По ту сторону льда Эльденберт Марина

Глава 7

Время, прошедшее после несостоявшегося оборота, показалось мне смазанным. Я снова с головой ушел в работу, выкинув из нее все и всех, что мешало сосредоточиться. После поражения — я перехватил контроль в ту минуту, когда тело дракона уже обретало материальность — он больше не показывался. Я не чувствовал его совсем, как если бы часть меня отрезало и швырнуло с Ньелуаня — самой высокой точки нашего мира, расположенной в Фияне и именуемой драконьей бездной.

Этой части во мне больше не было, а оставшееся во мне пламя иртхана напоминало отголоски взрывной волны. Запястье, оплетенное поднимающейся уже под манжет рубашки чешуей, больше не горело. Его украшали металлические наросты на коже, покрытые льдом. Мировое сообщество, несомненно, порадовал бы факт, что в ответ на обращение к дракону я не чувствую ничего, но об этом я им сообщать не собирался.

Судя по молчанию Сообщества и Халлорана, они заняли выжидательную позицию, но как скоро их ожидание закончится, меня совершенно не беспокоило. К вопросу выхода из Мирового сообщества я подошел не за один день, и отступать не собирался. Им же в любом случае придется принять решение, поскольку пока я официально вхожу в состав Совета, с новыми законопроектами и прочей бюрократией у них возникают существенные сложности.

— Ферн Ландерстерг, к вам ферна Ригхарн без предварительной договоренности.

В том, что Солливер объявится, не было ни малейших сомнений. Разве что продержалась она чуть дольше, чем я себе представлял.

— Пусть войдет, Одер.

Солливер не вошла. Она влетела, если можно так выразиться — все же с эмоциями она справлялась куда лучше, чем Лаура. Тем не менее этот первый порыв, когда в ее движениях проявилась хищная резкость, я отметил сразу.

Она прошла, остановилась напротив меня, сложила руки на груди.

— Что это значит, Торн?

— Что именно? — уточнил я.

Вопрос не был риторическим, потому что съемки в Зингсприде и отказы по контрактам, которые должны были ей прийти, все-таки не были одним целым.

— Начнем с контрактов, — она шагнула ближе.

— Первая ферна не будет заниматься модельным бизнесом.

Солливер приоткрыла рот. Потом его закрыла. Потом выдохнула: 

— Я не сказала тебе да, Торн.

— Ошибаешься, — я посмотрел ей в глаза. — Ты сказала «да», когда приняла харргалахт.

— Ты…

— Сядь, — я взглядом указал ей на стул. Взглядом и интонациями — говоря о том, что этот разговор продолжится исключительно на моих условиях. Или закончится прямо сейчас.

Солливер плотно сжала губы, но все-таки села. Хотя глаза метали молнии, а крылья носа дрожали, выдавая звериную ярость. Эта эмоция мне в ней тоже нравилась. С хищниками проще говорить, мы с ними похожи.

— Наш союз — уже состоявшийся факт, — произнес, по-прежнему не отпуская ее взгляда. — Мне казалось, ты это понимаешь. Или я ошибался?

Солливер слегка сжала пальцы на подлокотниках, но тут же расслабилась.

— Предпочитаешь ставить женщин перед фактом?

— Предпочитаю женщин, которые просчитывают факты задолго до того, как их перед ними поставят. 

Она снова раздула ноздри, но промолчала. Ее умение держать паузы и удары тоже говорило в ее пользу.

— И мы вернулись к тому, от чего ушли. Заниматься модельным бизнесом ты больше не сможешь, зато сможешь уделять больше времени себе, отдыху и благотворительности. Помимо прочего, сейчас у тебя будет очень насыщенная жизнь. Например, завтра мы с тобой идем на премьеру в Ригн Свихт.

— Все-таки любишь ставить перед фактом, — Солливер усмехнулась.

— Это существенно экономит время. Будет лучше, если рядом со мной ты появишься уже с кольцом на пальце.

— А как же семейные ценности, Торн? — Она наклонила голову, голос ее сочился сарказмом. — Не боишься, что избиратели скажут, что ты меняешь невест, как перчатки?

Взгляд ее уперся в мою руку, и под вуалью предыдущих слов промелькнула предсказуемая провокация. Хорошо, что сейчас, потому что если бы Солливер с ней затянула, я бы, с наибольшей вероятностью, разочаровался.

— Если бы я боялся того, что и кто обо мне скажет, мне бы стоило подать в отставку прямо сейчас.

Ответить Солливер не успела: пиликнул коммуникатор.

— Ферн Ландерстерг, ферн Стенгерберг говорит — что-то срочное. Он отправил информацию вам на почту и ждет комментариев.

Я перевел взгляд на погасший монитор, коснулся его пальцами.

— Благодарю, Одер.

Информация от Стенгерберга оказалась фотографиями.

Фотографиями Лауры Хэдфенгер.

Взглянув на которые я почувствовал, как внутри рождается дикая, ледяная ярость.

Потому что помимо Лауры на них был Арден. Они вместе выходили из кафе, из какой-то забегаловки в Рагране, в дешевом, забытом всеми драконами районе места, где она решила снять себе квартиру. Я захлопнул ноутбук и перевел взгляд на Солливер.

— У тебя есть какие-то вопросы ко мне?

Она покачала головой:

— Всего один, Торн. Как ты предполагаешь нашу совместную жизнь, если общаешься исключительно приказами?

На этот раз дожидаться ответа она не стала, поднялась и вышла. Правильно сделала, потому что обсуждать ее личные заморочки я сейчас точно не был намерен. Ее дело — улыбаться на камеру, и она приняла правила игры. В отличие от Лауры Хэдфенгер ее даже учить улыбаться на камеру не надо.

Я несколько раз сжал и разжал пальцы, перчатке все равно не грозило вспыхнуть, но чешуя хрустнула с такой силой, как будто ломались кости. Я почти смирился с тем, что рядом с ней трется Эстфардхар, но появление рядом Ардена снова подняло внутри волну, сравнимую по силе с Ледяной.

Арден.

Наблов Арден.

Я коснулся коммуникатора, и Стенгерберг ответил сразу же.

— Почему вы его вообще выпустили?

— Торн, у него нет запрета на выезд. Ты лично подписал ему белый паспорт.

Белый паспорт выдается дипломатам, мергхандарам на особом задании или же специальным агентам. Ардена я освободил от запрета на выезд (учитывая специфику его работы), потому что знал его много лет. Потому что даже Эллегрин не позволил встать между нами.

— Хорошо, — коротко ответил я. — Давно он вернулся?

— Сразу же. Они с ней просто разово встретились в кафе.

— Хорошо. Жди инструкций.

Я отключился, поднялся и подошел к окну.

Мне нужно было время, чтобы переварить эту ярость и осмыслить встречу, которая казалась немыслимой. Зачем Ардену встречаться с Лаурой Хэдфенгер? Если она не беременна. А если она беременна, и он промолчал?

Я вернулся к столу и вдавил палец в коммуникатор.

— Одер, соедини меня с Арденом. Срочно. — Я перевел взгляд на прикрытые завесой тонировки высотки за окнами. — Где бы он ни был.

— Хорошо, ферн Ландерстерг.

Коммуникатор пиликнул за моей спиной спустя пять минут. Я приблизился к столу и снова коснулся панели.

— Что такого произошло, Торн, что ты общаешься со мной через секретаря?

— Это ты мне расскажи, Арден, что такого произошло, что ты за моей спиной встречаешься с Лаурой Хэдфенгер.

Из трубки донесся смешок.

— За твоей спиной, учитывая, что на ней у тебя глаза Стенгерберга, сделать что-либо невозможно. Я встречался с Лаурой, чтобы сказать, что в случае ее беременности ей грозит опасность, и ей нужно срочно принять меры, чтобы уберечь и себя, и ребенка.

— Она беременна?

— Я не знаю.

Я опустился в кресло.

— Она подпустила тебя к себе, Арден.

— Да, это действительно чудо.

— И ты не взял у нее кровь?

По ту сторону связи воцарилась короткая пауза. Которая, впрочем, ожидаемо прервалась:

— Торн, о чем ты вообще говоришь?

— Я говорю о том, что ты мог привезти мне анализы. 

— Ты это сейчас серьезно? Как ты себе это вообще представляешь? Она говорила со мной исключительно потому, что я пригласил ее в кафе. Эта женщина представляет тебя кем-то вроде глубоководного дракона, и если честно, временами я с ней согласен.

— Мне совершенно все равно, кем она меня представляет. Мне важно знать, носит она моего первенца или нет. Ты можешь это сделать, и ты можешь сделать это так, что мы не окажемся в состоянии холодной войны с Раграном. Лаура Хэдфенгер при всех ее странностях чрезвычайно доверчива, и, если ты проведешь с ней определенную работу, она согласится сдать тебе анализы добровольно.

Очередной паузы мне хватило, чтобы просмотреть экономические показатели. Вскользь, конечно, но тем не менее.

— Торн, если она беременна, ей действительно нужна помощь. Ей действительно нужен ты. Почему бы тебе не поговорить с ней нормально?

— Напомни, у тебя дополнительный диплом психолога? — поинтересовался я. — Оставь свои умозаключения при себе и выполняй приказ, Арден. Рядом с ней трется Эстфардхар, это может создать определенного рода сложности, но если она беременна от меня, сложности будут уже у него. Даю тебе отпуск на месяц, Стенгерберг и Мирденхард из внешней разведки сделают все, чтобы тебе было легче работать. За это время у меня на столе должен лежать отчет с результатом исследований ее крови.

— Нет.

Ответ, в сущности, был предсказуем. Потому, что я хорошо знал Ардена.

— Я повторю второй раз исключительно потому, что мы друзья. Мне нужны ее анализы, и их сделаешь ты.

— Эта женщина заслуживает лучшего, Торн. И она совершенно точно не заслуживает того, чтобы все подряд ее предавали. Исключительно потому, что мы друзья, я сейчас с тобой все еще говорю, и мой ответ останется неизменным. Нет.

Я постучал пальцами по столу. Залитый солнцем Хайрмарг казался чужим, как если бы я только что случайно здесь оказался, а не провел в нем всю жизнь.

— Нет, — повторил я. — В таком случае, Арден, ты пойдешь под трибунал.

— Трибунал? — хмыкнул друг. Или бывший друг. Пока что я смутно понимал, кто он для меня, потому что все, что было привычным, осыпалось как под ударом лавины. — В мирное время?

— Что ты знаешь о мире? — поинтересовался я. — Или о том, что сейчас происходит в мире?

— Так расскажи мне, Торн. Поговори со мной нормально, а не приказами.

«Как ты предполагаешь нашу совместную жизнь, если общаешься исключительно приказами?»

«Поговори со мной. Пожалуйста».

Это тихое, совершенно без претензий, прозвучавшее в тот вечер, когда я забирал ее из дома отца после случившегося в ресторане взрывает мир ледяным пламенем. Потому что я-настоящий и я-сидящий в тот момент рядом с ней — мы стоим на противоположных полюсах, но сейчас я снова становлюсь им. До боли сжимаются пальцы от невозможности ее обнять, и что-то похожее раздирает грудь изнутри. Я знаю, что если сейчас позволю это себе, она утонет в моих объятиях, и мир больше никогда не будет для меня прежним.

Она, одна ее просьба, способна была изменить все.

Это я допустил, чтобы это случилось — с ней. Это я приказал мергхандарам стоять за дверями. Не приближаться, чтобы не портить ей праздник.

Потому что попросила она.

Так же, как просила меня снять щиты. И в тот момент, когда я соглашался, я просто представлял себе ее улыбку. Ее счастье. Ее последнюю встречу с однокурсниками в неформальной обстановке, потому что мы оба прекрасно понимали: после официального обручения подобное будет уже невозможно.

Я вспоминаю, и грудь сдавливает, как от нехватки воздуха. Я помню, насколько я был близок к тому, чтобы притянуть к себе эту девочку, чтобы держать ее у самого сердца. И не менее близок к тому, чтобы просто свернуть тому парню шею — без объяснений и разбирательств, просто потому что могу. Потому что он заставил ее через все это пройти. Потому что он ее касался.

Но я смотрю на нее — и даже ярость рассеивается, тает под этим солнечным взглядом. Поразительно, насколько теплыми могут быть глаза. Я никогда не видел таких, и никогда больше не увижу, потому что это меня разрушит. Она меня разрушает — все, к чему я шел столько лет, и делает меня слабым. Именно ее я не смогу защитить, если все продолжится в том же ключе.

Она говорит. Что-то пытается объяснять, но мне не нужны эти объяснения.

Я знаю, что она не виновата, но мне сейчас важно совершенно другое. Мне важно удержать себя на той грани, к которой мы оба подошли. Поэтому когда она замолкает, когда ее последний вопрос — что ты чувствуешь — повисает в воздухе, я говорю:

— Ничего.

Меня понемногу отпускает. Привычный контроль растекается силой по телу, пальцы больше не сводит от желания ее обнимать, пропуская между них длинные светлые пряди. Я вполне способен объяснить, в чем дело, и я говорю то, что должен. Впрочем, когда я это говорю, мне уже не хочется сжимать горло того парня, чувствуя, как хрустят позвонки. Я это констатирую, как факт — и отпускаю.

Сильные чувства не для меня.

Мне они категорически противопоказаны. Когда в тебе живет такая сила, когда ты стоишь у власти, ошибку можно допустить только один раз. Ошибку, которая не повлекла за собой критические последствия, и я ее допустил. Сегодня. Когда позволил ей пойти на этот обед, выпускной, не суть важно.

Сейчас мое сердце бьется ровно, я знаю, что все выясню и во всем разберусь.

Я все решу.

Это главное.

Остальное — подождет.

Реальность оживает голосом Ардена в тот самый момент, когда я в нее возвращаюсь.

— Торн? Торн, все в порядке?

— Все, — коротко отвечаю я.

— Ты замолчал.

— У тебя есть сутки, чтобы принять решение.

Я отключаюсь, не позволив ему ответить. Случай с Арденом — как раз тот самый, в который я слишком глубоко погрузился. Что касается мирного времени, сейчас мы как никогда близко к состоянию холодной войны. Халлоран просто так не оставит то, что начал я, а я не откажусь от того, что считаю важным. Негласное соперничество Аронгары и Ферверна началось задолго до нас, но если в прошлом правящим удавалось изящно обходить острые углы, сейчас это уже не вариант. В Мировом сообществе все равны — в теории — но в любом обществе существует негласный лидер.

Это практика.

Или реальность, в которой все заглядывают в рот Халлорану, потому что гуманитарная помощь и всякие миротворческие течения — это его прерогатива. Я сторонник того, что каждый должен справляться сам, будь то человек или государство. Если постоянно тыкать в нос косточкой, любой виар сложит лапки и будет жиреть, потому что ему не нужна охота. То же самое происходит со странами: буквально.

Гораздо проще диктовать условия тем, кто виляет перед тобой хвостиком за еду.

— Ферн Ландерстерг, — коммуникатор оживает голосом Одер, — через полчаса у вас встреча с Неддгером по внешней экономике. Вы просили напомнить. Документы уже у вас на почте.

— Да, благодарю.

Я открываю файлы, которые мне прислал Неддгер, и внимательно их изучаю. Очень внимательно. Потому что если я прав, с внешней экономикой скоро все будет сложно.

Или, говоря проще, ее не станет.

Глава 8

Ригн Свихт — фервернский аналог Грандвэй. Как это ни парадоксально, но так его называют даже фервернцы, потому что родиной шоу-бизнеса все равно принято считать Аронгару. Или Огненные земли, если заглядывать далеко в прошлое, плясать и петь гораздо веселее там, где тепло. Там, где суровый климат вынуждает исключительно охотиться и строить утепленные дома, не до развлечений.

Все это осталось в прошлом, в далеком прошлом, но переливающийся огнями ледяной кристалл театра, в действительности напоминающий кусок льда, раскаляющийся изнутри, всего лишь второй в мировом рейтинге.

Солливер роскошна в длинном вечернем платье, мех на ее плечах подчеркивает плавные контуры женской фигуры. Лиф слегка присобран, и под струящейся тканью снова нет белья. Это платье, честно говоря, белья и не предполагает, главное его украшение — переливающаяся ткань, напоминающая жидкий металл.

Я заметил, что она тоже любит холодные цвета, и в этом мы с ней удивительно совпадаем.

Из флайса на ВИП-парковке я выхожу первым, и сразу же начинаются вспышки. Журналисты, которых сюда допустили, проверены с головы до пят, да если говорить честно, все проверены с головы до пят. Все здание Ригн Свихт от первого и до последнего квадратного метра проверено моей службой безопасности, поэтому безопасно здесь настолько, насколько вообще возможно.

Я подаю Солливер руку, и она ее принимает.

Теперь под вспышками мы идем вместе. Над этой парковкой растянут купол, поэтому температура здесь такая же, как внутри, тем не менее в ВИП-холле у меня забирают пальто, а у Солливер — ее меха.

— Роскошно выглядишь, — говорю я.

— Благодарю.

Она окидывает меня взглядом. Этой женщине не нужно даже ничего говорить: Солливер Ригхарн знает, как смотреть на мужчину так, чтобы слова были лишними. На ее пальце красуется кольцо — к счастью, с ней все оказалось гораздо проще, чем с Лаурой Хэдфенгер. Настанет тот день, когда это имя окончательно сотрется из памяти и станет чем-то незначительным, как первый всплеск пламени, который случился у меня в колыбели.

Я этого не помнил, лишь по рассказам отца мог восстановить картину разрушений: няне повезло, что она успела выскочить за дверь, а следом в детскую ворвались мергхандары. Комната была полностью покрыта льдом, а в центре полыхающей ледяным огнем кроватки надрывался от крика я. Полностью покрытый защитившей меня чешуей.

Это произошло в тот момент, когда врачи решили, что я совершенно стабилен и пламя, которое заставляло мою мать носить ослабляющие пластинки, отступило до лучших времен. С меня сняли все датчики, а спустя несколько дней произошел выброс.

Именно поэтому я был склонен думать, что Лаура Хэдфенгер не лжет. Несмотря на то, что в нашем первенце была только моя сила, вряд ли она могла бы быть беременной от меня без последствий даже на ранних сроках. Особенно учитывая, что она — самая обычная женщина.

— Какая красота! — произносит Солливер, и в голосе ее действительно искреннее восхищение.

Она опускается в роскошное, обитое золотым бархатом кресло, которое я чуть отодвигаю для нее, разглядывает высокие прозрачные потолки. Освещение здесь построено таким образом, что наверху над нами по ощущениям раскинулось звездное небо, усыпанное искрами звезд. Разогревают Ригн Свихт только они, и, пожалуй, обивка кресел в ВИП-ложах. В остальном это царство льда, даже сцена напоминает каток.

Я едва успеваю об этом подумать, когда слышу голос Стенгерберга, как сейчас: «Лаура Хэдфенгер пострадала во время тренировки».

О том, что случилось со мной в детстве, никто не узнал, кроме моей семьи и посвященных. И точно так же никто не узнает, что я почувствовал в ту минуту.

— Ты здесь впервые? — интересуюсь я, опускаясь в свое кресло.

— В ложе правящего? — она смеется. — Разумеется.

Солливер из тех, кто привык к красивой жизни, а рядом со мной у нее будет все. Рад, что нас это взаимно устраивает, и еще больше рад, что она не напоминает о своей карьере — хотя казалось бы, она должна. Мне интересно ее разгадывать, потому что в ней есть определенная логика. В Лауре Хэдфенгер логики не было. А если быть точным, в ней была антилогика.

— Значит, сегодня у нас Тавархарт. — Она открывает программку на выдвижном планшете, смахивает голограмму с исполнителями — и тут же закрывает. — История семьи изгоя.

— Не любишь спойлеры?

— Странно было бы искать спойлеры в исторических событиях, — Солливер снова улыбается.

Одна из знаковых историй иртханов из Времен Погасших костров. Это очень странная эпоха, с одной стороны — переломная, именно тогда иртханы захватывали власть на земле, а драконы только учились им подчиняться, или, если быть точным, привыкали к тому, что появились человекоподобные хищники, справиться с которыми им не под силу. Тогда все земли были залиты кровью, иртханов, драконов, людей, но власть иртханов уже стала безгранична. Не случись той эпохи, возможно, мы до сих пор жили бы под землей, а все старания шаманов Пустынных земель пошли бы прахом.

Любую эпоху, любое действие и любого правителя можно рассматривать с двух сторон. Тавархарт был сыном того, кто уничтожал драконов во имя собственной силы. В те времена, когда костры над полыхающей землей только-только начинали гаснуть, семью судили по звериным законам. Отца и мать казнили, старшего брата тоже. Мальчика было принято решение не убивать, а отправить в пустоши без еды и питья. Без оружия и снаряжения.

Он выжил.

Мало того, что выжил, так еще и основал поселение на берегу океана, на месте которого сейчас находится Хайрмарг.

— Ты так хорошо знаешь историю иртханов?

— Я предпочитаю знать историю от и до. Без нее сложно понять настоящее.

Слышно рычание дракона. Пока еще тихое — знак того, что скоро начнется представление. Оно проносится по залу, эхом отражаясь от стен и затихая окончательно.

— У тебя высший балл по проходным экзаменам в школе, — говорю я. — Как так получилось, что ты отказалась от предложений ХГУ и НШМБ?

— В Ниргстенграффскую школу международного бизнеса я не пошла, потому что отец считал это слишком простеньким для меня. А в ХГУ уже почти отдала документы. — Солливер постукивает пальцами по подлокотникам. — Ну а потом случилось непредвиденное, Торн.

Она бросает короткий взгляд на меня, а после снова рассматривает сцену, ее руки расслаблены, нитка браслета обхватывает изящное запястье и стекает на подлокотник. Я не слышу в ее голосе напряжения, скорее, чувствую его на уровне звериных инстинктов, и оно возрастает с невиданной силой в тот момент, когда Солливер произносит:

— Я влюбилась.

Второе рычание почти полностью поглотило ее слова. Но я их хорошо расслышал — на слух иртханы никогда не жаловались, а я и подавно.

«В него».

Про него я знал все, он учился в ХГУ. На втором или на третьем курсе, такой же никчемный, как тот, кто согласился на сделку с Эллегрин. У них с Солливер завязался роман, он увлекался свингерством. В ту зиму, когда она должна была поступать, это все и случилось. Продолжалось недолго, около двух месяцев, пока об этом не узнал ее отец. Солливер отправили в Аронгару, где она училась в Зингсприде, на юридическом. Параллельно делая карьеру модели, но с этим ее отец уже ничего не смог поделать. В Аронгаре у него связей не было.

— Спорим, ты сейчас перечитывал мое досье? 

От взгляда в упор ненадолго стало не по себе.

Не потому, что она смотрела мне прямо в глаза, как могла бы смотреть драконица, а потому, что она тоже меня читала. В собственном ритме, но гораздо легче, чем мне бы того хотелось.

— Что с того?

— Досье иногда лгут, Торн, — она усмехнулась.

А потом отвернулась, как раз в тот момент, когда рычание дракона возвестило о начале представления.

Постановка развивалась с художественными допущениями, но в целом сюжет был достаточно близок к историческим событиям. Драматизма добавляли с помощью таких трюков, как, например, крик Тавархарта на казни семьи:

— Я выживу лишь для того, чтобы уничтожить вас всех!

Сейчас, спустя столько лет было сложно просчитать, могло ли такое быть в реальности, а летописи об этом умалчивали. Я был склонен считать, что нет. Тем не менее он не просто выжил в ледяных пустошах, где не под силу выжить даже взрослому (как считалось), он построил свою империю, которая существовала еще несколько столетий после его смерти. И он действительно залил кровью тех, кто был причастен к казни его семьи, их земли.

За ним шли, его уважали соратники и боялись враги.

Он расправлялся с предателями, не глядя на имена и ранги, даже если они входили в его самое близкое окружение. Одним из знаковых событий в его истории считалась казнь родителей его первой жены, которые были замешаны в заговоре Трех Земель. Когда она отказалась на это смотреть, он сказал, что отправит ее к ним.

— Ужасный человек, — произнесла Солливер, когда снова вспыхнули светильники, и объявили антракт.

Зал шумел, растекаясь по многочисленным лестницам и холлам Ригн Свихт.

— Он не человек.

— Он иртхан, знаю, — она повернулась ко мне, — но это совершенно его не оправдывает.

— Ему не нужны оправдания.

Она пожала плечами.

— Мне казалось, мы обсуждаем то, что происходит на сцене.

— Так и есть. Оправдания ищут те, кто считают себя неправыми.

Солливер подперла пальцами подбородок:

— По большому счету, ему совершенно без разницы, прав он или нет.

— Ты так считаешь?

— Я в этом уверена, — она кивнула. — Помнишь слова его жены: он дал мне пощечину, когда я просила не убивать их. Я просила не за своих родных, а за свой народ.

— Это очень вольная вариация ее слов.

— Разве?

— В оригинале они звучали так: я просила не убивать их, и он ударил меня по лицу. «Они не заслужили прощения», — сказал он, и не изменился в лице, когда я произнесла: «Я прошу не за отца и за мать. За народ, который живет на их землях».

Солливер подняла руки:

— Сдаюсь.

— Совершенно на тебя не похоже, — хмыкнул я.

— Возможно, я просто читала вольный пересказ.

— Иногда вольный пересказ ключевым образом искажает смысл того, что случилось.

— Но ни коим образом не отменяет сути поступка. Он заставил ее смотреть на казнь матери и отца, хотя сам пережил подобное.

— Если бы она не пошла смотреть, это значило бы, что она на их стороне.

— Совершенно точно нет.

— Да.

Солливер приподняла брови:

— Тебе знаком смысл слова «дискуссия», Торн Ландерстерг?

— Он заключается в обмене экспертными мнениями.

— Он заключается в самой дискуссии, — она указала на сцену. — При том, что я все равно останусь при своем мнении, а ты при своем. Странно, что об этом тебе говорю я.