое и отдаст. Мне по еврейскому закону на колени родит, и будет дите мое. На случай, вдруг мой Маричек пропадет насовсем. А не пропадет, найдется, дак будет у меня двое. Пускай.

– Дора Соломоновна, вы шо, ума лишились до последней капелюшечки? Про какой мракобесный закон вы несете? Кто б вам что отдал, считай, за просто так? Розкиному дитю, шоб вы знали, отец при любом режиме полагался… И что, Дора Соломоновна, папаша б вам родного ребенка тоже отдал?

Дора утупилась мне в самые глаза и сказала нормальным голосом:

– Ты б точно отдал. Я про тебя такое всегда чуяла.

Дальше Дора себя совсем отпустила. Говорила, докладывала, аж слюни летели.

– Я ж сильно хотела, чтоб Роза мне родила… Она ж и красивая, и умная, и всякая… Только мне от Ракла дите было не нужное. Мне нужное от своего, от еврейского хлопца. Думала, может, от Шкловского… Хоть он и гад… Дак Ракло перебил… Потом же ж не сильно разберешься… Ладно… А тут ты! Ой, Лазарь! – Дора тронула меня пальцем. – Я ж тебя не сразу, а назначила! Уверилась и назначила… У Рувима про тебя вызнала и Розу направила. А Розе ж все равно… И хорошо получилося…

Я и хотел смолчать, а не смог.

– Дора Соломоновна! Вы щас рассказываете чистый снизу и до самого верха бред. Куда вы кого направили?..

А Дора уже стала не Дора, а патефонная пластинка с шипом, сипом и тому подобным.

– Да-а-а… Ш-ш-кловс-с-ский вывернулс-с-с-ся таки, с-с-сбежал… С Раклом е-щ-щ-ще больш-ш-ше с-с-с-паровался. Нач-ч-чал против Роз-з-з-ы пле-с-с-с-сти. З-зато тебя прямо к ней и повело. Я ж-ж-ж вроде и с-с-боку… Повело ж-ж тебя к Ро-з-зе? С-сам с-ска-ж-жи!

Конечно, ничего я за Дорой не повторил. Повело – не повело. Не ее это дело.

А только я сказал следующее:

– Вы, Дора Соломоновна, дурная не хуже Розки вместе с всеми остальными дурнями. Вы мне показали себя ихней командиршей. А вы не ихняя командирша, а ихний прихвостень. Я про вас понял до наипоследней буквочки. И если хотите знать, у меня скоро будет еще дите. Хотите – дам насовсем. Мне не жалко! Честное комсомольское! Только оно получилось не совсем еврейское.

Дора ожила и аж крикнула:

– Дай! Хоть какое! Мне теперь уже все равно!

И руки потянула, вроде я сейчас же ей достану дите с своего собственного живота.

Я таки задрал рубашку. Но, конечно, не для того. Я выхватил оружие и направил на Дору.

Будем откровенны, мне пришлось защищаться. Потому что с стороны Доры могло ж дойти до всего.

Чтоб привести Дору в сознание, я закричал:

– Искальщики! Мозги дырявые! Искали, аж обыскалися! Де хлопчик? Де хлопчик? От вам хлопчик – в чужом гробу уложенный! А другого – дулю вам! Дулю!!!

Дора кинулась прямо на револьвер.

И получилось плохое. Хоть, если рассудить по-людски, для Доры получилось хорошее.

Я открыл в хате все окна – для холода, позаботиться о покойнице, чтоб не завонялась, залил огонь в печке, загасил лампу и пошел.

Да.

На тот момент передо мной остался ряд вопросов. Я шел и представлял, как буду нести их по всей своей дальнейшей жизни. Как буду искать ответы. Причем без помощи других людей. И как найду…