Муссон Смит Уилбур

— Мне дают есть червей и пить крысиную мочу.

— Ты расцветаешь на этой пище, — заметил Бен-Абрам. — Надо бы самому попробовать.

— У меня выпадают волосы, — возражал ему Дориан. — Скоро я облысею, и тогда аль-Ауф пошлет тебя на лобное место.

Дориан теперь знал, что мусульмане особенно ценят его волосы, но старик поддался на его ложь об облысении только один раз.

Теперь он снова улыбнулся и взъерошил роскошные пряди.

— Пойдем со мной, мой лысый Львенок.

Он взял Дориана за руку, и на этот раз мальчик не пытался вырваться. Из-за одиночества, которое он переносил тяжело, его неудержимо тянуло к этому доброму старику. И он пошел с ним в помещение для аудиенций, где их ждал аль-Ауф.

На этих встречах проводился особый ритуал представления Дориана перспективным покупателям. Пока они спорили и торговались, осматривали его волосы и нагое тело, Дориан стоял неподвижно, глядя на них с театральной гримасой ярости и ненависти, молча составляя самые оскорбительные фразы, какие позволял его арабский.

Во время переговоров неизменно наступал миг, когда покупатель спрашивал:

— Но говорит ли он на языке пророка?

Тогда аль-Ауф поворачивался к Дориану и приказывал:

— Скажи что-нибудь, дитя.

Дориан набирал полную грудь воздуха и произносил свою последнюю композицию:

— Пусть Аллах зачернит твое лицо и сгноит зубы в твоих кривых челюстях.

Или:

— Пусть он заполнит твои кишки червями и высушит молоко в вымени всех коз, которых ты взял себе в жены.

Покупателей после этого охватывал ужас.

Бен-Абрам уводил Дориана в камеру, по дороге строго выговаривая ему:

— Где такое прекрасное дитя научилось таким нехорошим словам?

Но глаза его в глубокой сети морщинок весело поблескивали.

Однако когда Дориан в последний раз вошел в помещение для аудиенций, он почувствовал, что атмосфера там совсем другая.

Человек, которому его показывали, не был грубым капитаном дау или толстым жирным купцом — это был принц.

Он сидел в центре комнаты на груде шелковых подушек и ковров, но спина у него была прямая, а вид властный и царственный. Хотя за ним в позах глубочайшего почтения сидели с десяток его приближенных, в этом человеке не было высокомерия. Он был величествен и полон достоинства. В семейной Библии в Хай-Уэлде был нарисован святой Петр, Камень. Сходство с этим человеком было столь разительным, что Дориан подумал: это один и тот же человек. Его охватило набожное благоговение.

— Приветствуй могучего принца аль-Малика, — сказал аль-Ауф, когда Дориан молча остановился перед этим воплощением христианского апостола.

Аль-Ауф с явной тревогой ждал слов Дориана: он беспокойно тянул себя за бороду.

— Прояви уважение к принцу, или я велю тебя высечь, — сказал он.

Дориан знал, что это пустая угроза: аль-Ауф никогда не позволит испортить безупречность его кожи, ведь это уменьшит его цену. Он продолжал с благоговением смотреть на человека перед собой.

— Поприветствуй же принца! — настаивал аль-Ауф.

Дориан почувствовал, что в присутствии аль-Малика стремление вести себя вызывающе покидает его. Он не раздумывая поклонился — низко и почтительно.

Аль-Ауф явно удивился, но решил увеличить свое преимущество. Он надеялся, что мальчик забудет о женщинах-козах и гнилых зубах.

— Говори с высокородным принцем! Приветствуй его на языке пророка, — приказал он.

Не рассуждая сознательно, Дориан вспомнил урок Уила Уилсона, полученный однажды в долгий день, когда корабль лежал в дрейфе. Уилсон пытался объяснить сходство ислама и христианской веры. И Дориан красивым мелодичным голосом прочел на память из Корана:

— Я такой же человек, как ты, но вдохновение открыло мне, что твой Бог — единственный Бог. Тот, кто желает встретиться с Господом, должен быть праведником.

Все в комнате затаили дыхание. Даже принц быстро наклонился вперед и восторженно посмотрел в чистые зеленые глаза Дориана.

Дориан упивался произведенным впечатлением. Ему всегда нравились театральные представления, которые мастер Уэлш организовывал в Хай-Уэлде и на борту корабля. В этих представлениях Дориан обычно исполнял женские роли.

Однако сегодняшнее представление удалось на славу.

В наступившей долгой тишине принц выпрямился и повернулся к человеку, сидевшему непосредственно за ним.

По его одежде Дориан понял, что это мулла, религиозный наставник, в исламе — то же, что священник.

— Объясни слова ребенка, — приказал принц.

— Это сто десятый стих восемнадцатой суры Корана, — неохотно признал мулла. Лицо у него было круглое и лоснилось от сытой жизни, большой живот лежал на коленях. Редкая бородка выкрашена хной. — Ребенок прочел стих точно, но ведь и попугая можно научить точно произносить слова, смысл которых ему не понятен.

— Что ты понимаешь под праведностью, дитя?

Уил Уилсон подготовил его к этому вопросу, и Дориан без колебаний ответил:

— Вера в истинного Бога и отказ от поклонения идолам, от обожествления людей, сил природы или в особенности себя.

Аль-Малик снова повернулся к мулле.

— Это слова попугая?

Святой человек был в замешательстве.

— Нет, господин. Это поистине мудрые слова.

— Сколько тебе лет, дитя?

Аль-Малик устремил на Дориана проницательный взгляд темных глаз.

— Одиннадцать, почти двенадцать, — гордо ответил Дориан.

— Ты мусульманин?

— Я скорее позволю, чтобы мой нос съела проказа, — ответил Дориан. — Я христианин.

Ни принца, ни муллу такой откровенный протест не рассердил. Они так же решительно отвергли бы подозрения в вероотступничестве.

— Иди сюда, мальчик, — ласково сказал аль-Малик, и Дориан подошел к нему. Принц протянул руку и взял прядь вымытых блестящих волос. Дориан терпеливо подчинился. Принц пропустил его волосы через пальцы.

— Поистине волосы самого пророка, — негромко сказал он.

Все в комнате хором сказали:

— Хвала Аллаху.

— Можешь отослать его, — сказал принц аль-Ауфу. — Я видел достаточно, и нам надо поговорить.

Бен-Абрам взял Дориана за руку, и они направились к выходу.

— Сторожите его бдительно, — сказал принц им вслед, — но обращайтесь с ним хорошо.

Бен-Абрам сделал жест уважения и покорности, прикоснувшись к губам и сердцу, и отвел Дориана назад в камеру.

Слуги аль-Ауфа принесли свежий кофе.

Один снова наполнил крошечную из чистого золота чашку принца густым смолистым напитком, второй зажег кальян.

Торговлю таким важным товаром следует вести неторопливо.

Постепенно, с долгими многозначительными паузами, со сложным обменом мнениями, облеченными в цветистые, поэтические фразы, два человека приблизились к соглашению. Аль-Ауф поднял запрашиваемую цену до двух лакхов, чтобы иметь свободу маневра, и постепенно позволил убедить себя сбавить ее.

Много позже наступления темноты, при свете масляных ламп, в ароматном дыму трубок они договорились о плате за ребенка.

— Я не беру в дорогу на корабль столько золота, — сказал аль-Малик. — Завтра утром я уплыву и возьму ребенка с собой и, как только достигну Ламу, пошлю к тебе быструю дау. Ты получишь свой лакх до восхода новой луны. Даю в этом священную клятву.

Аль-Ауф несколько мгновений колебался.

— Как прикажет великий принц.

— Теперь оставь меня: уже поздно, а я хочу помолиться.

Аль-Ауф сразу встал. Собственное помещение он уступил аль-Малику, потому что считал честью принимать у себя такого высокого гостя. Пятясь к двери, он несколько раз низко поклонился.

— Пусть райские гурии посетят твои сны, великий принц. Пусть твое пробуждение услаждает аромат фиалок, о могучий. Пусть твои молитвы летят прямо в ухо Аллаха, подобно стрелам с золотыми наконечниками, о любимец пророка.

Дориан не мог уснуть. Душевный подъем, который он испытал во время встречи с принцем, давно прошел и оставил его по-прежнему испуганным и одиноким. Он понимал, что его положение снова изменилось и что его снова уносит в темные неведомые воды. Как ни ненавистно ему было томительное заточение, он к нему кое-как привык. И даже находил в своем нынешнем положении небольшое утешение: ему нравился старый арабский врач, и он начинал привыкать к нему. Бен-Абрам был другом, Дориан чувствовал его расположение.

К тому же, пока он на острове, всегда остается шанс, что отец и Том выследят его и найдут.

Если же этот страшный принц перевезет его в какое-нибудь другое место, смогут ли они отыскать его?

Он боялся задуть пламя масляной лампы, хотя оно привлекало москитов в его крошечную камеру, и предпочитал чесаться, но не сидеть в темноте.

Под стенами крепости на не утихающем ни на мгновение муссоне негромко шелестели пальмовые листья. Дориан обхватил себя руками и слушал траурный голос ветра, борясь с искушением расплакаться.

Но вот он услышал какой-то другой звук, вначале такой слабый, что он не проник в темный туман его горестного уныния. Звук стих, но потом послышался снова, на этот раз громче.

Дориан подошел к окну и вскарабкался на него, для чего ему пришлось туго натянуть цепь. Он поставил лампу на подоконник и снова прислушался. Ошибки не было: внизу, на краю леса, кто-то негромко свистел, и, когда Дориан узнал мелодию, сердце его дрогнуло.

Том! Дориану захотелось закричать, и он отчаянно натянул цепь, чтобы добраться до отверстия в стене. Он попытался спеть следующий куплет песни, но его голос дрожал, а губы от возбуждения не слушались. Он собрался и попробовал снова, тихо-тихо, чтобы не услышали стражники в конце коридора или часовые на укреплениях над ним:

«Мы будем орать, и кричать, и петь по всему широкому океану, Мы будем орать и петь по всем морям…»

Свист внизу тотчас оборвался. Дориан напрягал слух, но напрасно. Ему хотелось позвать, но он понимал, что может насторожить кого-нибудь, и потому молчал, хотя язык во рту жег, как горящий уголь. Неожиданно снаружи, за окном, послышалось царапанье и голос Тома:

— Дорри!

— Том! О, я знал, что ты придешь! Я знал, что ты сдержишь слово.

— Тише, Дорри! Не так громко. Можешь выбраться в окно?

— Нет, Том. Меня приковали к стене.

— Не плачь, Дорри. Тебя услышат.

— Я не плачу.

Дориан закусил пальцы, чтобы заглушить плач.

В окне появилась голова Тома.

— Я здесь!

Дориан подавил последний всхлип и высунул в окно обе руки.

— Дай руку.

Том попробовал пробраться в окно, но вынужден был наконец сдаться.

— Ничего не выйдет, Дорри. — Их лица разделяло несколько дюймов. — Мы вернемся за тобой.

— Том, не оставляй меня здесь! — взмолился Дориан.

— «Серафим» ждет на взморье. Отец, Аболи и я будем здесь. Мы очень скоро придем за тобой.

— Том!

— Нет, Дорри. Не шуми. Клянусь, мы за тобой вернемся.

— Том, не оставляй меня одного! Том!

Брат уходит… это невыносимо! Дориан изо всех сил тянул Тома за руку, чтобы заставить его остаться.

— Отпусти, Дорри! Из-за тебя я упаду!

И тут наверху, из укрепления над ними, послышался голос. Кто-то по-арабски крикнул:

— Кто это? Кто там внизу?

— Это стражники, Дорри. Отпусти скорей.

Неожиданно Дориан почувствовал, что рука брата вырвалась из его рук, и одновременно над их головами грянул мушкетный выстрел. Дориан понял, что в брата попали, и услышал, как его тело скользнуло вниз по стене.

— Господи, нет! — закричал он.

Послышался удар о землю. Дориан хотел выглянуть в окно, чтобы посмотреть, действительно ли его брат убит, но цепь помешала.

Наверху раздавались крики, началась беспорядочная стрельба из мушкетов. Смятение быстро распространилось по всему гарнизону. Через несколько минут Дориан услышал внизу, у стены под его окном, голоса арабов.

— Здесь никого нет, — крикнули снизу на укрепления.

— Я знаю, я в него попал! — ответил стражник сверху. — Он должен быть там.

— Нет, здесь никого, но я вижу следы падения. Должно быть, убежал в лес.

— Кто это был?

— Франк. В лунном свете у него очень белое лицо.

Голоса удалились в лес.

Дориан услышал крики, новые выстрелы, звуки беготни меж деревьями. Постепенно звуки стихли в отдалении.

Весь остаток ночи Дориан простоял у окна, ожидая и прислушиваясь. Но последние искры надежды постепенно гасли, и когда серый рассвет озарил залив, ни следа «Серафима» не было.

Только тогда Дориан лег на овчину и зарылся лицом в шелковую подушку, чтобы заглушить плач и чтобы подушка впитала его слезы.

* * *

За ним пришли в полдень. Женщины, которые заботились о нем, плакали, теряя своего подопечного. Тюремщик расстегнул кандалы и грубовато сказал:

— Иди с миром, мартышка. Вот ты уйдешь, и нам не над кем будет смеяться.

Бен-Абрам отвел Дориана туда, где ждал аль-Ауф. Тот гневно стискивал кулаки, его борода была встрепана.

— Какие франкские псы ночью принюхивались к твоей конуре, щенок? — спросил он.

— Не знаю. — Хотя Дориану по-прежнему было страшно и он чувствовал себя покинутым, он вел себя вызывающе. — Ночью я спал и ничего не слышал. Наверное, дьявол послал тебе дурные сны.

Он ни за что не предаст Тома.

— С меня довольно твоей наглости! — Аль-Ауф шагнул к Дориану. — Отвечай, семя сатаны! Кто был у окна твоей камеры? Стражники слышали, как ты разговаривал с кем-то.

Дориан молча смотрел на него, собирая под языком комок слюны.

— Я жду! — угрожающе сказал аль-Ауф и пригнулся, так что их глаза оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Не жди! — и Дориан плюнул аль-Ауфу в лицо. Пират удивленно отшатнулся, страшный гнев исказил его черты, и он выхватил из-за пояса кривой кинжал.

— Больше ты никогда так не сделаешь, — выругался он. Я вырву твое неверное сердце!

Но когда он наносил удар, вперед прыгнул Бен-Абрам.

Для человека его лет он был необычайно быстр и ловок. Обеими руками он схватил аль-Ауфа за руку, державшую кинжал. И, хотя у него не было сил остановить удар, он отклонил кинжал от груди Дориана. Сверкающее острие разрезало рукав белого одеяния, оставив в ткани большую дыру.

Аль-Ауф пошатнулся: внезапное нападение едва не сбило его с ног. Потом он презрительно толкнул старика на землю.

— Ты мне за это заплатишь, старый дурак.

И он перешагнул через Бен-Абрама.

— Господин, не трогай ребенка. Вспомни о пророчестве и о золоте, — взмолился Бен-Абрам и вцепился в полу одеяния аль-Ауфа. Корсар остановился. Предостережение подействовало.

— Ты потеряешь лакх рупий, — настаивал Бен-Абрам. — Проклятие Теймтейма падет на твою голову, если ты убьешь мальчика.

Аль-Ауф стоял в нерешительности, но его губы дергались, и кинжал в руке дрожал. Он смотрел на Дориана с такой ненавистью, что мужество оставило мальчика и он прижался к стене.

— Плевок неверного! Это хуже свиной крови! Он меня осквернил!

Аль-Ауф разжигал угасающий гнев. Он снова шагнул вперед, но замер, услышав властный голос:

— Остановись! Опусти кинжал! Что это за безумие?

На пороге комнаты возвышался принц аль-Малик.

Услышав крики и шум, он пришел из своей спальни в глубине дома. Аль-Ауф выронил кинжал и простерся на каменных плитах пола.

— Прости меня, благородный принц, — взмолился он. — На мгновение шайтан отнял у меня разум.

— Мне следовало бы отправить тебя на твое лобное место, — холодно сказал аль-Малик.

— Я пыль у твоих ног, — взвыл аль-Ауф.

— Ребенок больше не принадлежит тебе. Он мой.

— Я искуплю свою глупость любым способом, каким пожелаешь, только не гневайся на меня, великий принц.

Аль-Малик не снизошел до ответа, но посмотрел на Бен-Абрама.

— Немедленно отведи ребенка на борт моей дау в лагуне. Капитан ждет его прибытия. Я приду вскоре после вас. Мы отплывем с приливом этой же ночью.

Двое людей принца отвели Дориана к лагуне; Бен-Абрам шел с ним, держа его за руку. Лицо Дориана было бледно, он стискивал зубы, храбрился. Они молчали, пока не пришли на берег, где Дориана ждала шлюпка с дау принца, стоявшей в заливе на якоре.

Тут Дориан начал умолять Бен-Абрама:

— Пойдем со мной.

— Не могу.

Старик покачал головой.

— Ну тогда только до дау. Пожалуйста. Ты единственный друг, который у меня остался на всем свете.

— Хорошо, но только до дау.

Бен-Абрам сел рядом с ним в шлюпку, и Дориан прижался к нему.

— Что теперь со мной будет? — спросил он шепотом.

Бен-Абрам мягко ответил:

— Что будет угодно Аллаху, мой Львенок.

— Меня накажут? Отправят в другую тюрьму?

— Принц всегда будет держать тебя подле себя, — заверил Бен-Абрам.

— Почему ты так в этом уверен?

Дориан положил руку на руку Бен-Абрама.

— Из-за пророчества Теймтейма. Он тебя никогда не отпустит. Ты для него слишком ценен.

— А что это за пророчество? — Дориан выпрямился и посмотрел старику в лицо. — Все говорят о пророчестве, но никто не объяснил мне, о чем оно.

— Пока тебе рано это знать. — Бен-Абрам снова прижал к себе мальчика. — Когда-нибудь я тебе расскажу.

— А сейчас нельзя?

— Это знание может оказаться для тебя опасным. Будь терпелив, малыш.

Шлюпка ударилась о борт дау, матросы наверху готовы были поднять ее.

— Я не хочу туда!

Дориан прижался к Бен-Абраму.

— Такова воля Аллаха.

Старик мягко разжал пальцы Дориана. Матросы протянули руки и подняли мальчика на палубу.

— Останься еще ненадолго, — умоляюще попросил Дориан, глядя вниз, на маленькую шлюпку.

Бен-Абрам не смог отказать.

— Я останусь, пока вы не поднимете парус, — согласился он и вслед за Дорианом прошел в маленькую каюту капитана.

Он сел рядом с ним на тюфяк и сунул руку в сумку.

— Выпей-ка.

Он достал из сумки маленький зеленый флакон и протянул мальчику.

— Что это?

— Это смягчит горечь нашего расставания и усыпит тебя.

Дориан выпил содержимое флакона и скорчил гримасу.

— Вкус ужасный.

— Как у крысиной мочи? — улыбнулся Бен-Абрам, и Дориан разразился смехом, больше похожим на рыдание, и обнял старика.

— Ну, ложись.

Бен-Абрам уложил Дориана на тюфяк, и некоторое время они негромко разговаривали.

Потом веки Дориана начали смыкаться. Всю ночь накануне он не спал, и теперь усталость и снадобье начали на него действовать.

Бен-Абрам в последний раз погладил его голову.

— Иди с Богом, дитя мое, — сказал он негромко, встал и вышел на палубу.

Топот над головой и движение корпуса дау в воде разбудили Дориана. Он осмотрелся в поисках Бен-Абрама, но не нашел его. На полу около его тюфяка сидела незнакомая женщина. В черном одеянии, под чадрой, она была похожа на сидящего стервятника.

Дориан сонно встал и подошел к маленькому круглому окошку. Снаружи было темно, в воде лагуны плясали отражения звезд. Дуновение свежего ночного ветра в лицо оживило его и немного прояснило голову. Он хотел подняться на палубу, но женщина встала и преградила ему выход.

— Нельзя выходить, пока тебя не позовет принц.

Дориан заспорил, но вскоре отказался от тщетных попыток и вернулся к окну. Он смотрел, как мимо, сверкая белизной в лунном свете, проплывают стены крепости. Дау покинула лагуну и вошла в проход. Потом Дориан почувствовал, как кренится палуба, и ощутил явственный запах океана. Дау повернула на запад, и Дориан перестал видеть остров. Он отошел от окошка и бросился на тюфяк.

Женщина подошла к окну и закрыла его тяжелыми деревянными ставнями. В этот миг впередсмотрящий прямо над головой Дориана крикнул так неожиданно, что Дориан дернулся:

— Какой корабль?

— Рыбачьи лодки с ночным уловом, — прозвучал ответ.

Голос прозвучал тихо, еле слышно из-за расстояния и толстых ставней, но сердце Дориана так и застучало о ребра.

— Отец! — ахнул он. Хотя голос говорил по-арабски, Дориан сразу узнал его. Он вскочил и попытался добраться до окна, но женщина перехватила его.

— Тетенька! — закричал он, вырываясь, но она была плотного сложения, с большими грудями и большим мягким животом. И, несмотря на полноту, очень сильна. Она ухватила Дориана поперек груди и снова уложила на тюфяк.