Муссон Смит Уилбур

Мать тоже вскочила и порывисто обняла дочь.

— О, моя дорогая! Как это было прекрасно! Ты пела словно ангел. Но ты так утомилась! Выпей полстакана вина, освежись.

Под всеобщие одобрительные и радостные выкрики Каролина вернулась на место. Она словно преобразилась, молчаливость и отчужденность исчезли, и она почти весело вступила в общий разговор. Когда миссис Битти решила, что пора удалиться, оставив мужчин с их трубками, сигарами и портвейном, Каролина покорно последовала за ней. Она попрощалась и вышла из каюты, даже не глянув в сторону Тома.

Том опять сел на свой стул в углу, глядя на палубу над собой и стараясь выглядеть беззаботным и спокойным, но ему пришлось сунуть обе руки глубоко в карманы и держать там, чтобы никто не заметил, что выросло у него в штанах.

* * *

В ту ночь Том почти не спал. Лежа на своем тюфяке (с одного бока Дориан, с другого Гай), он слушал их дыхание и стоны и храп матросов, спавших на палубе.

Он снова переживал каждое мгновение эпизода в кормовой каюте, каждое прикосновение и движение, ее запах и ее пение, когда он ласкал ее, мягкость ее самых укромных частей и их тепло. Он не сможет сдерживаться, когда на следующий день окажется в каюте мастера Уэлша с Каролиной. Хотя все они будут вглядываться в свои грифельные доски и слушать мучительно однообразные монологи мастера Уэлша, он попытается притронуться к ней и подтвердить огромное значение того, что произошло между ними.

Когда наконец она следом за своими писклявыми сестрами вошла в каюту мастера Уэлша, то, не обращая внимания на Тома, сразу подошла к учителю.

— На моем месте свет слишком слабый. Можно я пересяду поближе к Гаю?

— Конечно можете, барышня, — сразу согласился Уэлш, который тоже не устоял перед очарованием Каролины. — Вам следовало раньше сказать, что вам неудобно сидеть рядом с Томом.

Гай охотно подвинулся, освобождая ей место, а Том почувствовал себя униженным и попытался привлечь внимание Каролины, пристально глядя на нее через узкую каюту. Однако Каролина все внимание сосредоточила на грифельной доске и не поднимала головы.

Наконец даже мастер Уэлш заметил странное поведение Тома.

— У тебя морская болезнь? — спросил он. Подобное оскорбительное предположение ошеломило Тома.

— Со мной все в порядке, сэр.

— Тогда повтори, что я сейчас говорил, — предложил мастер Уэлш.

Том задумчиво посмотрел на него и погладил подбородок. Одновременно он под столом пнул Дориана.

Дориан преданно бросился ему на помощь:

— Вы говорили, сэр, что тавтология — это…

— Спасибо, Дориан, — остановил его Уэлш. — Но я спрашиваю твоего брата, а не тебя.

Он неодобрительно посмотрел на Тома. Его всегда раздражало, когда молодой человек с хорошей головой отказывался использовать свои возможности полностью.

— Теперь, после отсрочки, Томас, может, ты объяснишь нам значение этого слова?

— Тавтология — это ненужное, лишнее повторение того, что уже было высказано словом или фразой, — ответил Том.

Уэлш не скрывал разочарования. Он надеялся, что Том продемонстрирует перед остальными свое невежество и устыдится.

— Ты поражаешь меня своей эрудицией, — сдержанно сказал он. — Может, дашь нам пример тавтологии?

— Наставительный наставник? — предположил Том.

— Докучный наставник! — Дориан рассмеялся, и даже Гай поднял голову и улыбнулся.

«Отродье Битти» не поняли ни слова, но увидели, что Уэлш побагровел, а Том сложил руки на груди и торжествующе улыбнулся, догадались, что их идол одержал верх, и радостно захихикали. Только Каролина продолжала писать на доске, даже не подняв головы.

Том был озадачен и обижен. Как будто между ними вообще ничего не произошло! И поскольку его вечные стычки с мастером Уэлшем нисколько ее не заинтересовали, он попытался привлечь ее внимание другими способами.

Когда Каролина выходила на палубу, он пытался превзойти собственные силы и опыт, демонстрируя мастерство и проворство на реях. Повторяя подвиги старших, он бежал по всей рее, подняв руки над головой, к своему месту на лине или скользил без остановки вниз, так что грубая конопляная веревка срывала кожу с ладоней, прежде чем он, стукнув о палубу босыми ногами, приземлялся на палубу рядом с тем местом, где стояла девушка. Она же, едва взглянув на него, отворачивалась.

Как назло, она была мила и любезна с Гаем, Дорианом и даже с мастером Уэлшем. Том, которому медведь на ухо наступил, был исключен из музыкального кружка, и Каролина как будто находила особое удовольствие в обществе Гая.

Они непрерывно перешептывались во время уроков, и Уэлш безуспешно пытался заставить их замолчать. Том протестовал:

— Я решаю задачу по тригонометрии и не могу думать, когда вы трещите как сороки.

Уэлш мстительно улыбнулся.

— Я не уверен, что твои мыслительные процессы ускоряются даже в полной тишине.

При этих словах Каролина звонко рассмеялась и склонилась на плечо Гаю, как будто хотела разделить шутку с ним.

Взгляд, который она бросила на Тома, был злым и насмешливым.

Том и Дориан унаследовали от отца острое зрение, и поэтому их часто отправляли наверх, впередсмотрящими. Тому нравились долгие вахты на марсе, на грот-мачте, — это было единственное место на забитом людьми корабле, где они могли побыть одни. Дориан научился держать язык за зубами, и они могли часами сидеть в дружеском молчании, не мешая друг другу, погружаясь в фантазии и воображаемые картины.

Если прежде Том мечтал о битвах и славе, о диких землях и больших океанах, куда они направлялись, о слонах, китах и огромных обезьянах в туманных горах, которых он так ярко представлял себе по рассказам Аболи и Большого Дэниела, то теперь все его мечты были о Каролине. О ее мягком белом теле, которого он касался, но никогда не видел, о ее взгляде, обращенном к нему с любовью и преданностью, о замечательных вещах, которые он делал с Мэри и другими девушками в деревне и мог бы сделать с нею. Но ему казалось святотатством допускать в мечты о божественной Каролине нечто столь низменное.

Он представлял себе, как спасает ее с корабля, охваченного пламенем и полного пиратов, как с нею на руках прыгает за борт и плывет к белоснежному пляжу или на коралловый остров, где они могли бы быть наедине. Наедине!

Именно эта загвоздка обрывала все его грезы. Как остаться наедине? «Серафим» может проплыть через весь океан, но на его борту они никогда не будут наедине.

Том отчаянно пытался найти на корабле место, где они могли бы хоть несколько минут побыть одни, вдали от взглядов, если он сумеет уговорить ее пойти туда. Что, как он признавал в глубине души, крайне маловероятно.

Есть грузовой трюм, но он заполнен грузом и опечатан Компанией. Есть каюты на корме, но даже самые большие из них не позволяют остаться в одиночестве, потому что забиты людьми. Переборки такие тонкие, что Том слышал, как спорят сестры: в их каюте только одна могла стоять выпрямившись. Двум, чтобы раздеться или одеться, приходилось забираться на койки.

На корабле нет места, где он мог бы излить Каролине свою любовь или поближе познакомиться с ее прелестями. Но воображение не давало ему покоя.

По вечерам, когда позволяла погода, Том и Дориан забирали на камбузе свои чашки и шли на нос, где могли поесть, сидя на палубе в обществе Аболи и иногда Большого Дэниела. А потом они ложились на спину и смотрели в звездное небо.

Дэниел пыхтел трубкой и показывал ею, как с каждым днем продвижения на юг меняется небосвод.

Показывал большой Южный Крест, который по вечерам все выше поднимался над горизонтом, мерцающие Магеллановы Облака, которые, как ангельское сияние, появились наконец под Крестом.

А Аболи рассказывал о каждом созвездии легенды своего племени. Большой Дэниел посмеивался:

— Довольно, хватит, большой черный язычник. Давай-ка я расскажу им христианскую правду. Это Орион, могучий охотник, а не лесной дикарь.

Аболи не обращал внимания на его слова и однажды вечером рассказал легенду о глупом охотнике, который все стрелы потратил на стадо зебр (тут он указал на скопление на поясе Ориона), и поэтому ему нечем было защищаться, когда лев, Сириус, подкрался к нему. Из-за своей непредусмотрительности охотник оказался в брюхе льва.

— Для слушателя эта история интересней, — довольно закончил Аболи.

— И для льва, — согласился Дэниел, выколотил трубку и встал. — Кажется, в отличие от некоторых у меня есть работа на корабле.

И он отправился на обязательный обход.

После его ухода все какое-то время молчали.

Дориан свернулся на палубе, как щенок, и мгновенно уснул. Аболи довольно вздохнул и произнес на языке лесов, которым они часто пользовались наедине:

— Глупый охотник мог бы узнать много полезного, если бы прожил подольше.

— Ты это к чему, Аболи? — спросил Том, садясь и поджимая колени — он почувствовал в рассказе какой-то скрытый смысл.

— Глупому охотнику не хватает хитрости и коварства. Чем настойчивей он преследует, тем быстрей убегает дичь. А люди смотрят и говорят: «Какой глупый охотник!» — и смеются над его бесполезными усилиями.

Том подумал над его словами — он привык к тому, что в рассказах Аболи всегда есть скрытый смысл. Неожиданно он понял мораль и тревожно заерзал.

— Ты смеешься надо мной, Аболи?

— Я никогда не смеюсь над тобой, Клиб, но меня огорчает, когда другие смеются над тобой.

— Это над чем же?

— Ты слишком настойчиво преследуешь. Все на борту понимают, на кого ты охотишься.

— Ты имеешь в виду Каролину? — шепотом спросил Том. — Значит, это так очевидно?

— Можешь не отвечать. Лучше скажи, почему ты так сохнешь по ней.

— Она прекрасна, — начал Том.

— Да, самое меньшее не уродлива, — улыбнулся в темноте Аболи. — Но тебя сводит с ума то, что она не замечает тебя.

— Не понимаю, Аболи.

— Ты гонишься за ней, потому что она убегает, а она убегает, потому что ты гонишься.

— Но что же делать?

— То, что делает умный охотник — спокойно жди у водопоя. Пусть добыча сама придет к тебе.

Прежде Том хватался за любой предлог, чтобы задержаться в каюте мастера Уэлша после уроков, надеясь на какой-нибудь знак внимания от Каролины, если та им еще интересуется. Отец распорядился, чтобы все три брата ежедневно посещали три урока, прежде чем перейти к обязанностям на корабле. Трех часов обучения у мастера Уэлша для Тома было более чем достаточно, но раньше он мужественно задерживался, чтобы несколько лишних минут пробыть с предметом своего обожания.

После разговора с Аболи все изменилось. На уроках он заставлял себя непроницаемо молчать, ограничиваясь самым необходимым обменом репликами с мастером Уэлшем. Как только корабельный колокол звонил перемену вахты, Том, даже посреди самой сложной математической задачи, собирал книги и доску и вскакивал.

— Прошу прощения, мастер Уэлш, мне пора исполнять свои обязанности.

И исчезал из каюты, не взглянув на Каролину.

По вечерам, когда Каролина с матерью и сестрами выходила на палубу прогуляться на воздухе, Том старался, чтобы обязанности удерживали его так далеко от них, как позволяло пространство корабля.

Несколько дней Каролина ничем не выдавала, что заметила перемену в его к ней отношении. Потом однажды утром, на уроке, Том незаметно оторвался от доски и увидел, что Каролина искоса смотрит на него. Она сразу опустила голову, но не могла скрыть краску на щеках. Том почувствовал удовлетворение. Аболи был прав. Он впервые заметил, что она разглядывает его.

Он приободрился, и ему стало легче не замечать ее, как когда-то она подчеркнуто не замечала его. Это длилось почти две недели, пока он не заметил легкую перемену в ее поведении. На утренних уроках она стала разговорчивее, адресуя свои замечания Уэлшу и Гаю, но преимущественно Гаю. Она часто шепталась с ним и преувеличенно смеялась его самым обычным словам. Том продолжал мрачно молчать, не поднимая головы, хотя этот смех глубоко ранил его.

Однажды, когда они покончили с уроками и были у трапа, Каролина с деланной досадой сказала:

— Ах, эти ступеньки такие крутые! Можно я возьму тебя за руку, Гай?

Повернулась и посмотрела на Тома.

Том миновал их, ничем не выдав своих чувств.

Иногда обязанности Гая на борту позволяли ему прогуливаться с миссис Битти и девочками по палубе или проводить часы в разговорах с мистером Битти в его каюте.

И мистер и миссис Битти считались с ним. Гай по-прежнему не пытался оставить палубу и подняться на мачты, даже когда Том в присутствии Каролины насмехался над ним. Том сам удивлялся, что робость Гая не вызывает у него негодования. На самом деле он даже испытывал облегчение оттого, что не нужно присматривать за близнецом на опасной высоте. Достаточно, что приходилось заботиться о Дориане, хотя младший брат стал на снастях таким проворным и уверенным, что не доставлял Тому никаких неприятностей.

Хотя вмешательство Каролины ускорило этот процесс, близнецы и сами постепенно отдалялись. Они мало времени проводили вместе, а когда это случалось, разговор их становился напряженным и осторожным. Как это отличалось от тех не столь далеких дней, когда они делились каждой мыслью и мечтой и утешали друг друга, столкнувшись с жизненными трудностями и несправедливостями!

После обеда Хэл часто приглашал пассажиров поиграть в вист в его каюте. Он был хорошим игроком и научил Тома этой игре. Со своей склонностью к математике Том стал прекрасным игроком и часто выступал в паре с отцом против мистера Битти и мастера Уэлша. Игра воспринималась серьезно, и соперничество шло жестокое. Каждая партия по окончании игры обсуждалась, а тем временем Гай, миссис Битти и девочки играли в мушку и другие простые игры. Гай не проявлял ни склонности, ни способностей к висту.

Однажды вечером, играя на пару с отцом, Том обнаружил у себя на руках слабый набор червей. По раскладу он знал, что нужно выбрать из двух взаимоисключающих тактик. Он может, исходя из того, что у мистера Битти дама червей, и проредить его карты. Или можно рассчитывать на приход козырей. Он попытался подсчитать, какова вероятность того, что черви разложатся поровну или что дама окажется одиночной, но возгласы и женский писк за другим столом отвлекали его. Он немного подождал и сделал выбор в пользу дамы. А когда пошел, увидел, как нахмурился отец, а потом, к отчаянию Тома, мастер Уэлш торжествующе загоготал и восполнил свои карты одиночной дамой.

Расстроенный своим неверным расчетом, Том невовремя сбросил черви, и партия завершилась катастрофой.

Отец был строг.

— Ты должен был понять по раскладу, что у мастера Уэлша семерка треф, а то, что он сбрасывал, подтверждало неблагоприятный для тебя расклад.

Том заерзал. Он посмотрел на другой стол и увидел, что там прекратили играть и слушают, как распекает его отец. На лице Гая отражалось такое злорадство, какого Том раньше никогда не видел. Гай буквально упивался унижением брата.

Том вдруг ощутил глубочайшую вину. Впервые в жизни он осознал, что не любит своего брата-близнеца. Гай повернул голову и подмигнул Каролине. Та положила свою маленькую белую руку ему на рукав. Другой рукой она прикрыла рот и что-то прошептала Гаю на ухо. Она смотрела прямо на Тома, и в ее глазах была насмешка. Том ошеломленно понял, что не просто не любит брата — он его ненавидит и желает ему всяческого зла.

Много дней потом он боролся с чувством вины. Отец всех своих сыновей учил, что верность семье священна.

— Мы против всего мира, — часто говорил он, и Том чувствовал, что в этот раз не оправдал ожиданий отца.

Потом начало казаться, что он отмщен. Вначале он лишь смутно ощущал, что на борту происходит нечто важное. Потом однажды заметил, что отец и мистер Битти о чем-то серьезно говорят на юте, и сразу понял: отец чем-то очень недоволен.

В следующие несколько дней отец подолгу просиживал с мистером Битти, закрывшись в своей каюте. Наконец Хэл послал Дориана пригласить на такую встречу Гая.

— О чем они говорили? — спросил Том у младшего брата, когда Дориан вернулся.

— Не знаю.

— Надо было подслушать у двери, — сказал Том.

Он сгорал от любопытства.

— Я не посмел, — признался Дориан. — Если бы отец застукал меня, он протащил бы меня под килем.

Дориан лишь недавно услышал об этом страшном наказании, и оно его очень занимало.

Несколько дней Гай со страхом ждал вызова в каюту на корме. Он помогал Неду Тайлеру в крюйт-камере вскрывать бочонки и проверять, не отсырел ли порох, когда за ним прибежал Дориан.

— Отец ждет тебя в своей каюте.

Мальчика распирало от гордости — он принес такую зловещую весть! Гай встал и отряхнул с ладоней зерна пороха.

— Лучше иди быстрей, — предупредил Дориан. — У отца лицо «смерть неверным».

Войдя в каюту, Гай сразу понял, что Дориан не преувеличил. Хэл стоял у окна, заложив руки за спину. Он повернулся, и толстый конский хвост на его спине дернулся, как хвост рассерженного льва. Но он посмотрел на сына не с гневом. Скорее, как заметил Гай, с выражением озабоченности и даже отчаяния.

— У меня состоялся долгий разговор с мистером Битти.

Он кивком указал на пассажира. Битти сидел за столом, строгий, не улыбаясь. На нем был парик — еще одно свидетельство важности разговора.

Хэл помолчал, как будто то, что он собирался сказать, было настолько неприятно, что он предпочел бы смолчать.

— Мне стало известно, что ты строил планы на будущее, не посоветовавшись со мной как с главой семьи.

— Прости, отец, но я не хочу быть моряком, — жалобно произнес Гай.

Хэл невольно сделал шаг назад, словно его сын отрекся от веры в Христа.

— Мы всегда были моряками. Уже двести лет все Кортни выходят в море.

— Я ненавижу его, — дрожащим голосом сказал Гай. — Ненавижу вонь и тесноту корабля. Когда я не вижу землю, я чувствую себя больным и несчастным.

Наступила новая долгая пауза, и снова заговорил Хэл:

— Том и Дориан приняли свое наследие. И, конечно, их ждут удивительные приключения и прибыль. Я думал однажды доверить тебе собственный корабль. Но вижу, что напрасно трачу силы.

Гай повесил голову и жалобно повторил:

— Я никогда не буду счастлив вне суши.

— Счастлив! — Хэл пообещал себе не бушевать, но презрительные слова сорвались с его губ, прежде чем он сумел сдержаться. — А при чем тут счастье? Человек идет по тропе, проложенной для него. Он исполняет свой долг перед Богом и королем. Делает то, что должен, а не то, что нравится.

Он чувствовал, как в нем кипят гнев и возмущение.

— Клянусь Богом, мальчик, каков был бы наш мир, если бы каждый делал только то, к чему лежит душа? Кто пахал бы землю и убирал урожай, если бы каждый имел право сказать «Не хочу»? В этом мире есть место для каждого, и каждый знает свое место.

Он помолчал, видя упрямое выражение на лице сына. Потом повернулся к кормовому окну и посмотрел на океан и на высокое голубое небо, вызолоченное заходящим солнцем.

Хэл глубоко дышал, но ему потребовалось время, чтобы взять себя в руки. Когда он снова повернулся, его лицо было спокойным.

— Хорошо, — сказал он. — Возможно, я чересчур снисходителен, но я не стану тебя заставлять, хотя, видит Бог, готов был это сделать. Тебе повезло, что мистер Битти о тебе хорошего мнения; не могу сказать того же о себе — из-за твоего себялюбия.

Он тяжело опустился в кресло и пододвинул лежавший на столе документ.

— Как ты уже знаешь, мистер Битти предложил тебе место помощника писца в достопочтенной Ост-Индской компании. Он проявил большую щедрость относительно жалования и условий жизни. Если ты принимаешь предложение, твоя служба в Компании начнется немедленно. Я освобождаю тебя от обязанностей матроса этого корабля. Ты приступишь к исполнению обязанностей помощника мистера Битти и будешь сопровождать его в факторию Компании в Бомбее. Ясно?

— Да, отец, — сказал Гай.

— Ты хочешь этого?

Хэл подался вперед, глядя в глаза сыну и надеясь услышать отказ.

— Да, отец, хочу.

Хэл вздохнул, и его гнев улетучился.

— Что ж, молись, чтобы решение было верное. Теперь твоя судьба уже не в моих руках.

Он подтолкнул к сыну листок с контрактом.

— Подпиши это. Я засвидетельствую.

Потом Хэл тщательно посыпал подписи песком, сдул его и протянул документ мистеру Битти. Затем повернулся к Гаю.

— Я объясню твое положение офицерам корабля и твоим братьям. Не сомневаюсь в том, что они о тебе подумают.

В темноте братья, сидя на носу с Аболи и Большим Дэниелом, подробно обсуждали решение Гая.

— Но как Гай может взять и оставить нас? Мы ведь поклялись всегда быть вместе, правда, Том?

Дориан был расстроен.

Том избегал ответа на прямой вопрос.

— Гай страдает морской болезнью. Из него никогда не вышел бы моряк, — сказал он. — Он боится моря и высоты.

Почему-то Том не разделял огорчения младшего брата. Дориан, казалось, почувствовал это и в поисках утешения посмотрел на старших.

— Он должен был остаться с нами. Правда, Аболи?

— В джунглях много дорог, — ответил Аболи. — Если мы все пойдем одной дорогой, на ней будет тесно.

— Но Гай! — Дориан едва не плакал. — Он не должен был бросать нас!

Он снова повернулся к Тому.

— Ты ведь никогда меня не бросишь, Том?

— Конечно нет, — ответил Том.

— Обещаешь?

Слеза прокатилась по щеке Дориана и сверкнула в свете звезд.

— Нельзя плакать, — укорил его Том.

— Я не плачу. Просто от ветра у меня слезятся глаза. — Дориан смахнул слезу. — Обещай, Том.

— Обещаю.

— Нет, не так. Поклянись страшной клятвой, — настаивал Дориан.

С долгим страдальческим вздохом Том извлек из ножен на поясе кортик. Он поднял узкое лезвие, блеснувшее в лунном свете.

— Пусть Бог, Аболи и Большой Дэниел будут моими свидетелями. — Он уколол подушечку большого пальца. Потекла кровь, черная в серебристом свете, словно смола. Он убрал кортик в ножны и свободной рукой приблизил к себе лицо Дориана. Серьезно глядя мальчику в глаза, Том большим пальцем начертил у него на лбу кровавый крест. — Клянусь самой страшной клятвой, что никогда не оставлю тебя, Дориан, — серьезно сказал он. — А теперь перестань плакать.

С отказом Гая судовое расписание изменили, и Том получил вдобавок к своим обязанности брата-близнеца. Теперь Нед Тайлер и Большой Дэниел давали уроки навигации, пушкарского дела и управления парусами двум ученикам, а не трем. Расписание Тома и раньше было насыщенным, теперь же, казалось, занятия не оставляют ему ни минутки свободной.

А обязанности Гая стали легкими и приятными.

После ежедневных уроков, когда Том и Дориан отправлялись наверх и начинали свои уроки корабельного дела, Гай в течение нескольких часов писал для мистера Битти письма и отчеты или изучал публикации Компании, включая «Наставление начинающим службу в достопочтенной Ост-Индской компании», после чего мог почитать миссис Битти или поиграть в карты с девочками. Все эти занятия не вызывали энтузиазма у его брата, который временами наблюдал с реев, как Гай прохаживается по юту в обществе женщин и смеется с ними — далеко от офицеров и матросов корабля.

«Серафим» пересек экватор, и на обычном по такому случаю празднике все, кто делал это впервые, проходили посвящение и давали клятву на верность Нептуну, богу океанов. Аболи в невероятном костюме из разнообразных остатков, взятых из корабельных запасов, прищепив бороду из распущенного каната, внушительно исполнял роль Нептуна.

Полоса штилей оставалась на севере, и корабли постепенно освобождались от ее влияния; теперь они входили в полосу пассатов. Характер океана изменился — после вялых, неподвижных вод полосы штилей вода засверкала, заиграла, словно ожила. Воздух посвежел и внушал бодрость, небо покрылось гонимыми ветром перистыми облаками. Повеселел и экипаж.

Хэл проложил курс с уклонением на юго-запад, почти посередине Атлантического океана, на полпути к Южной Америке, вдали от Африканского континента. Зато этот крюк компенсировали устойчивые ветра.

Каждые десять дней Том с Недом и помощниками пушкаря спускались вниз, чтобы проверить пороховой погреб. Частью обучения мастерству артиллериста было умение понимать качество и состояние черного пороха. Надо было знать состав пороха, как безопасно соединять и хранить его компоненты: серу, древесный уголь и селитру, как предохранять от нагревания и влаги, отчего порох спекается и дает неровное горение или вообще не горит.

В каждое посещение Нед внушал Тому, как опасны в пороховом погребе открытое пламя или искра: может произойти взрыв, и корабль взлетит на воздух.

Перед боем бочонки открывали, порох тщательно развешивали в шелковые мешочки: точный заряд для каждого орудия. Эти заряды банником загоняли в ствол, поверх укладывали пыж — сверток ткани, а еще выше — ядро. Мешочки переносили к пушкам помощники пушкарей. Даже когда корабль не ожидал боя, рядом с пушками на всякий случай лежали несколько таких шелковых мешочков.

К несчастью, шелк делал содержимое заряда уязвимым для влаги и спекания, так что мешочки нужно было постоянно проверять и перепаковывать.

Когда Нед и Том работали в пороховом погребе, там редко слышались болтовня и смех. Тусклое освещение давала единственная забранная сеткой лампа, и в погребе было тихо, как в соборе. Шелковые мешочки передавали Тому, а он аккуратно укладывал их на стойку. Они были упругие и гладкие на ощупь. Отличная получилась бы койка, подумал он. И неожиданно мысленно увидел лежащую на мешочках нагую Каролину. Том негромко застонал.

— В чем дело, мастер Том? — вопросительно взглянул на него Нед.

— Ничего. Просто задумался.

— Оставь мечты близнецу. Он хорош как раз в этом, — лаконично посоветовал Нед. — А ты работай. В этом хорош ты.

Том продолжал укладывать мешочки, напряженно раздумывая. Пороховой погреб — единственная часть корабля, где по десять дней никого не бывает, где можно остаться одному, не опасаясь, что тебе помешают. Это именно то место, которое он так старался найти, причем настолько очевидное, что он о нем и не подумал. Он взглянул на ключи, свисавшие с пояса Неда. В связке их с полдесятка: от порохового погреба, от арсенала, от запасов продовольствия, от ящика с отходами.

Когда работу закончили, Том, стоя рядом с Недом, смотрел, как тот запирает дверь. Он постарался запомнить, какой именно ключ поворачивался в тяжелом замке. С пятью выступами в форме короны. Том пытался придумать, как раздобыть эту связку хоть на несколько минут, чтобы снять нужный ключ. Но тщетно: не одно поколение моряков до него пыталось решить ту же проблему, чтобы добраться до запасов спиртного.

Ночью, когда Том без сна лежал на своем тюфяке, ему пришло в голову такое неожиданное решение, что он даже сел: на корабле должен быть не один набор ключей. И если так, то он знает, где второй — в каюте отца. В матросском сундуке под койкой, подумал он, или в одном из ящиков стола. Остаток ночи он почти не спал. Даже будучи старшим сыном капитана корабля, он не мог без разрешения проникнуть в каюту отца, а передвижения Хэла по судну были совершенно непредсказуемы. Никогда нельзя было знать наверняка, что его каюта пуста. А даже если его нет, слуга возится с постельным бельем или гардеробом Хэла. Том отказался от мысли попробовать взять ключ, когда отец уснет. Его отец не засыпал крепко, он узнал это на собственном нелегком опыте. Отец не из тех, кого легко обмануть.

Всю следующую неделю Том составлял и отбрасывал самые дикие и непрактичные планы, вроде того, чтобы перебраться через борт и проникнуть в каюту с кормовой галереи. Он знал, что придется рискнуть и подождать, пока отец не прикажет менять паруса.

Тогда обе вахты соберутся на палубе, а отец будет занят наверху. Том придумает какой-нибудь предлог, чтобы оставить свой пост и на несколько минут спуститься вниз.

Дни бежали быстро, дул постоянный юго-восточный пассат, и «Серафим» шел правым галсом. Менять паруса не требовалось, и у Тома не было возможности осуществить свой план.

Но вдруг возможность возникла, до того просто и неожиданно, что впору было испугаться такого сверхъестественного везения. Том сидел с другими моряками своей вахты на палубе под баком, наслаждаясь редкими минутами отдыха, когда отец, оторвавшись от компаса на нактоузе, поманил его. Том встал и подбежал к отцу.

— Будь умницей, сбегай в мою каюту, — сказал ему Хэл. — Загляни в верхний ящик стола. Там увидишь мой блокнот. Принеси его мне.

— Есть, сэр.

На мгновение у Тома даже закружилась голова, потом он побежал к трапу.

— Том, не спеши. — Голос отца заставил его остановиться, сердце екнуло. Слишком легко все получается. — Если блокнота нет в верхнем ящике, он может быть в других.

— Да, отец.

И Том побежал дальше.

Черный блокнот лежал в верхнем ящике, именно там, где сказал отец. Том живо попробовал другие ящики, опасаясь, что они закрыты, но все они открывались, и он быстро просматривал их содержимое.

Дубликат ключей лежал под морским альманахом и навигационными таблицами. Том осторожно взял их и сразу узнал ключ от порохового погреба. Прежде чем решиться, он посмотрел на закрытую дверь каюты и прислушался, не слышно ли шагов. Потом расцепил кольцо, снял с него ключ, сунул в карман, закрыл кольцо, вернул связку в ящик и прикрыл альманахом.

Когда он возвращался на палубу, ключ в кармане казался тяжелым, как ядро. Надо найти для него тайник. Вероятно, отец не обнаружит утрату, если первый ключ не будет потерян или сломан. Конечно, это очень маловероятно, но носить ключ с собой опасно.

Ночью он, как обычно, проснулся, когда отбили склянки: полночь, середина вахты.

Том выждал еще час, потом встал.

Рядом сел Гай.

— Куда ты? — шепотом спросил он.

У Тома упало сердце.

— На нос, — тоже шепотом ответил он. — Спи.

В будущем нужно изменить порядок сна. Гай снова лег на свой соломенный тюфяк, а Том пошел в сторону носа, но как только оказался вне поля зрения Гая, повернул обратно и быстро скользнул по трапу на нижнюю палубу.

На ветру и в движении на корабле никогда не бывает тихо. Бревна скрипят и стонут, один из парусов мерно хлопает, громко, как пистолетный выстрел, и вода вокруг корпуса шелестит и шепчется.

На нижней палубе было темно, но Том передвигался уверенно и только раз натолкнулся на переборку. Шум, поднятый им, перекрывали другие корабельные шумы.

У основания сходного трапа висела одна-единственная лампа. Она бросала мерцающий отсвет в центральный проход. Под дверью отцовской каюты виднелся серебристый свет. Том проскользнул мимо и на мгновение задержался у крошечной каюты, в которой спали три девочки. Ничего не услышал и пошел дальше.

Пороховой погреб находился палубой ниже, сразу за тем местом, где в кильсоне укреплена пята грот-мачты. Том спустился по последней деревянной лестнице в кромешную тьму нижней палубы, подошел к двери погреба, наклонился и ощупью вставил ключ в замочную скважину. Механизм был тугой, пришлось прилагать значительные усилия, но наконец ключ повернулся, и дверь подалась под нажимом. Том стоял в темном отверстии, вдыхая острый запах черного пороха. Хотя он был горд своим достижением, но понимал, что впереди еще много препятствий.

Он осторожно прикрыл дверь и затворил ее. Ощупью нашел щель над дверной перемычкой и спрятал там ключ и принесенное с собой огниво. Потом отправился назад той же дорогой, добрался до своего тюфяка на орудийной палубе. Рядом зашевелился Гай. Он не спал, но оба молчали и вскоре уснули.

Пока все благоприятствовало Тому. На следующий день у него даже возникло тревожное предчувствие, что удача должна ему изменить. Ничего в поведении Каролины не свидетельствовало о том, что планы Тома могут продвинуться далее достигнутого. Храбрость покинула Тома. Он думал о риске, на который пошел, и о том, на что еще придется пойти. Не один раз он принимал решение вернуть ключ от порохового погреба и отказаться от своего отчаянного замысла, но потом бросал взгляд на Каролину, поглощенную уроком. Округлость ее щеки, сосредоточенно поджатые розовые губки, мягкое предплечье под пышным рукавом платья, слегка загоревшее под тропическим солнцем и едва украшенное редкими тонкими волосками.

«Мне нужно хоть на минуту остаться с ней наедине. Это стоит любого риска», — решил Том, но по-прежнему мялся, не в состоянии набраться храбрости. Он медлил на краю пропасти, пока сама Каролина не толкнула его за край.

По окончании дневных уроков Каролина направилась к выходу из каюты впереди Тома. Но, когда она уже ступила на трап, мастер Уэлш окликнул ее: