Муссон Смит Уилбур

Бен-Абрам помрачнел.

— Триста сорок три — это те, кого я успел сосчитать.

— Если поручишься за благоразумие ваших людей, я прикажу освободить пятьдесят из них, чтобы они выкопали могилы.

Бен-Абрам выбрал место для погребения в дальнем углу старинного мусульманского кладбища и поставил своих людей на работу. В мягкой песчаной почве могилы копали быстро.

Еще до полудня тела, завернутые в чистую, белую хлопчатую ткань, вынесли из крепости. Безголовый труп аль-Ауфа уложили в центре длинного ряда тел в мелкую могилу и забросали землей. Бен-Абрам прочел мусульманскую молитву для мертвых, потом отыскал на берегу Тома.

— Призываю на тебя милость Аллаха за твое милосердие. Без него никто из мертвых не смог бы войти в райские сады. Пусть тот, кто однажды убьет тебя, будет к тебе столь же снисходителен.

— Спасибо, отец, — мрачно ответил Том. — Но на этом мое милосердие иссякает. Живые должны ответить за преступления.

Он оставил старика и пошел туда, где во главе трехсот вооруженных людей стояли Уил Уилсон и Аболи. В эти три сотни входили и пленники, освобожденные из темниц аль-Ауфа.

— Хорошо, — сказал Том. — Займемся теми, кто сбежал из крепости.

Дул ровный муссон, и Том послал небольшие группы поджигать восточный край леса. Огонь занялся сразу, пламя пожирало подлесок, поднимая облака густого черного дыма.

Арабов, которые прятались в лесу, огонь выгнал оттуда.

Когда они выбежали из-под деревьев, желание сражаться у них уже исчезло. Они бросали оружие, умоляя о милосердии, и их уводили к их товарищам. К исходу второго дня почти все беглецы были пойманы и заключены в камеры крепости.

— Пресная вода на острове — только в дождевых цистернах крепости, — сказал Том Андерсону, когда на закате они встретились на берегу. — Если мы кого-то и упустили, завтра до полудня они сдадутся или умрут от жажды.

Андерсон разглядывал мальчика, который быстро становился мужчиной. Лицо Тома почернело от сажи костров, рубашку пятнала кровь, потому что кое-кто из арабов все же предпочел бой сомнительной милости неверных. Но, несмотря на усталость, в развороте широких плеч Тома читалась уверенность, а его голос звучал по-новому властно. Андерсон заметил, что все не задумываясь подчиняются его приказам. «Клянусь Богом, — подумал он, — щенок за одну ночь стал бойцовым псом. У него внешность и манеры отца. Не хотел бы я быть его противником».

И больше не думая о своем старшинстве, он без колебаний доложил:

— Писцы закончили перечень призов. Ручаюсь, он удивит вас. Меня определенно удивил. Одного золота по самым скромным оценкам три лакха.

— Пожалуйста, проследите, чтобы его разделили на четыре равные части, — сказал Том. — Эти части послать на четыре корабля, включая «Овечку».

Андерсон удивился.

— Неужели сэр Генри не захочет, чтобы золото было у него под присмотром? — спросил он.

— Капитан Андерсон, нас ждет долгое плавание в Англию, и опасно оставлять все золото в одном месте. Если нам не повезет и мы потеряем один корабль, то на нем может оказаться все золото. А если разделим приз, то лишимся только четвертой его части.

«Почему я сам об этом не подумал?» — удивился Андерсон и неохотно сказал:

— Вы сообразительный… — Он едва не сказал «малый», но спохватился, что отныне это неуместно.

— Я распоряжусь, мистер Кортни.

— У нас тридцать шесть раненых, пять из них — серьезно. Я хочу построить для них на берегу удобное убежище. Плотники сколотят им койки. Теперь о наших мертвых. — Том посмотрел на восемь завернутых в парусину трупов, лежавших в тени рощи. — Их нужно перевезти на «Минотавр». В море похороним их как полагается. Завтра при первом свете «Минотавр» уйдет на глубокую воду. Вы можете провести службу, капитан Андерсон?

— Для меня это будет честью.

— Я прикажу мистеру Уэлшу выдать Аболи из запасов «Серафима» бочонок бренди, чтобы сохранить голову аль-Ауфа.

Когда Том вошел в кормовую каюту, Хэл пошевелился на койке и прошептал:

— Это ты, Том?

Том быстро склонился к нему.

— Отец, как хорошо, что ты очнулся. Последние три дня ты был без сознания.

— Три дня? Так долго? Расскажи, что произошло за эти дни.

— Мы победили, отец. Благодаря вашей жертве мы захватили крепость. Аль-Ауф мертв. Аболи положил его голову в бочонок с бренди. А еще мы захватили в крепости несметные сокровища.

— Где Дориан?

При этом вопросе Том перестал радоваться. Он посмотрел в лицо отцу. Бледное, словно посыпанное мукой, под глазами большие темные тени.

— Дориана здесь нет.

Шепот Тома прозвучал не громче голоса отца. Хэл смежил веки, и Том подумал, что он снова потерял сознание. Оба долго молчали. Но, когда Том начал подниматься, Хэл снова открыл глаза и повернул голову.

— Где он? Где Дориан?

— Аль-Ауф продал его в рабство, но я не знаю, куда его увезли. Куда-то на материк.

Хэл хотел сесть, но не нашел в себе сил оторвать плечи от тюфяка.

— Помоги мне, Том. Помоги встать, я должен выйти на палубу. Надо приготовить корабль к походу. Мы должны найти Дориана.

Том протянул руку, чтобы удержать отца, и подумал: «Он не знает. — Печаль грозила затопить его. — Как ему сказать?»

— Давай, парень. Помоги мне. Я слаб, как новорожденный теленок.

— Отец, ты не сможешь встать. Тебе отняли обе ноги.

— Не говори вздор, Том. Ты испытываешь мое терпение.

Отец пришел в такое возбуждение, что Том испугался, как бы он не навредил себе. Доктор Рейнольдс предупредил, что от резких движений могут разорваться швы и кровотечение возобновится. «Надо убедить его, ради его же блага».

Том наклонился над отцом и отбросил легкое хлопчатобумажное покрывало с нижней части его тела.

— Прости, отец. Я должен тебе показать.

Очень осторожно он просунул руку под плечи Хэла и приподнял его, чтобы он мог посмотреть на свои ноги.

На тюфяке лежали гротескно укороченные конечности в повязках, на которых бурыми пятнами засохла кровь. Хэл долго смотрел на них, потом снова упал на тюфяк. Минуту Том думал, что отец опять потерял сознание. Но потом увидел, как из-под закрытых век отца показались слезы. Это для него было уже слишком. Он не мог смотреть, как плачет отец. Нужно его оставить, пусть сам примирится со своей участью. Том набросил покрывало на ужасные раны, на цыпочках вышел из каюты и неслышно притворил за собой дверь.

Когда Том вышел на палубу, его уже ждала шлюпка, чтобы перевезти на «Минотавр». Капитан Андерсон на юте негромко разговаривал с Уилом Уилсоном.

Том взглянул на восемь завернутых в парусину тел. Каждое лежало на собственной решетке, к ногам каждого савана было привязано большое круглое ядро. Том узнал Дэниела Фишера по росту — по сравнению с его трупом остальные казались карликами.

— Мистер Уилсон, пожалуйста, начинайте движение и введите корабль в проход.

Черные паруса «Минотавра» подходили для этого траурного плавания. Корабль вышел из залива и двинулся на запад. Постепенно вода под килем из бирюзово-зеленой на отмели превратилась в царский пурпур океанских глубин.

— Пожалуйста, мистер Уилсон, корабль в дрейф.

«Минотавр» повернулся носом к ветру, и Андерсон начал произносить звучные слова погребальной службы.

— Из бездны воззвал я к тебе…

Ветер скорбно шумел в снастях; Том, обнажив голову, стоял у грот-мачты и думал, как много потерял за последние дни: отца, брата и дорогого друга.

— И бездне мы предаем тела.

У каждой решетки стоял матрос. Они одновременно подняли решетки, и тела в саванах скользнули за борт и ногами вперед ушли в воду; их сразу утянули вниз тяжелые железные ядра.

Уил Уилсон кивнул пушкарям, стоявшим наготове у пушек, и в облаке порохового дыма прогремел первый выстрел салюта.

— Прощай, Большой Дэнни. Прощай, старый друг, — прошептал Том.

В тот же вечер Том сидел у постели отца и негромко рассказывал ему о событиях дня. Он не был уверен, что Хэл понимает все, что он ему говорит, потому что отец не делал никаких замечаний и как будто погрузился в беспамятство. Однако, говоря, Том чувствовал себя ближе к нему по духу, и это помогало ему справиться с одиночеством старшинства, с тягостным бременем, которое он ощутил впервые в жизни.

Когда он наконец замолк и собрался уйти на свой тюфяк на палубе, Хэл ощупью нашел его руку и слабо пожал.

— Ты хороший парень, Том, — прошептал он, — вероятно, лучший из всех из них. Хотел бы я…

Он замолчал и выпустил руку Тома. Голова его повернулась, и он негромко захрапел. Том так и не узнал, чего хотел бы его отец.

Через несколько дней Том заметил, что к отцу постепенно, мало-помалу возвращаются силы. Он мог теперь дольше сосредоточиваться на рассказах Тома, прежде чем терял сознание.

Через неделю Том мог спрашивать у него совета и получать разумный ответ. Однако когда он спросил доктора Рейнольдса, скоро ли отец наберется достаточно сил, чтобы выдержать плавание в Англию, врач покачал головой.

— Через три дня — это будет четырнадцатый день после ампутации — я смогу убрать швы. Даже отплыв через месяц, вы все равно подвергнете его серьезному риску, особенно если попадем в бурю. Ради безопасности следовало бы подождать два месяца. Ему нужно время, чтобы окрепнуть.

Том отправился на поиски Андерсона и обнаружил, что тот присматривает за погрузкой захваченного тяжелого груза.

— Капитан Андерсон, я обсудил с отцом судьбу арабских пленных.

— Надеюсь, он не собирается их отпустить? Они пираты, это очевидно. Они убили сотни честных моряков.

— Мы не можем их освободить, — согласился Том. — Помимо иных соображений, это создаст опасный прецедент. Нельзя выпускать на морские линии такую стаю тигровых акул.

— Рад это слышать, — сказал Андерсон. — Веревочная петля — вот их последний пункт назначения.

— По последним подсчетам у нас их пятьсот тридцать пять. Это уйма веревки, капитан Андерсон, и я сомневаюсь, чтобы наших реев хватило на всех повешенных.

Андерсон затянулся трубкой и задумался о проблеме казни такого количества людей.

— С другой стороны, на невольничьем рынке они стоят не меньше тридцати фунтов за голову, а может, и больше, — заметил Том.

Андерсон смотрел на него, выпучив голубые глаза. Он об этом не подумал.

— Клянусь кровью Христовой, они этого заслуживают. Но продавать их на Занзибаре нельзя, — сказал он наконец. — Султан не позволит продавать на своих рынках мусульман. Нас в таком случае ожидает новая война.

— Зато у голландцев нет таких предрассудков, — сказал Том. — И они всегда ищут рабов на коричные плантации Цейлона.

— Вы правы, — радостно прищелкнул языком Андерсон. — До Цейлона и обратно пять тысяч миль, но ветер попутный, а тридцать фунтов за голову окупят такой крюк.

Он быстро подсчитал в уме.

— Святые небеса, да это примерно шестнадцать сотен фунтов!

Он снова помолчал, подсчитывая свою долю от этой сделки, потом улыбнулся.

— В крепости аль-Ауфа найдется довольно цепей для всех его людей. В этом есть своя справедливость.

— По словам доктора Рейнольдса, мой отец еще два месяца не будет в силах перенести плавание. Я предлагаю вам погрузить пленных на «Йомен» и отвезти их в Коломбо. Там вы продадите их губернатору ВОК и вернетесь сюда к нам. Тем временем я отправлю захваченную дау на юг, к островам Глориетты, чтобы привести «Овечку». В Англию вернемся в конвое. При попутном ветре и милостью Божией мы сможем еще до Рождества бросить якорь в Плимуте.

На следующий день арабов погрузили на борт «Йомена». Потребовались кузнецы со всех кораблей, чтобы заковать в кандалы длинную цепочку пленников. Их сковали по десять человек и повели на берег.

Том вместе с Рейнольдсом в крытом пальмовыми листьями лазарете, который разбили под деревьями, навещал раненых моряков, надеясь немного подбодрить их. Двое уже умерли: их раны загноились, и началась страшная газовая гангрена, но четверо достаточно поправились, чтобы вернуться к своим обязанностям на корабле, и доктор Рейнольдс считал, что скоро к ним присоединятся и остальные.

Том вышел из лазарета и остановился, глядя на пленников, которые плелись к поджидающим их шлюпкам. Он испытывал некоторую неловкость при мысли о том, что отправляет этих людей в пожизненное рабство. Голландцы не самые мягкие хозяева — Том помнил, что рассказывали ему отец, Большой Дэниел и Аболи о своем пребывании в голландской крепости на мысе Доброй Надежды. Но он утешал себя тем, что не один принял такое решение: отец согласился и властью, данной ему королевской лицензией, подписал распоряжение об их отправке, а капитан Андерсон определенно радовался дополнительной прибыли. В конце концов, это ведь кровожадные пираты. Том подумал о маленьком Дориане, обреченном на такую же участь, и его жалость к пленникам растаяла.

Тем не менее он поспорил со старшими и убедил отца и капитана Андерсона исключить из числа приговоренных к рабству женщин и детей. Этих несчастных оказалось пятьдесят семь, в их числе — младенцы всего нескольких месяцев от роду. А среди женщин некоторые были на последних месяцах беременности.

Пять из них предпочли последовать за мужьями в рабство, нежели расстаться с ними. Остальные останутся в крепости, пока не найдется корабль, который перевезет их на Занзибар.

Том уже хотел отвернуться, когда увидел среди пленников знакомое лицо и серебряную бороду Бен-Абрама.

— Приведите ко мне этого человека, — крикнул он охранникам, и те вывели араба из рядов и потащили к Тому.

— Чтоб вы лопнули, — отругал их Том. — Он старик. Обращайтесь с ним вежливо.

Потом он обратился к Бен-Абраму:

— Как такой человек, как ты, оказался с аль-Ауфом?

Бен-Абрам пожал плечами.

— О больных надо заботиться везде, даже в шайке преступников. Когда ко мне обращался человек с просьбой о помощи, я никогда не спрашивал, добрые или злые дела он творит.

— Значит, ты лечил франкских пленников аль-Ауфа не хуже, чем истинных верующих? — спросил Том.

— Конечно. Такова воля Аллаха, Всемилостивейшего.

— Ты заботился о моем брате? Утешал его?

— Он славный мальчик, твой брат. Я делал для него что мог, — ответил Бен-Абрам. — Но Аллах свидетель, меньше, чем я хотел бы.

Том поколебался: ему предстояло нарушить приказ отца. Тем не менее он принял решение.

— Этим ты заслужил свободу. Я отправлю тебя на Занзибар с женщинами и детьми. — Он повернулся к охранникам. — Пусть с этого человека снимут цепи, потом снова приведите его ко мне. Он не поплывет на Цейлон с остальными разбойниками.

Когда Бен-Абрам, освобожденный от цепей, вернулся, Том отправил его помогать врачу в импровизированный лазарет под пальмами.

На следующее утро ушел «Йомен», нагруженный живым товаром, и Том с берега смотрел ему вслед, пока корабль не исчез на восточном горизонте. Он знал, что капитан Андерсон излишне оптимистичен, рассчитывая за два месяца пересечь Индийский океан до Цейлона и вернуться.

— Чем дольше он будет отсутствовать, тем больше времени будет у отца, чтобы поправиться, — прошептал Том, складывая подзорную трубу, и подозвал шлюпку.

И как только вошел в каюту на корме, сразу понял, что отцу хуже, чем было несколько часов назад, когда он его оставил.

В каюте стоял тяжелый запах болезни, Хэл был беспокоен, его лицо раскраснелось. Он снова впал в беспамятство и начал бредить:

— По мне ползают крысы. Черные крысы, мохнатые…

Он замолчал, потом закричал и начал бить кого-то невидимого. В панике Том отправил шлюпку на берег за доктором Рейнольдсом.

Потом наклонился к отцу и коснулся его лица. Кожа была такой горячей, что он удивленно отнял руку. Аболи принес холодной воды, и они сняли с похудевшего Хэла — жар пожирал его плоть — простыни. Когда открылись обрубки ног, в каюте сильнее запахло разложением, так что Тома едва не стошнило.

— Пусть врач поторопится! — крикнул он и услышал, как его приказ передают на шлюпку. Аболи и Том обмыли сжигаемое лихорадкой тело и обернули его влажной тканью, чтобы сбить жар. Том почувствовал облегчение, когда наконец по коридору прошел доктор Рейнольдс и торопливо подошел к Хэлу. Он снял повязки.

Зловоние в каюте сразу стало сильнее.

Том стоял за врачом и с ужасом смотрел на обрубки отцовских ног. Они распухли и приобрели лилово-красный цвет, черные стежки швов почти скрылись в распухшей плоти.

— Ага, — проговорил доктор Рейнольдс и наклонился вперед, принюхиваясь к ранам, как гурман ловит аромат хорошего кларета. — Отлично созрели. Можно снять швы.

Он закатал рукава и попросил принести оловянную миску.

— Подставь под обрубкок, — сказал он Тому. — А ты держи его крепче, — велел он Аболи, который наклонился над Хэлом и мягко взял за плечи своими большими руками.

Рейнольдс крепко взялся за конец одной сделанной из кишки нити, торчавшей из алых краев раны, и потянул. Хэл напрягся и закричал, на его лбу выступил пот. Черная струна выскользнула из раны, и оттуда хлынул поток зелено-желтого гноя, густого, как масло; он полился в миску. Хэл упал на подушки и потерял сознание.

Рейнольдс взял у Тома миску и снова принюхался к гнойным выделениям.

— Отлично. Гной доброкачественный, ни следа гангрены.

Том стоял с ним рядом, пока он по одной вытаскивал из воспаленной, разбухшей плоти нити. За каждой следовала небольшая струйка гноя и остатки разложившихся кровеносных сосудов, застрявшие в узле на конце нити. Рейнольдс бросил все это в миску. Закончив, он снова перевязал обрубки ног чистой тканью.

— Разве не нужно сначала обмыть ноги? — почтительно спросил Том.

Рейнольдс решительно покачал головой.

— Пусть залечиваются в гное. Безопасней предоставить все природе без лишнего вмешательства, — строго сказал он. — Шансы твоего отца на выздоровление значительно увеличились, и через несколько дней я удалю главные швы, которые держат кожные лоскуты культей.

Ночью отец спал гораздо спокойнее, а к утру жар и воспаление заметно уменьшились.

Три дня спустя Рейнольдс удалил остальные швы. Он ножницами перерезал черные нити и щипцами с рукоятями из слоновой кости вытащил из истерзанной плоти остаток нитей.

Через два дня Хэл уже мог сидеть, опираясь спиной на подушку, и заинтересованно слушал рассказы Тома о текущих событиях.

— Я послал захваченную дау на юг к Глориеттам, чтобы привести «Овечку». Она присоединится к эскадре самое позднее через две недели, — сказал Том отцу.

— Я буду рад снова видеть ее и богатый груз чая под защитой наших пушек, — ответил Хэл. — Без защиты она там очень уязвима.

Оценка Тома оказалась точной, и ровно четырнадцать дней спустя два корабля: маленькая дау и почтенная «Овечка» — миновали проход и снова бросили якорь в лагуне Флор-де-ла-Мар.

Том приказал привести Мустафу, капитана дау, и его пребывавший в постоянном ужасе экипаж; все они с захвата «Минотавра» сидели в казематах крепости. Когда их привели, они упали на колени на белый береговой песок, считая, что пришел час их казни.

— Я не верю, что вы виновны в пиратстве, — сказал Том, чтобы унять их страх.

— Аллах свидетель, ты говоришь правду, почтенный, — с жаром согласился Мустафа и коснулся лбом песка.

А когда поднял голову, его лоб, как сладкая булочка сахаром, был облеплен белыми песчинками.

— Я вас освобожу, — сказал Том, — но на одном условии. Вы должны отвезти пассажиров в порт Занзибара. Глава этих пассажиров, как и ты, — честный человек и сын пророка. А пассажиры — женщины и дети из крепости аль-Ауфа.

— Да будет на тебе благословение Аллаха, мудрый и великодушный!

Мустафа снова поклонился, и слезы радости оросили его бороду.

— Однако, — прервал изъявления его благодарности Том, — я не сомневаюсь, что ты приплыл сюда купить у аль-Ауфа товары и что ты знал: это добыча пиратов, обагренная кровью невинных людей.

— Призываю Господа в свидетели, я этого не знал! — страстно воскликнул Мустафа.

Том наклонил голову набок и выжидательно посмотрел в небо. Через минуту он сухо сказал:

— Господь не торопится ответить на твой зов. Поэтому я налагаю на тебя штраф — шестьдесят пять тысяч золотых динаров. По замечательному совпадению именно такую сумму мы обнаружили в сундуке, обыскивая твой корабль. — Мустафа взвыл от такой вопиющей несправедливости, а Том отвернулся от него и сказал охране: — Освободите их. Отдайте им дау, и пусть уходят. Они возьмут с собой женщин и детей. Арабский врач Бен-Абрам тоже отправится с ними, но сначала пошлите его ко мне.

Когда Бен-Абрам пришел, Том отвел его в конец белого песчаного пляжа, где они могли попрощаться без посторонних.

— Мустафа, хозяин дау, согласился отвезти тебя на Занзибар, когда поплывет туда. — Том показал на суденышко, стоявшее в лагуне. — Сейчас на борт поднимаются женщины и дети из гарнизона.

Они видели, как перевозят женщин, прижимающих к себе младенцев и жалкие пожитки.

Бен-Абрам серьезно кивнул.

— Благодарю тебя, но истинную награду ты получишь от Аллаха. Ты молод, но будешь расти и станешь сильным человеком, облеченным большой властью. Я видел, как ты сражаешься. Тот, кто в одиночку сумел одолеть аль-Ауфа, поистине воин.

И он снова кивнул, вспоминая этот подвиг.

— То, как ты обращался с теми, кто слабее тебя: с женщинами и детьми, — показывает, что в тебе есть не только сила, но и милосердие, и это сделает тебя великим.

— Ты тоже человек с большим сердцем, — сказал Том. — Я смотрел, как ты заботишься о больных и раненых, даже о тех, кто не следует учению вашего пророка.

— Бог велик, — провозгласил Бен-Абрам. — В его глазах мы все достойны милосердия.

— Даже малые дети.

— Особенно малые дети, — согласился Бен-Абрам.

— Поэтому, отец, ты расскажешь мне все, что утаил о моем младшем брате.

Бен-Абрам застыл и посмотрел на Тома, но тот ответил ему прямым взглядом, и Бен-Абрам опустил глаза.

— Ты знаешь имя человека, который купил моего брата у аль-Ауфа, — настаивал Том. — Ты знаешь, как его зовут.

Бен-Абрам погладил бороду и посмотрел на море. Наконец он вздохнул.

— Да, — сказал он тихо. — Я знаю его имя, но он могущественный человек, царской крови. Я не могу предать его. Вот почему я скрыл от тебя его имя, хотя сочувствую твоей утрате.

Том молчал, предоставляя старику бороться с совестью и чувством долга. Потом Бен-Абрам сказал:

— Ты сам знаешь, кто он.

Том удивленно посмотрел на него.

— Вы захватили один из его кораблей.

Лицо Тома прояснилось.

— Аль-Малик! — воскликнул он. — Принц Абд Мухаммад аль-Малик?

— Я не назвал имя, — сказал Бен-Абрам. — Я не предал принца.

— Значит, лакх рупий, который мы нашли на борту его дау, действительно плата за моего брата, как мы и подозревали?

— Я не могу сказать, что это правда, — погладил бороду Бен-Абрам. — Но и что это неправда, сказать не могу.

— Мы с отцом считали, что это так, но я не понимал, как Дорри могли отправить с Флор-де-ла-Мара раньше, чем плата прибыла на остров. Мне в голову не приходило, что аль-Ауф поверит кому-нибудь настолько, что отошлет ценного раба, не получив предварительно плату.

Старик ответил:

— Принц самый влиятельный человек во всей Аравии после своего старшего брата, калифа. Аль-Малик не может сосчитать свои корабли и свое золото, воинов и верблюдов, рабов и жен. Слава его гремит от могучей реки Нил до пустынь на севере, до царства Великих Моголов на востоке, до запретных лесов Африки на западе, а на юге до самых земель Монаматапы.

— Ты говоришь, аль-Ауф поверил ему в долг на лакх рупий? — спросил Том.

— Я говорю, что аль-Ауф не верил ни одному живому человеку, кроме принца Абд Мухаммада аль-Малика.

— Когда ты уплывешь отсюда, Бен-Абрам, вернешься ли ты в Ламу, где правит аль-Малик?

— Вернусь, — подтвердил старик.

— Может, ты снова увидишь моего брата?

— Это в руках Господа.

— Если Бог будет так милостив, доставишь послание моему брату?

— Твой брат — мальчик очень красивый и смелый. — Бен-Абрам улыбнулся своим воспоминаниям. — Я называл его «мой маленький рыжий львенок». За твою доброту и из любви к этому ребенку я передам ему твое послание.

— Скажи моему брату, что я выполню страшную клятву, которую дал ему. Я буду помнить эту клятву даже в свой смертный час.

Дориан сидел на тюфяке на каменном полу. Воздух в камеру проходил через узкую амбразуру в стене напротив. Легкий порыв муссона долетал до него, делая жару сносной.

Прислушиваясь, он различал голоса пленников в других камерах; их бормотание временами прерывали оскорбительные крики арабских стражников или ожесточенные споры друг с другом. Они были как собаки, посаженные в слишком тесные клетки; в такую жару агрессивные от природы, свирепые моряки становились просто смертельно опасными. Только вчера Дориан слышал звуки страшной драки: в соседней камере кого-то задушили, а остальные узники подбадривали и приветствовали убийцу. Дориан содрогнулся и вновь занялся делом, которое придумал себе, чтобы преодолеть однообразие плена. Многие из тех, кто сидел в этой камере до него, оставили на стенах из мягкого камня свой след.

— Может, когда-нибудь Том найдет здесь мое имя и узнает, что тут было, — говорил он себе, царапая камень.

Накануне утром на него надели цепи.

Вначале обходились без цепей, но вчера его застали за тем, что он пытался пролезть в узкое окно на противоположной стене.

Тридцатифутовая пропасть за окном не пугала Дориана, и он сумел протиснуть в проем торс, но позади послышались тревожные крики, тюремщики схватили его за ноги и втащили в камеру.

Они держали, он бился, как рыба на крючке.

— Аль-Ауф не пощадит нас, если неверный поранится. Принесите цепи для рабов.

Кузнец подогнал кандалы по маленьким лодыжкам.

— Убедитесь, что кандалы не натирают. Аль-Ауф убьет того, кто повредит его белую кожу или тронет хоть один волос на рыжей голове.

Если не считать ножных кандалов, обращались с Дорианом сочувственно и с уважением. Каждое утро вопреки его протестам две женщины в чадрах выводили его во двор. Они раздевали его, втирали в кожу масло, а потом купали в цистерне для дождевой воды. На борту корабля Дориан месяцами обходился без мытья — для такой роскоши нет пресной воды; к тому же все моряки знают, что слишком частое мытье лишает кожу природного жира и потому вредно для здоровья. Мусульмане были необыкновенно привержены телесной чистоте, и Дориан видел, что они пять раз в день моются, прежде чем начинать молитвенный ритуал; так что, хоть это и вредило здоровью, он смирился с ежедневным омовением. Он даже приветствовал это нарушение скуки плена, и с каждым разом ему становилось все труднее выражать свой протест.

Изредка он предпринимал неуверенные попытки укусить женщин, особенно когда те трогали самые укромные части его тела. Но они скоро научились предвидеть его поведение и с веселым смехом уклонялись от нападений. Они непрерывно удивлялись, расчесывая ему волосы и укладывая их локонами. Грязную оборванную одежду ему заменили чистым белым одеянием.

Во всех остальных отношениях о Дориане заботились так же хорошо. Поверх пальмовых листьев тюфяка набросили мягкую, замечательно выделанную овчину. Под голову дали шелковую подушку; ночью темноту в его камере разгоняла масляная лампа. Рядом с ним всегда стоял кувшин с водой: испаряясь через пористую глину, она создавала в камере прохладу. Женщины трижды в день кормили его, и хотя сначала он поклялся назло им уморить себя голодом, запахи пищи оказались слишком большим искушением для аппетита подростка.

Хотя Дориану трудно было выносить одиночество, он понимал, что должен быть благодарен за то, что его не поместили в одну из переполненных камер коридора.

Отец и Том предупреждали его, что может случиться с красивым мальчиком, если он окажется во власти низких, порочных взрослых мужчин.

Длины цепи хватало лишь на то, чтобы достичь подоконника под амбразурой, и хотя Дориан мог подняться к окну и выглянуть наружу, повторить попытку бегства он не мог. И когда не царапал свое имя на стене, часами смотрел на лагуну, где стоял флот аль-Ауфа. Он мечтал увидеть на горизонте белые топсели «Серафима».

— Том придет, — каждое утро обещал он себе, рассматривая светлеющий океан.

По вечерам он смотрел, как горизонт исчезает в винно-пурпурных тенях ночи, и подбадривал себя теми же словами: «Том обещал, а он всегда держит слово. Он придет завтра. Я хорошо это знаю». Каждые несколько дней тюремщики отводили его к Бен-Абраму. Мусульманский врач прозвал Дориана Львенком, и это ему подходило. Тюремщики научились опасаться его так же, как женщины, и с облегчением передавали его Бен-Абраму. Врач тщательно осматривал его от макушки до босых ног в поисках следов плохого обращения или побоев. Его особенно заботило, чтобы ножные кандалы не оставили следов на белой коже и чтобы Дориана хорошо кормили и заботились бы о нем.

— С тобой хорошо обращаются, маленький рыжий Львенок?

— Нет, меня каждый день бьют, — дерзко отвечал Дориан. — И жгут меня раскаленными железными иглами.

— Тебя хорошо кормят?

Бен-Абрам терпеливо улыбался его явной лжи.