Муссон Смит Уилбур

— Пусти! — кричал он по-английски. — Там мой отец! Отпусти меня к нему.

Женщина всей своей тяжестью легла на него, прижав к тюфяку.

— Тебе нельзя покидать каюту, — сказала она. — Приказ принца.

Дориан продолжал вырываться, но застыл, услышав, как отец снова окликнул дау.

— А вы кто?

Его голос становился все тише. Должно быть, дау быстро уходила.

— Корабль принца Абд-Мухаммада аль-Малика, — ответил впередсмотрящий сильным ясным голосом.

— Идите с Аллахом!

Голос отца звучал так слабо и уже так далеко, что показался Дориану шепотом.

— Отец! — закричал он во всю мочь, но тяжесть женщины не давала ему освободиться, глушила его голос. — Не уходи! Это я! Дорри! — кричал он, в отчаянии понимая, что его сдавленный вопль в плотно закрытой каюте не достигнет слуха отца.

Неожиданным поворотом и броском он выскользнул из-под женщины. И прежде чем та сумела поднять свое массивное тело, очутился у двери каюты.

Он открывал засов, когда она догнала его. Дориан успел распахнуть дверь, но женщина схватила его за ворот одеяния. Он бросился вперед с такой силой, что ткань порвалась и Дориан высвободился.

Дориан бросился вверх по трапу, а женщина бежала за ним и истошно кричала:

— Остановите его! Поймайте неверного!

Наверху, расставив руки, ждал арабский матрос, но Дориан упал на палубу и, быстрый, как хорек, проскочил у него между ног. И побежал по палубе на корму.

Он видел, как шлюпка с «Серафима» движется по воде в кильватерном следе дау, уходя к острову, — взлетали весла, с них стекала фосфоресцирующая вода. На корме виднелась высокая фигура. Дориан знал, что это отец.

— Не бросай меня!

Голос его прозвучал в ночи еле слышно.

Он поднялся на планширь и напружинился, готовый прыгнуть в темную воду, но сильная рука схватила его за ногу и стащила вниз. Через несколько секунд Дориана прижимали к палубе с полдесятка арабских матросов. Они потащили его, брыкающегося, кусающегося и царапающегося, назад к трюму и втолкнули в каюту.

— Если бы ты прыгнул в море, меня выбросили бы вслед за тобой на съедение рыбам, — горько пожаловалась толстая старуха. — Почему ты так жесток со мной?

Она продолжала суетиться и ворчать и наконец послала за капитаном, попросила приставить к каюте двух человек и проверила, крепко ли заперты окно и дверь, чтобы помешать новой попытке бегства. Дориан был так утомлен и расстроен, что сразу уснул, как будто вновь принял снадобье.

Женщина разбудила его почти в полдень.

— Принц послал за тобой, — сказала она. — Он рассердится на старую Тахи, если ты будешь грязным и пахнуть козленком.

Он опять покорился купанию; ему расчесали волосы, смазали кожу ароматным маслом и отвели в павильон на юте дау.

Парусиновый навес защищал его от обжигающего тропического солнца, висящего прямо над головой, но парусиновые стены были подняты и пропускали свежее дуновение муссона. Палуба была устлана шелковыми коврами; на слегка приподнятом помосте на груде подушек возлежал принц, а мулла и четверо других придворных по-турецки сидели ниже принца. Когда привели мальчика, они о чем-то серьезно говорили, но принц знаком велел им замолчать, когда Тахи остановила перед ним Дориана.

Женщина простерлась перед принцем на палубе, а когда Дориан отказался последовать ее примеру, ухватила его за ногу.

— Прояви уважение к принцу! — зашипела она. — Иначе тебя побьют.

Дориан решительно отказывался исполнять ее приказ. Он стиснул зубы, поднял голову и посмотрел в лицо принцу. Через несколько секунд он почувствовал, что его решимость слабеет, и опустил глаза. Почему-то он не мог бросать вызов этой сильной личности.

Дориан решился на жест уважения.

— Салям алейкум, господин! — прошептал он и простерся на палубе.

Лицо аль-Малика осталось строгим, но в уголках глаз появились веселые морщинки.

— И тебе мир, аль-Амхара.

Он поманил Дориана и указал на подушку подле своей правой руки.

— Садись. Тут я смогу помешать тебе прыгнуть за борт, когда тебя в следующий раз одолеет кафар — приступ безумия.

Дориан без возражений повиновался, и сидящие, не обращая на него внимания, продолжили обсуждение. Какое-то время Дориан пытался следить за разговором, но они говорили быстро, а церемонная манера выражаться мешала ему понимать. Их речь изобиловала именами людей и названиями местностей, неизвестных Дориану. Но одно название он узнал — Ламу. Он попытался сориентироваться и мысленно нарисовал карту Берега Лихорадок, которую так часто изучал на уроках навигации с Недом Тайлером.

Ламу в нескольких сотнях лиг севернее Занзибара.

Это остров, сравнительно небольшой, зато, насколько Дориан помнил указания судового журнала отца, крупный торговый порт и второй по значению центр управления империей Омана.

По направлению ветра и углу солнца в полдень Дориан понял, что дау движется точно на север. Это означает, что Ламу в той стороне. Дориан гадал, какая судьба ждет его там, потом повернул голову и посмотрел на корму.

На горизонте за ними не было ни следа острова Флор-де-ла-Мар.

За ночь они, должно быть, ушли далеко, оборвав всякую связь с «Серафимом», отцом и Томом. При этой мысли Дориан почувствовал, как его охватывает отчаяние, но решил не поддаваться. Он сделал новое усилие проследить за разговором принца с придворными.

«Отец ждет, что я запомню все, что они скажут. Это может быть очень важно для него», — сказал он себе, но в это время мулла встал и прошел на нос.

Оттуда высоким дрожащим голосом он начал созывать на молитву. Принц и его приближенные прервали беседу и принялись готовиться к полуденному намазу. Рабы принесли принцу и его свите свежую воду для омовения.

На корме рулевой показал, где север, а значит и священный город Мекка, и все на борту, кто мог оторваться от управления кораблем, повернулись в ту сторону.

Под заунывные крики муллы они одновременно выполняли ритуал вставания, преклонения колен и простирания на палубе, подчиняясь воле Аллаха, принося ему свое поклонение.

Дориан впервые видел такое массовое поклонение. И хотя сам в нем не участвовал, почувствовал странное желание присоединиться. Никогда во время службы в церкви Хай-Уэлд он не испытывал ничего подобного и сейчас с интересом прислушивался к молитвам и восклицаниям. Их местный священник никогда не мог вызвать у него такого интереса.

Он посмотрел вверх, на огромную синюю чашу африканского неба, заполненную грядами облаков, движущихся под дуновением муссона. И ему показалось, что в серебряных облаках он различает бороду Бога, а в абрисе грозовых туч — черты его грозного лика.

Принц Абд Мухаммад аль-Малик кончил молиться и встал, все еще глядя в сторону священного города, скрестив руки на груди в последнем выражении преданности. Дориан посмотрел в его бородатое лицо и подумал, что так может выглядеть Бог — благородным, страшным и в то же время доброжелательным.

Муссон подгонял дау, ее большой треугольный парус туго натянулся, как бок бурдюка с водой. Единственный гик был вырезан из кусков темной древесины какого-то тропического дерева; он был толщиной в человеческий стан и длиннее самой дау. Дау покачивалась на волнах, и тень гика перемещалась взад и вперед по палубе, то затемняя величественную фигуру принца, то позволяя тропическому солнцу залить его ослепительным сиянием. Огромный вес гика, прикрепленного к невысокой мачте, удерживал главный фал. Принц во весь рост стоял под раскачивающимся гиком. Араб-рулевой отвлекся и позволил носу корабля слишком далеко зайти под очередной порыв ветра. Парус затрясся и зловеще заскрипел.

Нед Тайлер учил Дориана, что треугольный парус неустойчив при сильных порывах ветра; Дориан чувствовал, что из-за неумелого управления корабль испытывает сильную нагрузку.

Краем глаза он вдруг заметил, как изменилась тень паруса на палубе под навесом. Быстро посмотрев наверх, на снасти, Дориан увидел, что главный фал распутывается сразу под тяжелым деревянным блоком шкива. Канат извивался, как спаривающиеся змеи, его пряди одна за другой лопались.

Дориан смотрел на это в ужасе; несколько драгоценных секунд он был слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться или закричать. Он видел, как опускают и поворачивают гик, когда дау ложится на другой галс, и знал, какую важную роль тот играет на корабле с треугольным парусом.

Дориан начал подниматься, не отрывая взгляда от единственной мачты, но в это время с грохотом пистолетного выстрела лопнула последняя прядь каната. Гик, полтонны прочной древесины, устремился с высоты к палубе, как топор палача. Принц, погруженный в молитву, стоял точно под падающим гиком.

Дориан бросился вперед и плечом ударил принца под колени. Аль-Малик был к этому совершенно не готов — он отклонялся в другую сторону, уравновешивая качку корабля — и лицом вперед полетел с помоста на палубу. Груда ковров и подушек смягчила его падение; маленькое тело Дориана приземлилось ему на спину.

За ними тяжелый гик ударил в павильон, превратив его в груду обломков. Огромный брус раскололся в месте соединения, и передний конец, набирая скорость, устремился вниз, на палубу. Он разбил невысокий помост, на котором только что стоял принц, пробил фальшборт и раздробил доски палубы.

Единственный треугольный парус дау летел за гиком; он накрыл палубу, окутав людей парусиновым саваном.

Освободившись от давления паруса, дау решительно изменила движение. Нос ее повернулся по ветру, и она начала сильно раскачиваться на поднятых муссоном волнах.

Долгие секунды на палубе было тихо, слышался только скрип распущенных снастей и хлопанье оборванных тросов. Потом хором закричали испуганные и раненые люди. Двух моряков на корме раздавило, и они умерли сразу, еще трое были серьезно искалечены — оторванные руки и ноги, раздробленные кости.

Крики их казались на ветру болезненно тихими.

По приказу капитана дау уцелевшие матросы принялись разрубать путаницу тросов и парусины, закрывавшую палубу.

— Найдите принца! — кричал капитан в страхе за свою жизнь: вдруг его хозяина ранило или, упаси Аллах, убило тяжелым гиком.

Через несколько минут складки паруса убрали и с восклицаниями радости, вознося хвалы Аллаху, извлекли принца из-под обломков.

Принц стоял в этом аду и, не обращая внимания на крики и благодарности небу за его спасение, осматривал остатки помоста. Гик разорвал даже толстый драгоценный ковер, на котором принц совершал намаз. К нему подбежал мулла.

— Ты не ранен, хвала Аллаху! Он простер над тобой свои крыла, о любимец пророка!

Аль-Малик отвел его руки и спросил:

— Где мальчик?

Этот вопрос вызвал новые лихорадочные поиски в обломках и обрывках ткани. Наконец Дориана вытащили и поставили перед принцем.

— Ты не ранен, малыш?

Дориан с улыбкой разглядывал окружающее опустошение. Ему не было так весело с тех пор, как он в последний раз видел Тома.

— Со мной все в порядке, сэр. — От возбуждения он перешел на английский. — Но ваш корабль сильно пострадал.

Том знал, что экипаж следует занять в дни, а то и недели ожидания Андерсона с Цейлона. От безделья моряков тянет колобродить; они становятся угрозой друг другу и себе.

Он также понимал, что ради собственного душевного спокойствия и благополучия должен искать утешение в работе. Иначе ему предстоит коротать долгие тропические дни в размышлениях о судьбе Дориана и о страшных ранах отца, который постепенно сдает все больше. Он знал, что как только отец будет в силах выносить плавание, его нужно доставить домой, в покой и безопасность Хай-Уэлда, где английские врачи смогут вернуть ему здоровье и где о нем будут заботиться преданные слуги.

С другой стороны, это означает обречь Дориана на участь раба в чужом мире. Том чувствовал, как данная им клятва с непреодолимой силой тянет его к ужасному побережью Африки.

Не в силах сделать выбор, он отправился за помощью к Аболи.

— Если отец передаст мне в подчинение «Минотавр» и выделит небольшой экипаж из проверенных людей, мы с тобой могли бы отправиться за Дорианом. Я знаю, где начинать поиски. В Ламу.

— А как же твой отец, Клиб? Ты готов его покинуть — сейчас, когда он больше всего в тебе нуждается? Что ты почувствуешь, когда где-то там, — Аболи указал на запад, в сторону загадочного континента, лежащего за горизонтом, — узнаешь, что отец умер? И что если бы ты был с ним, мог бы его спасти.

— Не говори так, Аболи! — гневно вспыхнул Том, но потом нехотя покорился.

— Может, к тому времени как вернутся капитан Андерсон и «Йомен», отец настолько окрепнет, что сможет отправиться в плавание без нас. Я подожду их возвращения, прежде чем решать, а межде тем нужно подготовить «Минотавр» к любым испытаниям.

Несмотря на проделанную работу, пребывание «Минотавра» в руках аль-Ауфа еще сказывалось, и оба они знали, что корпус корабля, вероятно, сильно заражен корабельными червями, этим проклятием тропических вод.

В тот же день Том приказал накренить корабль. Он никогда раньше не делал этого и понимал, что должен довериться опыту Неда Тайлера и Уила Уилсона. С корабля сняли весь груз и тяжелое оборудование вплоть до пушек и бочек с водой. Все это перевезли на берег и сложили под навесами в пальмовой роще, а пушки расставили для защиты лагеря. Затем полегчавший корабль в прилив поставили параллельно берегу.

Ко всем трем мачтам привязали прочные тросы, пропустили их сквозь шкивы блоков и вторые концы закрепили на самые прочные пальмы на берегу. Затем, когда под килем корабля оставалось три морских сажени воды, «Минотавр» начали поднимать. За каждым кабестаном работали по двадцать человек, а остальные тянули тросы на берегу.

Постепенно корабль все сильнее накренялся на правый борт, обнажая днище с противоположной стороны. Наконец кораблю стала угрожать опасность перевернуться. К этому времени начался отлив, и «Минотавр» лег на песчаный берег; весь его левый борт был открыт.

Не успел отлив достичь высшей точки, как Том и Нед Тайлер вброд принялись обходить корпус.

«Минотавр» провел в этих водах почти четыре года, и все его днище обросло водорослями и ракушками.

Хотя они гасят скорость и ухудшают мореходные качества, сами по себе они не опасны для корабля. Однако когда с днища соскребли водоросли, обнаружилось то, чего больше всего опасались: ниже ватерлинии в корпусе повсюду темнели отверстия, проделанные корабельными червями.

Том смог на всю длину засунуть в такое отверстие указательный палец и почувствовать, как червь извивается от его прикосновения.

В некоторых местах дыры были так близко друг к другу, что корпус напоминал швейцарский сыр.

На берегу в котлах на кострах плотники кипятили смолу. Нед вылил ложку кипящей смолы в одно из отверстий.

Оттуда, дергаясь и извиваясь в смертных муках, показалось отвратительное существо. Оно было толщиной в палец, а когда Том ухватил червя за голову и высоко поднял, красное змееобразное тело свесилось до его колен.

— Старику не вернуться домой с таким экипажем на борту, — сказал Тому Нед. — Первая же настоящая буря расколет его корпус.

Том с отвращением швырнул обваренного червя в лагуну, где стая мелких рыб, вспенивая воду, принялась его пожирать.

К ним присоединились плотники и их помощники; стоя в воде, они освобождали корпус от вредителей, и работа продолжалась, пока прилив не прогнал их на берег. В течение пяти отливов подряд матросы соскребали водоросли и ракушки, потом заливали норки червей смолой и затыкали паклей.

Доски, поврежденные настолько, что уже не спасти, удаляли и заменяли свежими. Дно покрыли толстым слоем смолы, потом наложили слой смеси смолы с жиром, потом еще два раза покрыли смолой, и только тогда Том и Нед Тайлер успокоились.

В следующий прилив «Минотавр» отошел на глубокую воду и повернулся. Потом его вернули на прежнее место на берегу, но теперь наклонили в противоположную сторону.

Когда наконец корабль вернулся на место якорной стоянки, матросы отправились наверх и спустили реи.

Их тщательно осмотрели, укрепили все слабые места, потом водрузили обратно. Затем внимательно осмотрели все тросы и канаты и большую часть заменили новыми манильскими, лучшего качества, из запасов «Серафима». Старые черные паруса были в дырах; заплаты очень грубо ставили люди аль-Ауфа.

— Заменим все паруса, — решил Том и послал Неда Тайлера обыскать трюмы «Серафима». Мастера рядами сидели на палубе, готовя новые паруса; то, что нашлось в запасах «Серафима», пришлось подгонять под мачты и реи «Минотавра».

Нижние палубы «Минотавра» были в таком же беспорядке, как и оснастка. На корабле расплодилось множество паразитов и крыс, и от него несло, как от кучи дерьма. Нед составил страшное варево из пороха, серы и купороса, горшки с этой смесью разместили на нижних палубах и подожгли. Когда из горшков повалил ядовитый дым, все бросились на свежий воздух. Затем плотно закрыли все порты и люки и позволили дыму проникнуть во все щели и углы корпуса.

Через несколько минут корабль начали покидать крысы. Они протискивались через клюзы и щели в орудийных портах, и некоторые были величиной с кролика. Они лихорадочно поплыли к берегу, а матросы забавлялись, стреляя по ним из пистолетов и мушкетов и делая ставки.

Когда с корпусом и снастями разобрались, Том занялся покраской корпуса. Краска поблекла и отваливалась слоями. К бортам привесили люльки, и команды матросов отдраили корпус песком, затем до самой ватерлинии покрыли краской в три слоя. В приступе художественного рвения Том приказал все орудийные порты выкрасить в цвет голубого неба и заново позолотить фигуру на носу и резные украшения на корме. Через шесть недель непрерывной работы «Минотавр» выглядел так, словно только что сошел со стапелей верфи.

Стали видны прекрасные линии и изгибы борта корабля.

Глядя на «Минотавр» через иллюминатор своей кормовой каюты, Хэл Кортни одобрительно улыбался.

— Клянусь Иисусом, он прекрасен, как невеста в день свадьбы. Отличная работа, мой мальчик. Ты увеличил стоимость корабля на пять тысяч фунтов.

Слова отца придали Тому храбрости, и он высказал свою просьбу. Хэл спокойно выслушал: передать «Минотавр» в независимое командование Тому. Потом покачал головой.

— Одного сына я потерял, — негромко сказал он. — И не готов потерять второго, Том.

— Но, отец, я дал Дорри священную клятву.

Тень страшной боли, более мучительной, чем та, что он испытал на решетке, когда ему отрезали ноги, промелькнула в глазах Хэла.

— Знаю, Том, знаю, — прошептал он. — Но «Минотавр» не мой, и я не могу отдать его тебе. Он принадлежит Компании. Это не остановило бы меня, если бы я считал, что это поможет твоему брату. Но я не могу отдать тебе корабль и отправить навстречу страшной опасности без полного экипажа.

Том раскрыл рот, собираясь заспорить, но Хэл приподнялся на смятой постели и положил руку на руку сына.

— Послушай меня, парень. — Голос его звучал хрипло, бледная костлявая рука на руке Тома была легкой, как птичье крыло. — Я не могу отправить тебя одного. Этот аль-Малик обладает большой властью. В его распоряжении армии и сотни кораблей. В одиночку ты его не одолеешь.

— Отец… — перебил его Том, но Хэл остановил его.

— Послушай меня, Том. Мы должны вместе закончить это плавание. Я в долгу перед кораблем и людьми, которые поверили в меня. Когда мы выполним этот долг, я обеспечу твое вступление в орден. Ты станешь рыцарем-храмовником ордена Святого Георгия и Священного Грааля, со всеми преимуществами, которые это тебе даст. Ты сможешь призвать на помощь своих братьев-рыцарей, таких как лорд Чайлдс и лорд Хайд.

— Но на это уйдет целый год! — воскликнул Том; сама мысль об этом причинила ему физическую боль.

— Нет, на это может уйти два или три года. Однако мы ничего не достигнем, если без подготовки выступим против могучего властителя в чужой стране, где у нас нет ни союзников, ни влияния.

— Годы! — повторил Том. — А что за это время произойдет с Дорри?

— К тому времени я оправлюсь от ран. — Хэл взглянул на свои укороченные ноги. — Мы поплывем на поиски Дорри вместе, у нас будет флот сильных кораблей, с отличными командами бойцов. Поверь мне, Том, это лучший шанс Дориана — и наш.

Том в ужасе смотрел на отца. После ранения Хэл Кортни превратился в хрупкого старика с серебряной бородой и искалеченным телом. Неужели он действительно верит, что сможет командовать эскадрой в новом бою? Безнадежная мечта. Том почувствовал, как на глазах выступают слезы, но отогнал их.

— Поверь, Том, — говорил Хэл. — Я даю тебе слово. А ты мне?

— Хорошо, отец. — Ему пришлось собрать все мужество, но он не смог отказать отцу. — Даю тебе слово.

— Спасибо, Том.

Рука Хэла сползла с руки Тома, голова его упала на грудь. Хэл закрыл глаза, и его дыхание стало таким неглубоким, что словно бы замерло. В приступе отчаяния Том подумал, что теряет отца. Но тут он увидел, как поднимается и опускается грудь Хэла.

Том встал и направился к выходу, ступая неслышно, чтобы не потревожить сон отца.

Муссон постепенно стихал, и корабли месяцами стояли неподвижно в безветрии межсезонья. Потом пальмовые листья зашевелились, облака повернули и двинулись по небу в противоположном направлении.

— Эти два могучих ветра — великое чудо Индийского океана, — объяснил Уил Уилсон Тому, когда они сидели на юте. Он говорил по-арабски, потому что Хэл настаивал, чтобы Том ежедневно упражнялся в этом языке. А Том знал, что это знание хорошо послужит ему при поисках брата.

— С ноября по апрель ветер дует с северо-востока, и арабы называют его каскази, — продолжал Уил. — С апреля по ноябрь ветер поворачивает в другую сторону и дует с юго-востока. Тогда арабы называют его куси.

Именно куси привел капитана Андерсона назад к острову Флор-де-ла-Мар, на ярком рассвете в один из ветреных дней. Пока экипажи других кораблей эскадры выстроились у бортов и карабкались на реи, чтобы приветствовать это возвращение, Андерсон провел «Йомен» через пролив в кораллах и бросил якорь рядом с «Серафимом». Не успел корабль натянуть якорную цепь, как Том отправил шлюпку за Андерсоном.

Эдвард Андерсон поднимался на борт «Серафима», очень довольный собой и своими достижениями, но прежде всего он спросил о здоровье Хэла Кортни.

— Отец оправляется от ран, — сообщил ему Том невинную ложь. — Спасибо за заботу, капитан Андерсон.

Он провел Андерсона в каюту на корме. Том позаботился, чтобы простыни были выстираны и выглажены, а волосы Хэлу подстриг и расчесал лекарский помощник. Хэл опирался на валики подушек и выглядел здоровее, чем был на самом деле.

— Благодарю Господа, что вижу вас в добром здравии, сэр Генри, — поздоровался Андерсон и сел возле койки на стул, на который указал Хэл.

Том налил им по бокалу мадеры.

— Оставить тебя наедине с капитаном Андерсоном, отец? — спросил он, подавая бокал со стеклянной витой ножкой Хэлу.

— Конечно нет, — сразу ответил Хэл и обратился к Андерсону: — На время моей болезни команду принял на себя мой сын.

Том удивленно смотрел на него. Он впервые слышал о своем повышении.

Однако Андерсон не удивился.

— Он делает вам честь, сэр Генри.

— Хватит о наших делах здесь на острове.

Хэл попытался сесть повыше, но почувствовал сильную боль. Он поморщился и снова лег на подушки.

— Я с нетерпением жду отчета о ваших делах после нашего расставания.

— Все новости у меня хорошие. — Андерсон не был ни застенчив, ни молчалив. — Плавание к Цейлону прошло спокойно, мы потеряли лишь десяток пленных. Ван Грот, голландский губернатор Коломбо, принял нас очень учтиво и охотно вел с нами торговые переговоры. Кажется, наш расчет оказался верным: недавняя эпидемия оспы в бараках чрезвычайно сократила число рабов. К счастью, я узнал об этом заранее и смог договориться об очень хорошей цене.

— Сколько?

— Тридцать семь фунтов за голову.

Андерсон выглядел очень довольным собой.

— Поздравляю, капитан Андерсон. — Хэл пожал ему руку. — Это гораздо больше, чем мы ожидали.

— На этом хорошие новости не кончаются, — усмехнулся Андерсон. — Оспа и нападения аль-Ауфа на торговые корабли привели к тому, что Ван Грот не смог отправить двухлетний урожай корицы. Его склады переполнены.

Андерсон подмигнул.

— Вместо того чтобы взять за проданных рабов вексель голландских банкиров в Амстердаме, я загрузил свой корабль тюками корицы по местной цене. Не сомневаюсь, что, добравшись до Лондона, мы удвоим свои вложения.

— Я опять должен поблагодарить вас за благоразумие и сообразительность.

Новости заметно ободрили Хэла. После ранения Том еще не видел отца таким оживленным и полным энергии.

— Ветер благоприятствует плаванию к мысу Доброй Надежды. Отплывем, как только вы сможете снова вывести «Йомен» в море, капитан Андерсон. Когда это будет?

— У меня в команде несколько случаев цинги, но теперь мы в гавани, и я надеюсь на быстрое выздоровление матросов. Мне нужно только набрать пресной воды и погрузить кокосовые орехи. Через неделю я буду готов к отплытию.

Через четыре дня эскадра подняла якоря и цепочкой миновала проход в рифах. Выйдя в открытое море, подняли все паруса и направились на юг, чтобы, оставив позади Мозамбикский пролив, двигаться к южной оконечности Африканского материка.

Первые несколько недель сохранялись хорошая погода и попутный ветер. Свежий морской воздух и легкая качка «Серафима» благоприятно сказались на состоянии Хэла. Каждый день он много времени проводил, повторяя с Томом обряды ордена Святого Георгия и Священного Грааля, готовя сына к вступлению в круг рыцарей; Хэл был доволен успехами юноши. На второй неделе Том приказал подготовить на палубе, в наветренной стороне юта, койку; отца днем переносили на нее, и он снова чувствовал на лице солнце и ветер. Хотя теперь Том взял на себя все командование кораблем, он ежедневно проводил время с отцом. В эти дни Том чувствовал себя ближе к отцу, чем когда-либо раньше. Часто они говорили о Дориане и о том, как его найти и спасти. О Гае и его женитьбе на Каролине Битти они заговорили только раз. К удивлению Тома, отец говарил с ним как со взрослым.

— Ты понимаешь, Том, что ребенок может быть твой, а не Гая?

— Мне приходила в голову эта мысль.

Том, как мог, скрыл свое замешательство и говорил не менее откровенно, чем затронувший этот предмет отец.

— Боюсь, ты превратил своего брата-близнеца во врага. Опасайся Гая. Он не прощает обид, а его способность ненавидеть неистощима.

— Сомневаюсь, что мы встретимся. Он в Индии, а я… а я буду на другом краю океана.

— Судьба играет с нами в забавные игры, Том, и океан может быть не так широк, как тебе кажется.

Эскадра двигалась курсом зюйд, на сорок третьем градусе южной долготы повернула на запад, чтобы добраться до мыса Доброй Надежды. И вскоре моряки увидели прибой у южных утесов Африки.

В тот же день Хэл пригласил Тома в каюту на корме и показал записанный в судовой журнал приказ о его повышении.

— Этот приказ означает не только, что я тебе доверяю, но и что ты имеешь право на офицерскую долю приза, — сказал ему отец. — Она составляет не меньше тысячи фунтов.

— Спасибо, отец.

— Это все, что я могу для тебя сделать, остальное не в моей власти. Уильям мой первенец, а ты знаешь, что это означает. Все переходит к нему.

— Не беспокойся обо мне. Я проложу себе дорогу в мире.

— В этом я не сомневаюсь.

Хэл улыбнулся и стиснул руку сына.

Теперь он окреп гораздо больше, чем когда покидали Флор-де-ла-Мар. Том ощущал силу его пальцев, и солнце покрыло щеки отца новым загаром.

— Должно быть, потому что мы обогнули юг Африки и идем на север, мои мысли снова устремились к Хай-Уэлду. Не нужно ненавидеть старшего брата, Том.

— Я не питаю к нему ненависти, отец. Это Черный Билли меня ненавидит.

— Это презрительное прозвище выдает твое истинное отношение к нему, но когда меня не станет, он будет главой семьи и имеет право на твои уважение и верность.

— Ты сам научил меня, отец, что уважение и верность нужно заслужить. Их нельзя требовать.

Они встали на якорь вдали от небольшого голландского поселка на мысе Доброй Надежды. Набрали свежей пресной воды, закупили овощей и мяса, но никто не связался с голландскими чиновниками на берегу. Через неделю снова вышли в море и взяли курс на север. Как только эскадра вошла в Атлантический океан, ветер изменился, а с ним состояние Хэла.

У Кейпа на них накатывали здешние волны, большие, серые водяные хребты с глубокими долинами между ними, днем и ночью трепали они эскадру. Море пенилось у корабельных носов и отрывало слабо приколоченные доски или снасти. Ветер напоминал вой волчьей стаи и налетал безжалостно и непрерывно. Хэл с каждым днем слабел, и, войдя однажды утром в каюту отца, Том застал его раскрасневшимся и потным. Том раздул ноздри: он уловил знакомый запах разложения и, откинув простыню, обнаружил на белой ткани красноречивые желтые полоски гноя.

Он крикнул наверх вахтенным, чтобы позвали доктора Рейнольдса. Врач пришел немедленно. Он размотал повязки на том, что осталось от ног Хэла, и на его добром лице отразилось отчаяние.

Культя распухла, края раны приобрели пурпурный цвет, по ним сочился гной.

— Боюсь, разложение глубоко проникло в раны, сэр Генри.

Доктор Рейнольдс принюхался к гною и состроил гримасу.

— Мне не нравится этот запах. В нем душок гангрены. Придется еще раз вскрывать раны.

Пока Том держал отца за плечи, хирург ввел острый скальпель глубоко в рану. Хэл задергался и застонал от боли. Когда Рейнольдс убрал лезвие, обильно хлынул желтый и пурпурный гной, окрашенный свежей кровью; он заполнил дно чашки, подставленной помощником врача.

— Думаю, источник зла мы осушили.

Рейнольдс был доволен количеством и цветом выделений.

— Теперь я пущу вам кровь, чтобы уменьшить лихорадку.

Он кивнул помощнику. Рукава ночной сорочки Хэла закатали и обмотали предплечье кожаной лентой. Когда ее туго натянули, вены на внутренней стороне руки Хэла выступили под бледной кожей, как голубые веревки. Рейнольдс рукавом вытер гной и кровь с лезвия скальпеля и проверил остроту его кончика у себя на пальце, прежде чем проткнуть разбухшую вену. Темная кровь потекла в чашку, смешиваясь там с желтым гноем.

— Одного укола довольно, — сказал врач. — Думаю, мы удалили тлетворные жидкости. Хотя я говорю это сам, лучшей работы по эту сторону суши вы не увидите.

В последующие недели Хэл находился на грани между жизнью и смертью. Целыми днями он, слабый и бледный, неподвижно лежал на койке и, казалось, был на пороге смерти. Потом начинал поправляться. Когда пересекли экватор, Том смог перенести отца на палубу, чтобы он насладился жарким солнцем, и Хэл оживленно говорил о доме: он тосковал по зеленым полям и обширным болотистым равнинам Хай-Уэлда. Он говорил о книгах и документах в библиотеке.

— Там все судовые журналы ранних плаваний твоего деда. Я оставляю их тебе, Том, потому что ты единственный моряк в семье, а Уильяму они неинтересны.

Упоминание имени сэра Френсиса опечалило Хэла.

— Тело твоего деда ждет нас в Хай-Уэлде, потому что Андерсон отправил его туда из Бомбея. Мы положим его в саркофаг в склепе часовни. Он будет рад вернуться домой, как и я.

От этой мысли его лицо стало трагическим.

— Том, ты позаботишься, чтобы мне нашлось место в склепе? Я хотел бы лежать рядом с батюшкой и тремя женщинами, которых любил. Твой отец…

Он замолк, не в силах продолжать.

— До этого дня далеко, — заверил Том с отчаянием в голосе. — Нас еще ждет поиск. Мы ведь дали клятву. Мы должны искать Дориана. Тебе придется выздороветь и снова стать сильным.

Хэл с усилием прогнал дурное настроение.

— Конечно, ты прав. Хандра и нытье не помогут.

— Я приказал плотникам изготовить для тебя новые ноги. Из отличного английского дуба, — жизнерадостно сказал Том. — Ты поднимешься еще до того, как увидишь Хай-Уэлд.

Хэл как будто заинтересовался и стал вносить шутливые предложения.

— А нельзя снабдить их компасом и флюгером, чтобы облегчить навигацию?

Но, когда плотник ушел, Хэл опять помрачнел.

— Я никогда не смогу двигаться с этими бревнами вместо ног. Боюсь, тебе придется отправиться за Дорианом самому, Том.

Он поднял руку, пресекая возражения Тома.