По ту сторону льда Эльденберт Марина
— Остальные боятся.
Уголки ее губ дрогнули.
— Ты так и не рассказала, в чем именно солгало досье.
Солливер отвернулась, улыбаться тоже перестала.
— Он был влюблен в свою однокурсницу, которая встречалась с другим. Однокурсница была не промах, и хотела присвоить себе сразу двух парней, но поскольку второй ее парень, в которого была влюблена уже она, был против такого расклада, она придумала всю эту многоходовку со свингерством. Надеялась, что со временем сможет уболтать своего парня на то, что я там лишняя, мой парень надеялся, что однажды она поймет, что он лучше — в том числе и в постели, а я надеялась, что он влюбится в меня и забудет ее. Этот круговорот идиотов в природе продолжался бы еще долго, если бы я однажды случайно не услышала их разговор. Я послала их всех, а отцу сказала, что буду поступать в Аронгаре. Когда он попытался мне запретить, я рассказала ему правду. После этого он уже больше не возражал.
Она снова повернулась ко мне.
— Досье не раскрывают полноты картины, Торн. Даже если там представлена правда, она сомнительна для полноценных выводов о том, с кем ты имеешь дело. Когда в следующий раз захочешь что-нибудь обо мне узнать, лучше спроси меня прямо. Договорились?
— Договорились, — отвечаю я.
А сам думаю про того парня, который лапал Лауру Хэдфенгер. Я не отказал себе в удовольствии его допросить лично, и очень хорошо помню его взгляд, когда я вошел в кабинет. Странно, что его не хватил удар прямо там, за столом. Краска мгновенно стекла с лица, превращая его в подобие восковой маски, а я думал только про его руки на ее теле. Целых две секунды. Два шага.
Пока не опустился в кресло напротив.
Теперь его ждет суд — так же, как Эллегрин. В скором времени эта тема будет закрыта окончательно.
— Расскажи мне, — это я говорю через силу, выталкивая себя в настоящее, потому что настоящее — это то, что действительно важно. — О том, что произошло на самом деле.
— Ты правда хочешь это знать? — Она закидывает ногу на ногу.
— Я не спрашиваю о том, чего знать не хочу.
— Свингеры — это особая территория. — Солливер растянула губы в улыбке, но в этой улыбке не было ни искренности, ни жизни. — Когда он говорил, что увлекается этим, когда говорил, что хочет проводить время только с одной парой, я ни набла об этом не знала. Никто в той тусовке не проводит время только с одной парой. Но он обещал. И даже выполнял обещания. Мы уходили с вечеринок с разными парами, садились во флайс, летели… да кто его знает, до ближайшей парковки. Он платил им за молчание, за то, чтобы они никому не говорили, что ничего не было. Хорошо платил — и все ради нее. Мне говорил, что так будет не всегда, что рано или поздно все изменится. Мозги у меня были явно не на месте, когда я все это слушала, но, когда ты влюблена, мозги здесь ни при чем.
Она сделала паузу, чтобы посмотреть на сцену, хотя там ровным счетом ничего не происходило даже в самый разгар представления. Гораздо большее происходило здесь, в этой ложе.
— За несколько дней до того, как я узнала — точнее, до того, как услышала их разговор, мы точно так же ушли с вечеринки с одной парой. Они должны были высадить нас у Южного молла, но они не высадили. Как я потом узнала, он заранее договорился, что нас не высадят. Потому что пара отказалась от денег. Потому что им понравилась я, и они поставили ему условие — или секс, или нас попрут из клуба. По дороге, еще до парковки, он предложил мне содовой. Я взяла бутылку из его рук. В общем, это была зажигательная ночка, Торн. Если бы у них остались какие-то фото или видеоматериалы, твоим оппонентам они бы очень понравились.
Она продолжала улыбаться, и с каждой минутой это выглядело все более неестественно.
— Почему ты не заявила в полицию?
— О том, что добровольно ушла со свингерской вечеринки со своим парнем и другой парой, а потом всю ночь занималась с ними зажигательным сексом? — Солливер усмехнулась, и это все же стерло с ее лица эту улыбку. — Потрясающий состав преступления.
— В твоей крови наверняка был наркотик.
— И это определенно добавило бы плюсов в мое личное дело, — хмыкнула она. — Я была растеряна. Тогда. Утром я вообще смутно понимала, что произошло, особенно учитывая, что он сказал, что я сама как с цепи сорвалась. Я спросила у него: «Ты что-то мне подмешал?» — и он ответил: «Солли, разумеется, нет». Разумеется, я ему не поверила, потому что я и раньше пила в этом клубе коктейли, но никогда ничего подобного не было. Я была в шоке. Я была в ужасе. Хотя ничего страшного, по сути, в ту ночь не случилось — я просто не хотела верить в то, что он мог так со мной поступить. И вот когда я почти придумала ему оправдание — он сделал это, чтобы помочь мне расслабиться и попробовать что-то новое, я услышала их разговор в ВИП-ложе. Все как в дешевом кино, я просто пришла пораньше и немного задержалась у дверей. Так и закончилась эта история. Что было дальше, ты уже знаешь.
Тишину, звенящую в ложе после ее слов, нарушило тихое рычание дракона, и шум толпы: все возвращались на свои места.
— Я так и не спросил, хочешь ли ты прогуляться.
— Сейчас об этом уже поздно спрашивать, не находишь? — теперь она смотрела прямо на сцену. — И поскольку твоя служба безопасности все равно проверит мои слова, давай закроем эту тему между нами здесь и сейчас.
Она убрала руку с подлокотника, как границу провела, и выпрямилась. Сейчас мне снова захотелось крови — и впервые за долгое время не тех, кто посягал на Лауру Хэдфенгер.
В том, что служба безопасности проверит ее слова, Солливер не ошибалась. Ее отец заметал следы своеобразно: попросту откупался от тех, кто мог заговорить, но в то время им было достаточно сумм, которые они с него стрясли. Сейчас все сложнее, и осложняется это именно тем, что в свое время он именно откупался. Но неразрешимых проблем не существует.
Вторая часть представления и вовсе ушла в художественный вымысел. После смерти первой жены Тавархарта и до самого финала его правления мы лицезрели историю о том, как он строит отношения со второй женой, которая, по сути, и стала причиной его смерти. В истории эти события были без лишней романтической подоплеки: он просто взял в жены девушку сильной крови, которая могла подарить ему наследника (первая жена умерла во время родов, не справившись с пламенем первенца, и ребенок тоже погиб).
Наследника она ему подарила, но, помимо прочего, совершенно на нем помешалась — и это тоже исторический факт. Поскольку Тавархарт был далек от моногамии, и у него был гарем более чем из ста наложниц, на почве ревности его жена окончательно тронулась умом. В итоге она подсыпала ему снотворное, и, когда они после секса заснули вместе, утром уже проснулись парой.
Тавархарт рвал и метал, выслать ее он по понятной причине теперь не мог, поэтому просто отправил ее на другую половину замка, чтобы никогда больше не видеть. Там она благополучно покончила с собой, что послужило причиной его ослабления, и в виду этого очередное покушение стало удачным.
Помимо политической составляющей, постановщики пренебрегли еще и этим историческим фактом, и парность на сцене стала большой любовью, а ссора вышла из-за наложницы, которая якобы оказалась беременной. Все это было настолько тоскливо, что я чаще смотрел на Солливер, чем на сцену.
Сказать, увлечена ли она происходящим, было сложно: она по-прежнему сидела с прямой спиной и, кажется, не расслаблялась ни на мгновение. Тем не менее взгляд ее был устремлен только на сцену, поэтому временами следом за ним я тоже скатывался в происходящее. В происходящем хороши были только спецэффекты — их создателям стоило аплодировать. Поэтому я аплодировал, когда представление закончилось, а когда в зале начали разгораться светильники, поднялся и шагнул к Солливер.
— Пойдем.
Больше до самого флайса мы не разговаривали, и временами мне казалось, что сейчас она просто отдернет руку. Возможно, именно поэтому я переплел наши пальцы — а может быть, по причине, о которой не хотел даже думать. В мои планы не входило сближение с Солливер Ригхарн, но подобные разговоры так или иначе сближают.
Поэтому я тоже молчал.
И почти обрадовался, когда во флайсе она произнесла:
— Просто отвези меня домой, Торн.
Просто отвезти ее домой было проще всего, и я сделал именно это. Помог ей выйти из машины и наблюдал, как мергхандары провожают ее. В тот момент, когда я позвонил Стенгербергу и попросил проверить ее слова, двери за ней закрылись. А в ту минуту, когда я отдал приказ выделить для нее сопровождение, все окончательно перестало быть просто.
Глава 9
Новый день всегда перечеркивает старый. Для меня так было всегда, именно для меня, не для моей страны. Но сегодня какой-то странный новый день, в череду всех тех, которые начались после встречи с Лаурой Хэдфенгер. Я привык переключаться настолько, что решение задач (и встречи с людьми или иртханами) превратились для меня в бесконечную цепочку событий. Одна задача за один раз, максимально эффективно — полное переключение на другую. Никаких мыслей о предыдущей, и так до бесконечности.
О Лауре Хэдфенгер я думал постоянно.
Что самое интересное, даже сейчас я продолжаю о ней думать, она не выходит из моих мыслей, как заевший аккорд, который я снова и снова пытаюсь взять.
В довершение ко всему, теперь в моих мыслях еще и Солливер.
Она была идеальна до того, как начала говорить о прошлом — и хотя я сам об этом ее просил, это не отменяет того, что она была идеальна. Еще вчера.
Я не собирался сближаться с ней, и, как мне казалось, она тоже. Впрочем, я смутно представляю, что для Солливер Ригхарн значит слово «сближаться», равно как не представляю, что оно значит для меня. Чуть больше, чем просто первая ферна, чуть больше чем просто супруг?
Зачем оно мне?
И все же я не перестаю о ней думать.
До того момента, как вижу отчет по Эстфардхару. Он беспокоит меня куда больше, чем Лодингер, и мне хотелось бы верить, что не из-за того, что я сейчас вижу. А вижу я совершенно счастливую Лауру Хэдфенгер, которая ведет на поводке Гринни. Ее нехитрый багаж, который Эстфардхар сам выгружает возле своего дома. В этот момент мне хочется убивать.
Потому что я знаю это выражение ее лица — она счастлива. Она не умеет скрывать чувства… по крайней мере, не умеет скрывать счастье. То, что я упустил, пока был занят расследованием по делу Эллегрин и разгребанием последствий случившегося в ресторане — не в счет. В тот вечер я списал ее чувства на волнение перед выходом.
На ту ночь у меня были большие планы.
Которые до сих пор осколками жгут ладонь.
Мне нужно сосредоточиться на Эстфардхаре, хотя какая разница — сейчас все его внимание посвящено ей. Изначально я зацепился за его знакомство с военным, но во всем остальном он чист. Он идеально чист, после переезда устроился в городскую больницу, никаких посторонних встреч. Разумеется, я не настолько наивен, чтобы предполагать, что если ему нужно с кем-то связаться, обязательно делать это лично, но наблов Эстфардхар не дает ни единого. Повода. Что-то сделать.
Кроме того, что сейчас держит ее за руку.
Уже за одно это я готов его убить.
Крышку ноутбука спасает только литье, это «Верт», а «Верт» знает, что делает.
К счастью для всех, у меня звонит телефон. К счастью для всех, это Арден, и он набрал меня первым.
— Я у тебя в приемной, а твоя Одер меня не пускает.
«Моя Одер» никогда никого не пустит, если я сказал: «Не беспокоить».
— Одер, — вдавливаю палец в коммуникатор, — пропусти.
Арден выглядит так, словно не спал пару дней. В моих мыслях это звучит особенно забавно. Я забываю о том, когда вообще спал — мой мозг напоминает искусственный интеллект, генерирующий новые нейронные связи беспрестанно.
— Я хотел переговорить с тобой лично, — он без приглашения опускается в кресло.
— Хотел — говори.
Арден смотрит на меня в упор.
— Да, ты действительно сильно изменился.
— Действительно, — я киваю. — Полагаю, ты за инструкциями?
Он качает головой.
— Торн, я не должен был туда ездить.
— Это правда.
— И за это я прошу прощения. За то, что не предупредил тебя. Но этой девочке нужна помощь, а не психологический прессинг. И уж тем более…
— Предоставь мне, — я выделил последнее слово, — решать, что нужно делать матери моего ребенка. Или женщине, которая больше не имеет ко мне никакого отношения.
— Ты ведь не считаешь, что она беременна. — Арден покачал головой. — Совершенно точно не считаешь. Иначе бы мы сейчас не говорили с тобой, по крайней мере, не об этом.
— Я уже спрашивал, как считаешь ты. Ничего вразумительного от тебя не добился.
— Потому что я не знаю. — Арден разводит руками. — Я был рядом с ней два раза, и оба раза чувствовал пустоту. Она как чистый лист, Торн. Для гормонального фона — серьезной перестройки, еще рано, но…
— Вот поэтому ты поедешь туда и сделаешь то, о чем я тебя прошу.
— Я поеду туда потому, что ты хочешь меня наказать. — Арден подается вперед. — Потому что я поехал туда, не спросив твоего разрешения. Позвони ей, поговори с ней нормально. И я сделаю для вас все, что в моих силах.
Ноутбук закрыт, но перед глазами все равно пальцы Эстфардхара на ее запястье. Улыбка Лауры, которую я помню так хорошо.
— Я попрошу Одер забронировать для тебя ВИП-переход на завтра. Что касается остального, сегодня вечером проведем небольшую встречу со Стенгербергом и Мирденхардом.
Арден качает головой. Я помню его мальчишкой, с которым мы вместе проходили полосу препятствий на полигоне. Помню, как он пытался перекинуть мне текст по философии, потому что я вместо подготовки всю ночь провел на тусовке в клубе.
— Нет, — говорит он. — По поводу этого мой ответ останется неизменным, Торн.
Этот мальчишка — в прошлом. В настоящем передо мной военный врач, который отказывается исполнять приказ. В первую очередь. Поэтому сейчас я снова касаюсь коммуникатора:
— Одер, пожалуйста, сообщи Стенгербергу об аресте Ардена Ристграффа.
Я отключаюсь раньше, чем тишина в приемной станет слишком говорящей. Впрочем, гораздо более говорящей кажется тишина, которая ледяной пустыней растянулась над моим столом. В эту долгую паузу я думаю о том, как забираю Лауру Хэдфенгер из Раграна, и как закрываю границы Ферверна.
О том, как она кричит подо мной, и о том, как мои рейтинги в глазах избирателей падают ниже уровня подземных пещер. Но это — именно то, что заставляет (или помогает?) вытолкнуть из себя совершенно нормальный выдох, проглотив рваный.
И жестко посмотреть Ардену в глаза.
Я думал, что знал о пустоте все, но я ошибался. Чем дальше — тем больше. После ареста Ардена не она заполняла меня, а я заполнял ее. Собой. Делами. Заседаниями. Тренировками на пределе сил.
Строительство бассейна уже шло, но с того дня я ни разу не появился в резиденции. О Верраже не спрашивал и не хотел знать. Потому что чувствовать тоску своего дракона (когда я в последний раз его чувствовал) было гораздо проще, чем этого маленького зверя. Я уже сто раз проклял тот день, когда согласился перевезти его в резиденцию — а главное, сто раз проклял тот день, когда взял Лауру Хэдфенгер с собой в Ниргстенграфф.
Все в ней шло вразрез с теми чувствами, которые я пытался заставить себя испытывать, меня бросало из крайности в крайность с такой силой, что впору было писать заявление об отставке.
Но я был бы не я, если бы так просто сдался.
От Доррентхайна пришло официальное уведомление о том, что процесс выхода Ферверна из Мирового сообщества одобрен, а это значило, что начинаются долгие несколько месяцев бюрократических проволочек. В течение которых у меня будет возможность отозвать свое решение.
Отзывать решение я не собирался.
Равно как не собирался подавать в отставку.
Не из-за нее. Не из-за этой маленькой лживой твари, игравшей все это время со мной.
«Ты мое прошлое, будущее и настоящее».
Ее прошлое, будущее и настоящее было перечеркнуто той ночью, а следом — переездом к Эстфардхару. Если с первым я еще мог бы справиться (возможно, спустя долгие годы), со вторым — нет. Арден не ошибся, когда сказал, что будь она на самом деле беременна, наш разговор был бы иным. Точнее, его бы попросту не было.
Сейчас Лаура Хэдфенгер жила с Эстфардхаром, и я наблюдал за их милой «семейной» идиллией. Она собралась за него замуж.
Замуж.
Если харргалахт можно было оправдать попыткой спрятаться от меня, то замужество — определенно, нет. Впервые во мне проснулись такие темные чувства, справиться с которыми было не под силу даже мне. Признаюсь честно, я больше не пытался.
— Ферн Ландерстрег, ферн Бермайер сейчас проводит заседание, — произнесла Одер. — Оно продлится еще около получаса, как только он освободится, его секретарь свяжется со мной.
— Благодарю.
Полчаса не срок, я и так ждал слишком долго.
На экране маячил открытый отчет от Стенгерберга, а точнее, два отчета. Один из них касался Эстфардхара — на снимках они с Лаурой выходили из Дворца регистрации. Этому отчету было уже несколько дней. Второй Стенгерберг отправил сегодня.
В пустошах близ Ниргстенграффа спустя столько времени были обнаружены обрывки плаща Лодингера и кровь. Все, что от него осталось — экспертиза подтвердила, что это именно его кровь. Оставалось только догадываться, каким образом он забрался так далеко — за семнадцатый круг, но психам везет. Они действуют на каких-то внутренних энергетических ресурсах, нормальному существу не подвластных.
Если вспомнить Гранхарсена — того, что промыл мозги возглавлявшему в те годы Ферверн иртхану — он добрался до глубоководных фервернских драконов, приближаться к которым — чистейшей воды самоубийство. Он не только приблизился, он вливал себе их кровь. При этом действовал с филигранной осторожностью во всем остальном, и именно поэтому продержался так долго.
Будучи одержимым идеей создать единую нейросеть драконов и подчинить их себе. По всему миру.
Когда после его смерти вскрыли его компьютер и его наработки, у фервернских ученых волосы встали дыбом. Потому что чисто теоретически это было реализуемо. Поскольку все драконы связаны между собой — это научно доказанный факт — объединить их через один мегамощный приемник, или попросту говоря, ретранслятор, суперхищника, было сверхзадачей. Тем не менее, задачей разрешимой, с ужасными для всего мира последствиями. Если сосредоточить власть над всеми драконами в руках кого бы то ни было, даже относительно адекватного, это неизменно приведет к жутким последствиям. Не говоря уже о том, к чему мог привести такой инструмент в руках Гранхарсена.
Я лично изучал его наработки, когда пришел к власти — и распорядился их уничтожить. Потому что гениальная схема управления драконами через нейросеть — прямой путь к уничтожению мира. Потому что схема Гранхарсена была рабочая.
Полчаса — действительно не срок, коммуникатор пискнул раньше, чем внутренние часы заставили меня вернуться к обозначенному времени.
— Ферн Ландерстерг, ферн Бермайер на связи, — коротко проинформировала Одер перед тем, как нас соединить.
— Ферн Ландерстерг, добрый вечер.
— Добрый день, — к делу я пришел без предисловий. — Существует прямая вероятность того, что в Мериуже скрывается женщина, решившая вывезти из Ферверна моего первенца и наследника.
— За нас, — произносит Солливер. И кажется, что ничего не было несколько дней назад, но оно было.
Ее слова действительно подтвердились, но она ни жестом, ни взглядом, ни мимолетным вопросом не проявляет интереса к тому, что тогда произошло в ложе. Блики играют в гранях ее украшений, и наш ужин снова видят все. По сути, уже без разницы, потому что завтра — наша официальная помолвка.
Никто не будет задавать вопросов, потому что официальная в данном случае ключевое. Никому не нужна красивая история любви Солливер Ригхарн и Торнгера Ландерстерга, все понимают, что это — чистейшей воды политика. И так будет всегда.
— За совместное будущее, — я поднимаю бокал.
Она улыбается и слегка касается губами краешка. Я замечаю, что она вообще не пьет. Это было видно и по прошлому нашему выходу, и сейчас. Бокал рядом с ней стоит, как украшение для живой ленты в соцсетях или для фото. Иногда для того же самого она берет его в руки, но в остальном — Солливер не пьет. И я понимаю, почему.
Если однажды отравилась водой из рук любимого человека, впоследствии всегда будешь сгорать от жажды.
Бермайер сообщил, что вынужден провести внутреннее расследование, после чего с радостью пригласит меня или моих специалистов для того, чтобы они могли взять анализы. На этом мне и стоило бы успокоиться, но спокойствия нет. Я могу отправить туда врача, заменившего Ардена на его посту, но я не хочу.
Я хочу присутствовать там лично.
Смотреть ей в глаза. Хочу смотреть ей в глаза, когда она поймет, что если мне понадобится, я найду её даже на краю света. И никакой Эстфардхар не встанет у меня на пути.
— Торн, — Солливер напоминает о себе, — давай убежим отсюда.
— Куда?
— Не знаю. В пустошь? Я всегда мечтала побывать в пустоши.
— Не боишься?
— Бояться? — Она приподнимает брови. — Что означает это слово?
Идея увезти ее в пустоши кажется заманчивой, и тем заманчивее она становится, когда я представляю унылый официальный вечер в окружении официантов и тянущихся в сторону нашего столика взглядов. Пока мы шли к нему, они впитывались, как дождевые капли в самом конце весны, и оседали, как снежные хлопья, в которые этот дождь переходит. Даже сейчас мы все еще под этими взглядами, и хотя мне совершенно на них наплевать, я подношу салфетку к губам и поднимаюсь.
— Как далеко ты готова зайти, Солливер? — подаю ей руку.
— А ты проверь.
Она поднимается, глаза ее вспыхивают азартом. Тем самым азартом, от которого все вокруг полыхает, как от удара пламени. Ее чувства — когда она их себе позволяет — сногсшибательные и резкие, бьющие порывами ледяного ветра, захватывающего дух.
В конце концов, это безумие.
Но оно стоит того, чтобы вышвырнуть из головы Эстфардхара, Бермайера, Рагран и Хэдфенгер.
Черная ночь над пустошами раскрывается только снегами и фарами нашего флайса. Белое и черное, никаких других цветов, даже полоски света выглядят неестественно. Я приказал мергхандарам остаться на границе четвертого круга, а это уже пренебрежение всеми известными протоколами безопасности, но сейчас, для меня — чем дальше в снега, тем сильнее колотится ее сердце — важно исключительно это.
Первых драконов мы видим, когда от белого снега неожиданно отделяется пласт, и взмывает в воздух прямо над нами. Солливер выдыхает, вцепившись в сиденье, кончики пальцев тоже белеют — но глаза по-прежнему горят.
Второй, третий, четвертый.
Они кружат над нами, и вскоре вспарывают черное небо, разрезая его белыми крыльями, чтобы развернуться. А мне нужно только отпустить свое пламя, и, не сбавляя скорости, взглянуть в глаза первому летящему к нам. Он надвигается молниеносной стрелой, смертоносной, как обломок льда, от землетрясения сорвавшийся с обрыва.
Я же чувствую бешеный прилив адреналина.
Не страх, нет — от Солливер тоже исходит что-то совершенно звериное, я почти слышу ее безмолвный крик, когда, подчиняясь моему пламени, дракон беззвучно взмывает ввысь за пару метров до удара о флайс. Уводит остальных за собой, и только тогда я сбавляю скорость.
Сажаю машину на плато, с которого уже не видно Хайрмарг, и здесь, в окружении снега, где больше ничего нет, внутри вихрями спиралей раскручивается мое пламя. Отец был прав: дракон усиливает, но мне не нужна ничья помощь, ничья сила — моей во мне столько, что я способен накрыть ею весь Ферверн.
Солливер смотрит на меня.
Смотрит глубоко, и когда я разворачиваюсь к ней, сама подается вперед. Я рывком притягиваю ее к себе, впиваюсь поцелуем в полураскрытые губы, проталкиваю язык в ее рот.
Она выдыхает — или пытается что-то сказать, но потом вместо этого врывается в меня с той же неистовой силой. Мы целуемся так глубоко, что кажется, перестаем быть двумя разными существами. Ее пальцы цепляют пряжку моего ремня, я рывком стягиваю с нее верх белья — прямо по напряженной, с торчащими сосками груди, вызывая сдавленное шипение. Которое, впрочем, переходит в тихий выдох или стон, когда Солливер приподнимается, а после опускается на меня.
На всю длину.
Я толкаю ее к себе, и вбираю в рот торчащий сосок, сжимаю зубами. На ее движении вверх: кажется, она кричит так, что это слышно в Хайрмарге, но этот крик отзывается внутри меня сумасшедшим, диким, звериным началом.
Ударяю пальцами в панель, и переднее сиденье мостиком откидывается на заднее, а Солливер оказывается на спине. Врываюсь в нее мощными, сильными рывками, между разведенных бедер, и она подается навстречу. Совершенно не стесняясь в выражении чувств, ругаясь так, что избиратели были бы в шоке. Забираясь под выправленную рубашку, царапает ногтями мою спину, то расслабленно принимая на всю длину, то сжимаясь так, что, кажется, я разорву ее первым же движением.
На котором сразу же кончу.
От этих перепадов ведет, а еще ведет от бешено бьющейся жилки на ее шее, от растрепавшихся, стекающих на пол салона волос, и от плывущего, устремленного на меня взгляда. Расфокусированного, в котором словно отражается пламя полыхающей харргалахт.
Перехватив мой взгляд, Солливер приоткрывает губы.
Облизывает.
А потом зажимает между ними свой согнутый палец и сдавливает так плотно, что я чувствую это сжатие с той же силой, с которой сейчас сжимаются мышцы на моем члене.
Что я там говорил об одном движении?
Оргазм такой силы, что пламя прокатывается по телу, раскаляя его добела и вырываясь из горла хриплым рычанием. А Солливер сжимается еще сильнее, скользя по пульсирующему члену и отвечает гортанным стоном. От того, как она кончает, выгибаясь, впиваясь зубами и в без того припухшие губы, а после снова выдыхая крик и ругательство, я уже готов повторить.
Член снова наливается силой внутри нее, и я собираюсь перевернуть ее на живот, заставляя встать на колени, когда у меня звонит телефон.
— Всегда на работе? — хрипло выдыхает она и вздрагивает, когда я ее освобождаю.
Я не отвечаю.
Ни ей, ни на звонок, потому что я знаю, что это не работа. Потому что этот звонок особенный и потому что, драконы его раздери, его не должно быть.
Молния задевает напряженную плоть, я с силой сжимаю зубы и толкаю дверь. Холодный воздух ударяет в разгоряченное тело, а я стою возле флайса, где только что трахал свою будущую жену, и сражаюсь с желанием зашвырнуть смартфон прямо в черную бездну, заканчивающуюся белой простыней снега.
Но «будущая жена», равно как и «зашвырнуть» — это эмоции.
А их быть не должно.
Поэтому я с полминуты стою на продуваемом всеми ветрами Ферверна плато. Чувствую растекающийся по телу холод, заползающий в сердце, и только после этого нажимаю обратный вызов.
Гудки. Обрыв. Тишина.
Это вполне в ее духе. Вполне в духе Лауры Хэдфенгер: позвонить и не ответить на звонок. Только сейчас, когда я стою, чувствуя, как изнутри меня снова пожирает ледяное пламя, в мыслях ее лицо. Ее глаза. И ее голос, который я не услышал.
— Ух. Бодренько, — Солливер выходит из флайса.
Признаться честно, не ожидал, что она за мной последует, но сейчас вместо восхищения это вызывает исключительно раздражение.
— Вернись в машину. Простудишься.
— Волнуешься за меня, Торн? — она улыбается.
— Да, завтра у нас помолвка.
— Только ты можешь быть такой изощренной сволочью, — заявляет Солливер.
И не двигается.
Я смотрю на нее — в легком платье, в туфлях, которые почти полностью поглотил снег, и вижу тот стальной стержень, который я искал в будущей жене. Интересно было бы послушать, кем она меня назовет, если узнает, с кем я сейчас не говорил.
— Возвращаемся.
Это уже не к ней, это даже не приказ. Это констатация факта. Я помогаю ей сесть, и сажусь сам. Привожу в порядок сиденья, запечатываю нас внутри и включаю обогрев на максимум. Несмотря на то, что стальной стержень в ней есть, его тоже можно согнуть. Или сломать.
Проще всего — льдом.
— Отвезешь меня домой? — спрашивает она.
— Разумеется.
Все мои мысли там. В Рагране.
Почему. Она. Звонила.
Почему не взяла трубку?
Ответ на это может быть один, и самый простой: Лаура Хэдфенгер. Я не могу об этом не думать. Не могу, когда представляю, как она держит в руках смартфон и набирает мой номер.
В его квартире.
Перчатка с треском расползается хлопьями, обнажая чешую.
Солливер никак не реагирует, она полностью расслаблена, откинулась на спинку сиденья, на котором только что отдавалась мне, и смотрит вперед, сквозь лобовое стекло. Это в ней, признаться, тоже несколько раздражает.
Хотя по существу, мне совершенно все равно, что она чувствует. Я привык знать то, что другие чувствуют рядом со мной.
Я знаю, каким будет ее платье. Знаю, каким будет ее образ, но какой будет она — большой вопрос.
— Волнуешься?
Солливер поворачивается ко мне.
— Боишься, что я заблюю твой идеальный фрак, Торн Ландерстерг?
Вот теперь на нее смотрю я.
— Ты ясно дал мне понять, что мои чувства тебя не интересуют. Так что управляй флайсом, у тебя это отлично получается.
Она снова отворачивается, но это уже на что-то похоже. Человеческие чувства царапают, как коготки месячной виари. Чувства дракона совершенно иные, они способны располосовать так, что несколько дней будешь собирать себя по кускам. Именно это я чувствовал, стоя на том плато, чувствовал, как внутри оживает — отзываясь на нее — он, чтобы потом снова уйти в глухую оборону.
— Мне нравится, когда ты настоящая.
— Серьезно? — хмыкает она. — Мне кажется, тебе нравятся «да», «нет», «слушаюсь, ферн Ландерстерг» и когда я беру у тебя в рот.
— То, что было сейчас, мне тоже понравилось.
— Да неужели? Поэтому ты как ошпаренный выскочил перезванивать?
Она выдыхает это с такой яростной силой, что от ее чувств слегка накрывает.
— Все, Торн. Закрыли тему. Я совершенно точно не собираюсь лезть в твою личную жизнь.
— С чего ты взяла, что она личная?
— Неужели Стенгерберг способен не ответить на твой звонок? Или кто-то из тех, кто позвонил тебе по срочному делу? — она усмехается, а потом отворачивается.
Остаток пути мы снова молчим.
Не ответить на мой звонок может только Лаура Хэдфенгер, это правда. Солливер, пожалуй, даже вправе злиться — но на кого именно она злится, на меня или на себя — за то, что позволила себе этот всплеск, сказать сложно. Не так уж это и критично, на самом деле, потому что ее злость — меньшее из зол.
Мое самое большое зло находится сейчас в Рагране.
Это зло внутри меня, и так будет до тех пор, пока я не посмотрю ей в глаза.
Читать бесплатно другие книги:
