Искальщик Хемлин Маргарита

Это была Зоя. Дорогая моя подруга. Она бежала прямо на меня, на ее лице была написана ясная радость.

И я ответил на девичье проявление словами:

– Зоя! Вот и встретились!

– Ага! Встретилися! Коло самого моего дома! Чуточка, и мамка б увидела… От и было б…

И рукой показывает на ту самую хату, куда скрылась тетка с моими ботинками.

Стою, словом аж поперхнулся.

А Зоя так и крошит:

– Ой, Марик, ты вдруг заболел или как? Пойдем, хоть воды дам, шоб, может, легче стало! Ты и на ногах не держися… Ой-ой-ой! Прямо зараз гепнешься! Головой самой и гепнешься!

И подхватывает Зоя меня и тащит к калитке и дальше – под самую хату и в самую дверь.

Втолкнула в сени и давай шуровать – отпаивать меня водой и криком уговаривать, чтоб я только не умирал. А я и не умирал. Готовился встретиться лицом к лицу с мамашей Зои.

А мамаша – вот она, выскочила на дочерний крик.

– Боже ж мий! Шо тут робыться? Зойка, гад, якого чорта ты сюды прыпхала? Хто такый? Шо треба? Ану, кажи!

Зоя проявила себя настоящим товарищем и смело двинулась на мамашу:

– Та замовчить вже, мамо! То ж Марык Шкловськый! Вин хворый! Шо, краще було б, шоб вин коло хаты помэр?

– Може, й краще! Ма-а-арык! Тьху!

Мамаша Зои смотрела уже в сторону, примеряясь к какому-то домашнему делу.

Я понял так, что тетка злилась не на меня как на такового, который рассматривал ботинки. Темнота в этом кутке мешала ей меня видеть в общем виде. Зато я хорошо видел пространство за теткиной спиной.

А там рисовалось следующее. Там рисовался товарищ Ракло, который всем телом, причем в сапогах, разлегся поперек на застеленной кровати и дрых. О чем красноречиво говорил неровный храп товарища Ракла и сивушный дух, который волнами закатывался мне прямо в нос. Да, Розка б такое не стерпела. Наверно, сюда явился перебыть свое положение.

В моей голове пронеслось такое. Товарищ Ракло с меня ботинки и украл. Не сам, не сам… Самому не по чину… Я ж так и раньше решил, что Раклу таскать с хаты Перчика и тем более мои ботинки не по чину. Значит, Ракло кого надо – подтолкнул на это злодейское нападение.

Дите босым оставить – это вам как, товарищ Ракло? Хорошо? А товарища Шкловского умирающего с хаты вытаскивать куда попало – тоже, получается, хорошо?

Не скрою, кое-что не слепливалось до конца. Вроде такого – кого ж Перчик выглядывал, когда его Марик рассмотрел возле базара? Я ж мысленно Шкловскому определил – что Ракла он и выглядывал как надежного друга…

А теперь нате вам…

Я учел все, до чего дошел в текущую минуту и остановился в своем размышлении. Надо было двигаться дальше. Потому что у меня уже выработалась потребность в борьбе.

Я уверенно допил воду из кружки. Пожал руку Зое.

Сказал:

– Спасибо, Зоя! Что-то мне было плохо, а теперь стало совсем лучше. Я возле твоей хаты оказался случаем. Ты передавай привет своему папе. Очень тебя прошу!

Зоя смотрела на меня с обидой – зачем я перед ней выделяю ее папу. Но мне сейчас было не до чего.

На обратном пути забежал на шкловскую улицу. Уверился, что все про Переца понял правильно.

Дым с трубы шел своим порядком, а через окно виделся зашморганный Марик – сидит за столом и смотрит невпопад на все.

Был у меня еще одн адрес, куда мне сильно приспичило заскочить, – Дора Соломоновна. У меня к ней появилась мысль. Но я подумал пока пройти мимо. А пойти и ждать Розку с ее решениями про меня.

А решения с Розкой явились такие (это если не считать узла с одежкой).

Первое. Слушать Розку во всем.

Второе. Работать в мастерских на станции железной дороги. Там рекомендовать себя с наилучшей стороны в комсомольской ячейке.

Третье. Про Шкловского с Мариком и про Дору забыть, на сколько надо.

Четвертое. По сторонам языком своим не мотылять.

За все это Розка честно обещала угол у некоей тетки.

Выслушал я Розкино распотякивание с проявлением понимания.

А потом спросил, потому что всегда считаю нужным спрашивать, а не пускать на самотек:

– В-первых, получается, Розалия Семеновна, вы меня принимаете под свое руководство, еще и постельным углом обеспечиваете. Только мне надо знать, вы это для чего? Для какого лично для вас дела? А в-следующих, Розалия Семеновна, я языком своим никогда не мотыляю. А люди, наоборот, очень даже мотыляют. Вы ж людей знаете, Розалия Семеновна…

А Розка спокойно, вроде учительница в школе, говорит:

– Люди, Лазарь, ихние интересы всегда плутают с не ихними. Только сами про это не знают. А в плутанине главное и появляется. Это чтоб ты на будущее знал и всегда прислушивался. Уши, Лазарь, надо мыть в что бы то ни стало. А еще, чтоб ты, Лазарь, знал и не лез – мы с Шкловским разбежались. А с Раклом, наоборот, еще крепче сошлись.

– Ага, Розалия Семеновна, понял… Там разбежались, а там, наоборот, еще крепче сошлись. Вы не думайте, я уши хорошо мою, я к чистоте приученный. Причем приученный сильно.

Розка посмотрела на меня, вроде это не я, Лазарь Гойхман, а кто-то другой, ей неизвестный.

Я опять приступил с нелицеприятным вопросом:

– А я вас спрошу щас, Розалия Семеновна. Ракло Шкловского с хаты вытянул, хоть и чужими руками, или еще кто?

– Почему Ракло? Они обое сговорятся без всего. Что тот, что этот…

– А откуда тогда у Ракловой бывшей жены, не в обиду вам, Розалия Семеновна, оказались в наличии мои ботинки, пропавшие в тот же час, что и Шкловский?

Розке пришлось сильно не по душе мое сообщение.

– От сволота ракловская! Гад! Опять туда вештался! Ой, терпение мое! Ладно… Может, и не твои ботинки… Раклу таких каждый день перепадает знаешь сколько?

– Мои! На них примета! Я гвоздем правый при порожке цапанул, почти до самого насквозь. Сильно расстроился… От тут… Причем видно, только если знаешь…

Розка дослушивать не захотела, а перекривила мои слова:

– Зна-а-аешь…

Дальше вроде отвлеклась и уже своим обычным голосом говорит:

– Жить перейдешь до Галины Мельниченковой, по улице Полевой, напротив дома на кирпичах. Там один – на кирпичах. Теперь… Напишу адрес и имя человека в мастерских. Скажет, что делать. Завтра часов в восемь и пойдешь. Бумажку возьмешь – вот. Раньше прочитай. Про тебя значится, что надо по анкете. Понял?

– Понял, Розалия Семеновна. – Я мотнул головой в подтверждение. Потом досказал: – А какие еще указания мне будут, кроме как быть при вас?

– А такие. Ты, Лазарь, на всю жизнь пойми, что у меня на людей силы кончились. И я в таком положении много чего могу. И кого – тоже могу. Такое указание тебе понятное?

Я с искренним сердцем ответил:

– Понятное, Розалия Семеновна.

Ушла Розка, дорогая товарищ Розалия Семеновна. Скрылась, можно сказать, за порогом. А в голове у меня билась и билась тайная загадка – за каким чертом я ей нужен. Я решил – пускай Розка потайничает. Само собой выплывет.

Фактически уже на положении рабочего человека я в последний раз ночевал на кровати с простынями, вышитыми синими цветами и политыми бабскими духами, а именно известно чьими. А простыни ж просто так не поливают. Я это еще вчера учел.

И захотелось мне взять Розку и порассуждать. Крепко порассуждать. Без спуску.

Что я там нарассуждал – мое дело.

А только утром рано-рано вскочил, как не спал.

Схватил узел с барахлом и айда к Мельниченковой – забросить, чтоб оттуда уже выступить на работу.

Мастерские при станции-товарной распределились в хорошем кирпичном здании вроде казармы. И кирпич такой – хороший, темный, выложенный фигурно, с художеством. Я подобное всегда отмечаю. На дворе, конечно, валяется и пятое, и десятое. Но на то ж и мастерские…

Работа уже шла-кипела вовсю. Люди переходят туда и сюда, носят, грузят и наоборот. Слышно что-то техническое – вроде сверла. Мне сразу понравилось. Настроение пролетарское – вот что главное.

Спросил, где контора. Товарищи сказали, направили.

За выгородкой увидел дядьку в синем рабочем халате, в картузе на макушке. Что-то выписывал на бумажке, сколько-то раз задрал голову – вроде прикидывал, причем шевелил губами.

Я подошел поближе и остановился проявить вежливость и уважение. Пускай сам заметит.

Он заметил.

Спросил:

– От Цвирко?

Я ответил:

– От Голуб, Розалии Семеновны. На работу.

Дядька не сменил тон на дружеский, а сказал:

– Бумаги положи на стол. Сам иди в третий цех – к Дупляжному.

Ни товарищеского напутствия, ничего. Прямо как к наемной силе… Ну и ладно.

Дупляжный принял меня ближе.

Сразу спросил, что умею. Не расстроился, когда я признался, что ничего не умею. Обещал поставить на работу с хлопцами, возле которых можно всему нужному научиться быстро и хорошо. Потому что требуется выработка, значит, скорость. Никто ж за другого трудиться не захочет.

Поставили меня в тарный угол. Сбивать ящики и тому подобное. Кто не пробовал, скажет – ерундовая работа. Даже и не труд, а так – одно баловство…

Короба, бочки, ящики… Наше дело было ящики. А материал же не всегда в кондиции. Надо понимать и такую сложность.

Я понимал. И товарищи вокруг скоро это положительно оценили.

Электричества в цеху было в обрез. Мы ловили свет из широченного окна. Самый его верхний край справа был выбит и не починен. От ветра и всякого такого его забили досками, а на них прилепили плакат: “Могучим ударом труда мы уничтожим оковы разрухи”. Получалось к месту и красиво, плакат был вроде заодно с поступающим светом. Я выучил на нем все, до черточки.

Было там такое. Сильный мужчина в бывших солдатских штанах с голым остальным телом – кузнец. Возле его ног разбросано огроменное число молотков разнообразного калибра. А он же выбрал самый крупный – и бьет прямо по наковальне. И вроде получается у него чистое золото – куском. К этой наковальне вплотную уже проложены золотые рельсы и мчится золотой паровоз под всеми на свете парами. А маленькие человечки с молоточками и тому подобным инструментом скачут по паровозу сверху-снизу, с разнообразных боков, доводят паровоз до черт-те какого машинного совершенства.

Не скрою, я видел в этом молотобойце себя. И не золото мне было дорого, как можно подумать из многого в моей биографии. А была мне дорога сила, которая происходила от этого человека.

Я тоже лупил молотком, только по гвоздям. Лупил с всей своей молодой нарождающейся мужской силы. Лупил так, чтоб ухлопать гвоздь с второго удара. Причем думал: “Тебя для чего ради выпустили с-под черты оседлости? Чтоб ты сравнялся с другими. А тебе ж такого мало! Твоя цель назначения, как у паровоза, – переть и переть вперед!”

Конечно, сказались привычка к борьбе и условия того момента.

По стране шел нэп. Новая экономическая политика. Не у всех в голове это раскладывалось как следует. Наш председатель Всеукраинского ЦИК товарищ Петровский Григорий Иванович объяснял все четко. И другие товарищи тоже объясняли. Вот и товарищ Ленин Владимир Ильич пообещал. На память сейчас не помню, а вроде: при содействии нэпа образуется социализм. Зачем же с вождями спорить?

Будем откровенны, находились и те, кто не желал понимать. Такие – ладно, чуждые элементы. А если человек не мог понять по недостаточности грамоты и вообще ума, я, в случае моего привлечения как комсомольца, говорил следующее:

– Ты попу при старом режиме верил? Верил! А товарищу Лениу не веришь!

И слова правды доходили-таки до нуждающихся.

Да.

Не надо думать, что я совсем забылся в работе.

А только положение было такое, что в собственной жизни происходило мало. С смены – на Полевую. С Полевой – на смену. Мельниченкова готовила еду, сама и покупала. Стирала тоже она. Брала за это по-божески.

Раз в неделю – баня. Собрания и прочая деятельность по ячейке – само собой.

Бегать по улицам приходилось не с руки. Я и не стремился. Тем более что никто и не теребенькал. Ни Розка, ни кто еще.

Решил так, что пускай все успокоится, вроде и не было ничего. Заодно и меня возле ничего вроде и не было.

Дело близилось к лету. Работали на открытом солнце. Я раздухарился, рубаху скинул и молочу направо и налево – успевай, товарищ, ящики складывать. На рекорд идем! Весело! По-боевому! Пот глаза заливает, за поворозку на штанах лезет – щекочет.

Работаю я, работаю… Остановился в гору глянуть, воды попить.

– Товарищ Гойхман!

Розка! Голос подманчивый – знаешь, а не увильнешь.

– Ой, Розалия Семеновна! Давно не виделись! Я щас! Секундочку почекайте…

С спокойствием попил воду, на руку налил, шею обмыл – с заходом на грудь. Не на показ, конечно. Но чтоб Розка убедилась – я тут не гулянки гуляю.

Говорю:

– Теперь я готовый, Розалия Семеновна. Каким ветром вас сюда задуло? – Смеюсь, чтоб повеселить Розку, предупредить, что я спорить с ней не собираюсь.

Розка тоже смеется, подыгрывает:

– Рабочим ветром, товарищ Гойхман, рабочим. Надо по-комсомольским делам обсудить. Уделите трошки вашего времени.

– А и уделю, Розалия Семеновна. Оденусь и уделю.

Как только что вижу перед собой ее взгляд на меня.

Стоит она в черных туфлях. Туфли на каблучке. Юбка тоже черная, по ногам. Пиджак на одной пуговице. Пуговица – под грудь, подпирает. Рубашка серая – шелк не шелк, непростая. На голове – косынка, кудри возле ушей вьются, черные с рыжиной. И глаза черные с рыжими крапинками. В руках – портфель. Держит она его перед собой, вроде прикрывается. И коленями толкает. Не сильно. Вроде дает направление испытанному коню – туда-сюда, туда-сюда. И я за этим портфелем, конь конем, – туда-сюда, туда-сюда.

Она подошла вплотную и своей ручкой мазнула по моему животу:

– У вас тут щепочка пристала, товарищ Гойхман! Чтоб не вогналась. Теперь нету. Вы давайте быстрей одевайтесь. Я ж жду.

Щепочка.

Да.

Присели на бревно.

Розка сказала смехом:

– Ну, Лазарь, ты – вроде не ты! Вырос за месяц прямо в человека.

– Какое – месяц, Розалия Семеновна… Два с половиной – не хотите?

– Ладно считать! Ты приходи вечером на “Мучеников”. Большой разговор есть.

Розка смотрела на меня по-бригадирски.

В хате на “Мучеников” Розка меня уже ожидала.

Имелось угощение в виде вареной курицы, жареной картошки с салом и луком, селедки, квашеной капусты, белого хлеба и вина в графине. Причем курица и картошка стояли на припечке.

Сообщила мне Розка такое.

На Ракла наваливаются и наваливаются неприятности. Это в довесок к тому, что уже было. Только эти – еще хуже. Тогда отпихнулся выговором – за моральное разложение в быту. Щас могут погнать с партии, хоть и за то же самое. И посадить могут как уголовного.

Получается – Ракло по гадостности для Розки выходит на первый ряд, если сравнить с Перецом. Розка с Раклом, конечно, не записаны. Но когда его будут гнать, попхают и ее как гражданскую жену и верную подругу. Что по-партийному, конечно, правильно.

Розка придумала, что раз такое дело, надо Ракла толкануть с своей стороны. Причем заявила, что толкануть надо с размахом. У партии должна быть ясность: товарищ Голуб с врагами не кисельничает.

– Ты, Лазарь, кушай! Я сама варила. Оно ж все вкусное. Кушай, давай! Не сомневайся!

Розка повторяла эти слова с самого начала. А я и не сомневался, кушал. И Розка кушала тоже. И вино я выпил, когда Розка мне в рюмку налила. Сладкое. И Розка выпила тоже. Сама себе налила и выпила. Причем невпопад со мной.

А решила Розка такое.

Я как молодой будущий партиец обращусь в центральную ячейку с чистосердечным заявлением на Ракла Алексея Васильевича как на бывшего струковца и бандита Гражданской войны. В доказательство своей правды я подпишусь под рассказом, как видел личными глазами жестокую расправу Ракла над жителями Остра, в каковом местечке я проживал вместе с родной матерью и дедом, каковые и стали павшими от руки струковцев, а именно самого Ракла.

Я еще ничего не спросил, а Розка сказала:

– Ты не бойся, что Раклу есть чем оправдаться. Нечем ему оправдаться. Люди ж знают, он у Струка ходил в конюхах. А только и конюх саблей мог махать за милую душу. Этот – так точно мог, ты не сомневайся. Это главное и есть. Ему не поверят, а тебе поверят. И Рувим правильное покажет – что Ракло таки убивал. Рувим мне уже обещал. И сказал, что у тебя на ноге отметина – как раз сойдет к случаю.

Я всунулся:

– А вы, Розалия Семеновна, тут каким боком будете?

– А я тут, Лазарь, всеми боками буду… Ты с Рувимом ко мне явился за советом. Я ж тебя по жизни веду – на комсомольский путь настроила, на работу поставила…Ты с своими мыслями пришел, которые сначала нарисовал Рувиму, еще когда случайно встретил Ракла в Чернигове, еще когда не знал, что я его жена. Понял? Не знал, что я его жена. Не знал! Увидел его и вспомнил, как на ладони… Кровь, гвалт и тому подобное… А Рувим тебя в твоей памяти поддержал. Только все думал, к кому пойти за правильным советом. Причем как доктор боялся нарушить твою некрепкую голову. А тут я – знакомая Рувима и твоя тоже знакомая. И так все хорошо получилось вокруг… Удачно… Ну?

– А Перец?

– Ну, Перец…

– Он же ж может и не молчать. Он же ж может и напротив двинуть. Ракло ж обязательно к нему дело свернет – за оправданием. Они ж друзья.

– Дурко ты, Лазарь! Перец зароется, а будет молчать. А то и откажется от Ракла насовсем. Надо будет, и на него веревочка найдется… Только вперед надо Ракла пустить… Понимаешь, время такое… Мне надо себя провозгласить…

Я мотнул чубом.

– Ну что, Лазарь, сделаешь?

– Мне б трошки подумать…

– Я за тебя думаю! На рабфак по путевке пойдешь, потом дальше тебя подниму. Я ж могу… Ну, Лазарь! Сделаешь?

– Сделаю, Розалия Семеновна! Вы ж знаете, я всегда за правду.

– И я, Лазарь! И я!

С этим словом Розка убрала с глаз вино. Завернула с угла скатерть, для чистоты места махнула по столу рушником. Вытащила с своего портфеля газету – подстелить, бумагу для письма и тому подобное.

Писал долго. Розка говорила, а я писал. И сам писал, без Розки. Мне понравилось. Потом читал вслух, как стихи, с выражением. Потом переписывал, чтоб без никаких.

Подписался: рабочий комсомолец Гойхман Лазарь.

Да.

Чтоб долго не рассуждать на разнообразные темы, скажу, что Розка таки меня тогда уложила. На эту самую простыню с вышитыми цветами и уложила.

Рот Розки говорил и говорил про важные общественные дела. А руки Розки гладили и гладили меня. Причем гладили по чему ни попадя.

Не скрою, подобное в полном объеме случалось и впредь.

Такое поведение Розки вызвало у меня чувство яркой любви. Что понятно при моем молодом организме и стремлениях к красивому.

Я сразу начал воображать, как мы вместе, в ногу, пойдем по жизни. Как вместе будем работать и делать все на свете для приближения грядущих поколений.

Да.

А жизнь в Чернигове бурлила.

После того как мы вместе с Розкой открыли кому надо струковское лицо Ракла, стало происходить много чего.

Меня вызывали на допросы. И Рувима тоже вызывали. Один раз мы с ним там и встретились, в кабинете у товарища следователя Погребного Николая Сергеевича.

Товарищ Погребной спрашивал все подробности нашей памяти. И надо сказать, что наша с Рувимом память оказалась очень хорошей. Тут как – или держи рот за зубами, или говори вовсю. Мы с Рувимом говорили вовсю.

Ракло выходил чуждым человеком для нашего времени.

Нашлись и другие люди, которые ошли в свидетели. Некоторые приезжали даже с Киева и более дальних мест. Потому что должна быть справедливость возмездия. В этом и находится суть.

А только Ракло до решительного суда не дожил. Его натура взяла таки свое. Знающие люди, и Розка, конечно, в первых рядах, рассказывали, что и как произошло.

Товарищ Погребной не в первый раз вызвал Ракла на допрос. И вот в комнате находились товарищ Погребной как следователь и Ракло как враг. В другие разы тут же были два конвоира. А в этот – никого больше не было. Будем откровенны, товарищ Погребной дал слабину и понадеялся на совесть Ракла. Но, как говорится, не на того напал. То есть наоборот – Ракло вылучил минуту и сам напал на товарища Погребного. Хорошо, что у того при себе имелось наготове оружие. Товарищ Погребной метко выстрелил и попал. Ракло не успел и охнуть.

Ну, умер Ракло и умер. Ушел на тот свет. Я еще в догонку пожелал Раклу, чтоб мои ботинки ему как следует там поднажали. Конечно, несознательное проявление с моей стороны. Но что было, то было. Хоть с моей стороны, хоть с чьей.

Розка ходила по городу и вся полностью светилась. Про нее даже в “Красной Десне” написали как о не щадящей врагов, пускай эти враги даже и находятся в шкуре родных мужей.

Мне нравилось, что Розка устроила такую жизнь. От ее света мне тоже крепко перепадало. Получалось, что мы геройствовали с ней вместе. Рувим тоже, конечно. Но главное – мы с ней.

Надо сказать, что для людей я находился на положении младшего Розкиного товарища.

А Розка как жила, так и жила в квартире, которую заимел в свое хорошее время Ракло. Никто Розку не двигал. А кто б ее двинул?

Кухня, уборная с водой, три комнаты, почти вся обстановка от прошлых хозяев вплоть до портрета писателя Льва Толстого с бородой, как у моего деда, в большой раме, я считаю, что золоченой. Красивая рама, особенно красивая потому, что не квадратная или даже круглая, а овалом. Конечно, имелись и зеркала в рамах – одно на входе, другое в спальне. Эх, кто там в зеркале себя рассматривал до революции, не знаю… Но кто-то ж рассматривал…

Квартира была на пол-этажа. А дом был трехэтажный. Как раз напротив бывшей управы. Тогда подобные дома в Чернигове считались на пальцах одной руки и еще оставалось. Понятно, что такие удобства Ракло достиг по службе. Он же был хваткий. Дурной, а хваткий.

Не скрою, и мне б хотелось жить на дубовом полу, дергать за ручку в уборной, смотреть, как красиво падает вода… Но неприкрытый взгляд на многие вещи тогда еще не проник в среду населения. И не нам с Розкой было выставляться под удар.

Да.

После смерти Ракла Рувим повадился ходить на “Мучеников”. Розка ему так приказала, чтоб туда, а не к ней на квартиру, тем более – в наробраз. Что-то она Рувиму давала – из руки прямо в руку. Я, конечно, видел такие действия, но не спрашивал. Зачем? Давала, значит, так специально требовал момент.

И что интересно, бывало, Рувим ждал днями. Мы ж с Розкой и сами не знали, когда будем. Хоть раз в неделю являлись – без пропуска. Она меня с кем-нибудь предупреждала, а то и в контору звонила – мол, товарища Гойхмана по комсомольским делам просят в райком.

Рувим на меня не смотрел. Получал от Розки, за чем приходил, – и айда на улицу.

Вид у него был совсем страшенный. Я его больше не жалел. Я уже ему давно спасибо сказал, что он меня вывел.

Особенно я не жалел Рувима после следующего события.

Приперся он в один вечер на “Мучеников”. Еле тянулся, голова трусится, колени вразнобой и тому подобное. А Розки пока не было.

Я Рувиму по-хорошему открыл дверь, пустил в хату, в комнату, посадил на лавку.

А Рувим расселся, молчит. И при этом выражает мне всем своим видом.

Я решил, пускай выражает, стерплю.

Потом Рувим ни с какого засмеялся. Причем не как человек, а вроде собаки – гав и гав, гав и гав…

Отсмеялся подобным образом. Глаза вытер – аж слеза у него с смехом набежала, и говорит:

– Лазарь! А, Лазарь! Сладко тебе с той стороны в Розкиных кишках копырсаться? Не воняет тебе? Скажи! Честно скажи!

А я ему сказал так:

– Рувим, ты больной. У здорового человека должен быть стыд. И все. Больше я тебя и твои слова в уши не беру. Хоть лай, хоть что.

Да.

Дальнейшие трудовые будни заслонили своими картинами само по себе малозначительное, вроде Рувима. Но было ж и другое, что тянулось с предыдущего и требовало личного участия и продолжения.

Верней сказать, для меня не так уже оно и было. Но для Розки было. И было сильно. А Розка отражала себя на меня, что понятно.

Лето подходило к осени. И как-то получилось, что я пошел на Святомиколаевскую, приперло ковырнуть Шкловского без оглядки на Розку.

В городе про Перчика давно ничего не слышалось. Даже когда разворачивали дело с Раклом, до Переца не дошло.

Как и положено людям, я пошел в гости не с пустыми руками. Собрал трошки того-сего для Марика и чекушку для самого Шкловского.

Пришел хоть и в выходной, а утром – чтоб на всякий случай наверняка.

В калитку не грюкал, а завернул за угол, там стенка с окном подпирает забор. Стукнул в закрытое еще по-ночному окно.

Скоро выглянул Марик. Чистый, отъелся, аж смальцем отдает. Крикнул за свою спину. Явился Шкловский, мотнул головой.

Что сказать. Жили они хорошо. Даже замечалась рука некой убирающей женщины. Чайник с вечера на столе – чищеный, посуда хоть и вчерашняя, а точно мытая как положено, пользовались по разу. И тому подобное. Я это учел.

Гостинцы, которые принес, сразу выставил на стол. Сел без приглашений. Я ж свой, что бы там кто ни думал и ни придумывал.

– Ну, Лазарь, здравствуй.

В голосе Переца не звучала радость. Звучала только одна тоска.

Но я ее решил развеять своим весельем.