Сад мертвых бабочек Леонтьев Антон

– Пришлось для этого опять съездить на родную сторону, – заметила Нина. – Хотя ужасно этого не хотелось. Но зато добилась того, чего хотела!

Ну да, Нина этого хотела – а она сама, Анжела, тоже?

Было бы странно так рассуждать: Нина и ее семья приняли ее как родную. Даже, как ни крути, противная Нина-младшая тоже была отныне ее сестрой.

– Увы, о твоем брате ничего нового, – добавила Нина. – И они намерены закрыть дело…

– Закрыть? – воскликнула Анжела. – Но они же его не нашли?

Нина тяжело вздохнула:

– Я говорила с одним очень предупредительным чином. Да, он все понимает, история ужасная, но… Сроки, отчетность, внутренний распорядок. В общем, как он выразился под конец, это типичный «висяк» без малейших шансов на раскрытие. Если только…

Она смолкла, и Анжела, предчувствуя недоброе, потребовала от нее продолжить:

– Если только – что?

– Если только не появятся новые обстоятельства. Например, если… Если найдется тело…

И хотя Анжела внутри себя давно смирилась с тем, что Никитка не просто исчез, но и умер, она не могла думать о нем как о мертвом. Как о теле, которое могут случайно найти.

Как о жертве умышленного жесткого преступления.

– Побывала я и у родителей того мальчика, твоего друга…

Вальки!

– У них же кое-какие вещи твои остались, мы так поспешно тогда уезжали, что не было возможности забрать. Они передают тебе привет и даже новогодний подарок собрали…

Анжела отрезала:

– Мне от них ничего не нужно!

Зла на них она не держала, но и иметь ничего общего с ними не желала.

Нина вздохнула:

– Ну, я так и подумала, поэтому подарок отдала проводнику в поезде, он был очень тронут. Зато смотри, что я привезла.

Она положила на диван кожаный чехол, и сердце Анжелы радостно забилось.

– «Лейка» IIIc K.

В серо-стальном исполнении «гектор». Ну да, фотоаппарат, подаренный ей Демидычем, остался на квартире родителей Вальки. Уж не думала она, что ей доведется когда-то его получить обратно.

– Отец в последнем со мной телефонном разговоре несколько раз подчеркнул, что фотоаппарат своей первой жены тебе подарил. И чтобы я не смела его забирать и передаривать кому-то из его родных внуков. Я знала, как он был ему дорог, и не имею ничего против.

– Точно? – спросила Анжела, и Нина подтвердила:

– Точнее не бывает. Нине он наверняка не нужен, Ваня техникой тоже не интересуется. Жаль, что папина библиотека вся сгорела…

– Не вся! – заявила Анжела. – У Валькиных родителей кое-что осталось! Он у Демидыча взял почитать, а потом…

Нина нахмурилась:

– Они мне об этом ничего не сказали. Ну что же, придется их попросить выслать книги в Москву наложенным платежом.

Нина вынула фотоаппарат из футляра. Надо же, он ведь ей несколько раз даже снился.

Так же, как и Валька, и мама, и Демидыч.

И даже Валька номер два.

Единственным, кто к ней никогда в сновидениях не приходил, был Никитка.

– Какая крутая вещица! – воскликнул Ванька, когда Нина презентовала ему фотоаппарат. А Нина-младшая, также присутствовавшая при этом, скривилась.

– Фу, какая-то древняя рухлядь! Не то что сейчас «Поляроид»! Вжик – и фото готовое вылазит.

Ванька с умным видом произнес:

– Такие фото выцветают и крошатся мгновенно. А сделанные этой старой рухлядью могут столетиями храниться.

Анжела добавила:

– Он твоей бабке принадлежал, у нее была обширная коллекция удивительных фотографий. Жаль, что все пропало.

Не все, одно фото с бабочкой осталось, она его на пепелище нашла – но пришлют ли его вместе с книгами родители Вальки?

– А, эта… – махнула рукой Нина. – Нет, это не моя бабуля, а дедова первая жена. Она врагом народа была и иностранным агентом! Ее расстреляли за это, кажется!

Переубеждать Нину было бесполезно и, дивясь тому, какая у нее в голове мешанина из исторических фактов и глупых россказней, Анжела заметила:

– Ее не расстреляли, она умерла в пересыльной тюрьме.

Девица зевнула.

– Ну, не умерла бы, так расстреляли бы. Все равно враг народа он и есть враг народа. Хорошо, что и сынок их умер, а то бы наверняка тяжело пришлось…

Ванька словами выразил то, что у Анжелы было на языке.

– Ты феерическая дура, Нинка! Тебя вообще-то в честь нее назвали!

Та надулась.

– В честь мамы меня назвали, маленький идиот!

– А маму в чью честь? Не в честь бабушки Тани, нашей родной, а Ниной, в честь дедовой первой жены. То есть тебя назвали в честь врага народа и иностранного агента. Может, ты и сама врагиня всего просвещенного человечества, Нинусик?

Первые фото «Лейкой» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор» Анжела сделала на Новый год. Хорошо, что она отыскала на Соколе фотоателье, где старый мастер, подивившись представленному ему фотоаппарату, осмотрел его, устранил пару неполадок и заявил, что в остальном он в отличном состоянии.

И даже предложил Анжеле купить его у нее за двадцать долларов, но она отказалась. Как и от тридцати, и от пятидесяти, которыми он под конец соблазнял ее на сделку.

И не в деньгах было дело, а в воспоминаниях.

Своих и чужих.

А также в том, что ее тянуло испробовать «Лейку» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор».

Серия новогодних фото вышла неуверенная, смазанная, какая-то блеклая.

Анжела, чувствуя азарт, дала себе слово, что исправит это, а потом даже записалась в кружок фотодела, в котором, за исключением ее, состояли лишь только мальчишки.

Нина, прознав про новое хобби своей сестры (которую таковой не считала и при каждом удобном и в основном неудобном случае громко об этом говорила, преимущественно в школе), выразила свое фи.

– Ну да, ты еще устройся в обувную мастерскую. Но понимаю, вам, провинциалам, важно быть в состоянии работать руками. Потому что головой не умеете!

– А ты ею еще и ешь! – заявил Ванька. Он в подобных семейных разборках всегда был на стороне Анжелы. – Ну и красишь то, что на ней растет, в кошмарный цвет выделений болотной кикиморы!

Новый цвет волос Нины был действительно несколько эпатажен.

Именно Ванька отыскивал для Анжелы объекты для съемок – она искала не сколько необычные места, сколько нетипичные ракурсы обычных предметов.

И знала, что, как и Нине, первой жене Демидыча, ей нравится больше фотографировать предметы, здания, животных и природу, а не людей.

Тут у Ваньки было настоящее чутье – сам он фотографировать не тянулся, а когда взял камеру в руки и едва ее не грохнул на асфальт, вообще зарекся.

Зато воображения у него было хоть отбавляй, и его советы Анжела быстро научилась ценить.

– А вот воробья, только вид сзади. И на веревке, на которой чужие трусы висят. Или вон тот валун, но так, чтобы он на животное походил. Или посмотри, на скамейке: белка, которая пытается засунуть голову в пивную жестянку…

Вместе с книгами от родителей Вальки пришла и спасенная с пепелища единственная фотография Нины: большая черно-белая бабочка на черно-белом подсолнухе.

Сколько ни смотрела на нее Анжела, не могла налюбоваться: какая простота композиции и четкость исполнения, а в то же время непонятная загадочность и даже скрытая мистика.

Как это только у автора вышло?

Анжела и сама была бы рада научиться, но что-то не получалось, да и в кружке фотодела такому не учили.

Под фотографию бабочки она заказала рамку и повесила ее у себя в комнате над кроватью.

Нина-младшая, комната которой была завешана отечественными и зарубежными идолами попсы и кинематографа, открыто над ней смеялась.

– А почему бабочка, а не гусеница?

Ванька ей объяснил:

– Потому что бабочка – она и есть гусеница, пусть и бывшая. Или ты не знала, Нинусик?

Кажется, Нинусик, в школе не особо преуспевавшая, в самом деле не знала, откуда берутся бабочки.

К лету у Анжелы уже накопилось приличное количество негативов с отснятыми кадрами, однако за исключением двух-трех они ей не нравились. Ванька уверял, что это очень круто, но она ему не верила, считая, что это слова влюбленного в нее подростка.

Ближе к каникулам в школе объявили, что идет муниципальный ученический творческий конкурс. Можно было представить рисунок, эскиз, гравюру или фотографию. Каждый класс должен был представить как минимум одну из категорий.

И едва классная это перечислила, Нина тотчас подняла наманикюренную руку.

– Нина, ты хочешь принять участие? – искренне удивилась классная: Нина художественными талантами, если речь не шла о новомодной прическе или крутом прикиде, не отличалась.

– Да нет же, зато она хочет! У нас весь дом ее работами завален. Там наверняка масса шедевров!

И коварная сестрица указала на побелевшую от ужаса Анжелу.

Классная, ринувшись на нее, как коршун на добычу, заявила:

– Отлично! Значит, материал уже имеется? Тогда мы можем предоставить прямо хоть завтра!

Анжела с трудом из себя выдавила:

– Но я не могу, там нет ничего подходящего…

Нина заверещала:

– Есть, есть! Например, задница дворовой кошки. Или тетка в красных легинсах, которая ногой в лужу наступила. И самый главный шедевр – собачья кучка, над которой всходит солнце!

Класс грохнул, и учительница нахмурилась:

– Это в самом деле такие мотивы?

Были и такие, но Нинка, конечно же, все переврала. И вообще, солнце над собачьей кучкой не всходило, а заходило.

И вообще, и Ванька, и сама Анжела считали это одной из лучших работ.

Нина кивнула, и классная тяжко вздохнула.

– Гениально! – пропел кто-то из дружков Нины. – А разрешите вопрос задать?

Классная устало махнула рукой.

– Почему задница кошки, а кучка собачья? Какой-то когнитивный диссонанс!

Класс снова грохнул.

А Анжела даже была рада, и пусть издеваются, лишь бы отстали от нее со своим конкурсом.

– Значит, ничего путного нет? – спросила классная, и Анжела не знала, как ответить и что дать. Она считала, что есть, причем много, но не желала повышенного внимания к своему хобби.

Потому что это было ее – и только ее.

И занималась фотографией она для себя, а не для всяких конкурсов.

– Нет, – заявила она, и классная переключила свое внимание на новую жертву, к своему несчастью, выжигавшую по дереву.

Ванька, узнав о том, что Анжела в конкурсе участвовать категорически отказалась, был безутешен и пытался ее переубедить.

– Но там действительно много крутого! Это даже не школьный уровень, а выше!

Анжела резонно заметила:

– Во-первых, не верю. А вовторых, какой-нибудь Джексон Поллок свои картины тоже не в школе выставляет!

– И не может, потому что еще в пятидесятые годы умер! – заявил всезнайка Ванька. – И вообще, он художником был, а ты фоограф.

Но переубедить Анжелу ему было не под силу, и та с облегчением восприняла новость о том, что на муниципальный конкурс от их класса делегировали несчастного мастера по выжиганию, а от нее отстали.

Каково же было ее изумление, когда ей пришло по почте приглашение на торжественную церемонию оглашения победителя муниципального конкурса. Сначала Анжела ничего не понимала, а потом, сообразив, потребовала от Ваньки объяснений.

Тот раскололся быстро.

– Ну да, а что здесь такого? – заявил он. – Ведь в конкурсе все могут принимать участие, а у тебя талант есть! Вот я и послал им несколько твоих работ!

Этих работ, как выяснилось, было семнадцать.

Анжела обиделась на Ваньку не на шутку. Еще чего, это ее творчество, и он им не распоряжается.

Она дулась на него два дня, даже не разговаривала и не удостаивала вниманием, а тот в итоге пришел мириться.

– Извини, пожалуйста, – сказал он, – но если хочешь от меня услышать, что мне жаль, то не услышишь. Потому что мне ничуть не жаль! Ну так что, пойдем с тобой на оглашение победителей?

Анжела, давно его уже простившая, заявила:

– Вот уж точно нет! Нечего мне там делать, потому что первый приз получит какой-нибудь мастер выжигания по дереву.

– А ты можешь второй получить! – заявил тот, явно волнуясь. – Или хотя бы третий!

В итоге уломал.

Но Анжела не получила ни третье, ни второе. Слушая имена победителей и рассеянно наблюдая за тем, как им вручают грамоты и подарки, она думала о том, что Ванька явно переоценил ее способности.

Да и она сама, получается, тоже.

Со сцены же донеслось.

– И первое место занимает… Дайте, пожалуйста, золотой конверт…

– Пойдем! – заявила Анжела и зашагала к выходу. Делать на этом шоу ей было нечего. И вообще, зря она согласилась сюда прийти и выставить себя на всеобщее посмешище.

Ей бросилось в глаза, как люди толпятся около стендов, на которых висели ее работы, те самые, которые Ванька тайком отправил на конкурс.

И, замерев около них, переговариваются друг с другом.

Анжеле стало не по себе, ее даже холодный пот прошиб.

Неужели все так плохо, что это привлекло пристальное внимание людей, которые обсуждают недостатки?

– И первое место занимает…

Ведущий все еще тянул время. Ванька нагнал Анжелу в холле.

– Ну, извини, пожалуйста!

Та, не в состоянии долго на него злиться, ответила:

– Теперь в классе все надо мной смеяться будут. Еще бы, когда станет известно, что я подала работы на конкурс и мне дали приз в категории «Уродство года» или что-то подобное.

– Да не будут смеяться! Люди в восторге от твоих работ! Сама видела, как они около них толпятся и друг с другом мнениями обмениваются.

Анжела этому не верила – все это сказки, она же слышала, как люди нещадно критикуют ее творения.

Слышала – или вообразила себе, что это так?

– Ну, иди, сама убедись в том, что это так! – сказал он, и Анжела вернулась в зал.

Там царило всеобщее оживление, победителя уже огласили, однако ведущий крутил головой, потому что на сцену за первым призом никто подниматься не спешил.

И тут кто-то указал на Анжелу.

Ведущий обратился к ней с широченной улыбкой.

– Ты – Анжела Иванова?

Девушка вздрогнула и развернулась, чтобы вновь ретироваться. Хорошо, что Ванька насильно удержал.

– Анжела, тогда прошу на сцену, первый приз ждет тебя!

Она не верила его словам. Это что, плохая шутка?

Ну или очень хорошая?

Оказалось, что нет – как стало известно позднее, жюри единогласно приняло решение дать первый приз именно ей.

Тем семнадцати работам, около которых теперь собрались люди и которые на конкурс тайно от нее послал Ванька.

– Вот, держи, – ведущий вручил ей грамоту. – А вот и твой приз!

Им оказался громоздкий неуклюжий магнитофон.

– Ты хочешь что-то сказать?

Он сунул ей под нос микрофон.

– Нет, не хочу! – пробормотала в него Анжела, вызвав всеобщее веселье и гром аплодисментов. Наверняка все подумали, что эту шутку она придумала заранее.

– Самая гениальная речь, которую я слышал в своей жизни! – заявил ведущий. – Приветствуем победительницу Анжелу Иванову!

И в зале снова зааплодировали. Чувствуя, как кровь приливает к лицу, стоящая на сцене Анжела поняла: это ведь ей аплодируют.

Ей и ее фотографиям.

Магнитофон она отдала Ваньке.

– Это же ты подал от моего имени заявку, значит, заслужил. И вообще, многие мотивы ты выбирал, это нечестно, что наградили только меня!

Ванька отнекивался.

– Но снимала-то ты! Я даже если бы захотел, никогда бы не смог заснять мотивы, мной предложенные, так, чтобы первое место в конкурсе занять. И дело не в месте, конкурс – ерунда. Ты видела, как люди на твои работы реагируют?

Анжела видела, и ей было страшно.

Отчего они все думают, что у нее талант?

Ошибаются же!

Нина-младшая, после того как директриса на линейке, приуроченной к окончанию учебного года, торжественно объявила, что в муниципальном конкурсе победила Анжела, рвала и метала.

Причем не в переносном, а самом прямом значении: Анжела застала ее в своей комнате, как «сестрица» методично брала ее работы и, разрывая их на мелкие части, подбрасывала клочки в воздух.

– Тоже мне, художница! Да все это никому не нужно. Кошачья задница да кучка собачьего дерьма!

Вступать врукопашную с озверевшей «сестрицей» Анжела не стала.

– Ну, не забывай, что у меня негативы есть и я в любой момент новые фото напечатать могу, – заметила она иронично.

И, присоединившись к Нине, стала вместе с ней рвать собственные работы и подбрасывать в воздух клочки.

Нина, вся в слезах, крича, что «негритянка меня намеренно провоцирует!», убежала жаловаться родителям.

Мама Нины, постучав, вошла в комнату Анжелы и несколько оторопела – весь пол был усыпан клочками фотографий.

– Нина мне сказала… – начала она, но потом ее внимание привлекли нетронутые фотографии. Она взяла в руки одну, другую, третью.

– Это твои работы? – спросила она недоверчиво, и Анжела тяжело вздохнула.

– Знаю, что плохо, но лучше не могу…

Нина заявила:

– Нет, это не плохо. Это хорошо, очень хорошо!

Девушка не могла поверить. Неужели… Неужели и Нина тоже так считает.

Мама Нины громко крикнула:

– Ниночка, подойди!

Заплаканная ябеда притащилась и крикнула:

– Накажи ее, мамочка! Она меня обидела, она меня высмеивала. И вообще, в нашей семье все развалилось, как она тут возникла.

Мама Нина строго спросила:

– Это ты разорвала фотографии?

Нина-младшая заныла:

– Она их тоже рвала, я не вру…

– Не юли! Ты начала их рвать?

«Сестричка» заревела, а мама Нина, подходя к Анжеле и целуя ее, сказала:

– Если бы ты, моя родная дочь, умела так фотографировать, я бы ужасно гордилась. Но ты не умеешь. А вот Анжела умеет. И знаешь что? Я тоже ужасно горжусь! А теперь бери веник и совок и собирай то, что здесь устроила.

– Но мамочка, я не буду… – заявила сквозь слезы Нина-младшая, и мама Нина вздохнула.

– Тогда и на вечеринку к Кириллу сегодня не пойдешь…

«Сестричка» быстро выбежала и вернулась с веником и совком, принявшись усердно сгребать клочки фотографий.

А когда мама Нина вышла, злобно заявила:

– Я тебе этого никогда не прощу, черномазая!

Анжела благодушно ответила:

– А вот я тебе уже простила, бледнолицая!

Нина-младшая заревела вновь.

Ванька просветил Анжелу:

– Завидует она тебе! И таланту твоему, и тому, что ты хорошо учишься. И что я тебя обожаю…

Или что он даже любит ее?

– И что мама всегда на твоей стороне. Ну и цвету твоей кожи она тоже завидует!

Анжела отрицательно качнула головой: