Вопрос и ответ Несс Патрик

13

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

[Тодд]

— Ядерное топливо, сэр, смешивают с сухой глиной до абразования пасты…

— Я знаю, как сделать фугас, полковник Паркер, — говорит мэр, осматривая разрушения. — А вот чего я не понимаю, так это как группе невооруженных женщин удалось подложить его в магазин, охраняемый вашими солдатами?

Полковник Паркер с трудом проглатывает слюну — даже видно, как дергается его горло. Он не из Прентисстауна, стало быть, его подобрали где-то по пути. «Я заодно с теми, за кем сила», — говорил Иван. Но что делать, когда эта сила задает тебе вопросы, на которые ты не можешь ответить?

— Вероятно, то были не простые женщины, — выдавливает Паркер. — Ходят слухи о какой-то…

— Глянь сюда, ушлепок! — кричит мне Дейви. Он подъехал на своем Урагане — Желуде к поваленному дереву, неподалеку от которого мы стоим, через дорогу от взорванного магазина.

Здоровой рукой я дергаю поводья. Ангаррад легко переступает через обломки дерева, гипса, разбитое стекло и разбросанную повсюду еду — такое чувство, бутто магазин терпел-терпел и наконец чихнул. Мы подъезжаем к Дейви: тот показывает мне на светлые щепки, торчащие из ствола дерева.

— Смотри, какой был взрывище! Доски аж по деревьям раскидало, — говорит он. — Вот стервы.

— Они же поздно ночью взорвали, — говорю я, поправляя подвязанную руку. — Никто не пострадал.

— Стервы, — повторяет Дейви, качая головой.

— Севодня же сдайте свой запас лекарства, полковник, — слышим мы голос мэра. Он нарочно говорит громко, чтобы и остальные солдаты услышали про наказание. — На ваших людей это тоже распространяется. Право на личное пространство надо заслужить.

Мэр, не дослушав вялого бормотания полковника, поворачивается к мистеру Коллинзу и мистеру Моргану, что-то тихо им говорит, и они разъезжаются в разные стороны. Затем мэр направляется к нам, хмурый, как пощечина. Морпет тоже зловеще смотрит на наших лошадей. Сдавайся, читается в его Шуме. Сдавайся. Сдавайся. Ураган и Ангаррад опускают головы и пятятся.

Всетаки лошади — сумасшедшие твари.

— Давай я их найду, а, па? — предлагает Дейви. — Стерв, которые все это устроили?

— Следи за языком, — отвечает мэр. — У вас обоих есть работа.

Дейви косится на меня и приподнимает загипсованную левую ногу.

— Па? Ты, может, не заметил, что я еле хожу, а у ушлепка рука…

Он даже не успевает закончить, когда мимо меня проносится что-то странное: из головы мэра бутто вылетает пуля из Шума. Дейви морщится и ненароком дергает поводья, такшто Ураган под ним встает на дыбы и чуть не сбрасывает его на землю. Дейви долго приходит в себя, бессмысленно тараща глаза и отдуваюсь.

Это еще что такое?!

— По-твоему, севодня подходящий день для отдыха? — спрашивает мэр сына, обводя рукой руины вокруг нас.

Само здание местами еще дымится. Взорванное.

(я как могу пытаюсь скрыть эту мысль в своем Шуме…)

(но она бурлит почти у самой поверхности…)

(мысль о мосте, который мы однажды подорвали…)

Я оглядываюсь на мэра, который смотрит на меня так пристально, что я, не задумываясь, выпаливаю:

— Это не она! Честно, это не она!

Он все смотрит и смотрит.

— Я и не думал ее подозревать, Тодд.

Руку мою вчера подлатали довольно быстро: мэр оттащил меня в клинику рядом с главной площадью, где мужчины в белых халатах сделали мне два укола со сращивающим кости лекарством, боль от него была даже хуже, чем от самого перелома, но к тому времени мэр уже ушел, пообещав, что мы с Виолой непременно увидимся завтра вечером (то есть севодня), и я не успел задать ему миллион вопросов о том, почему они с Виолой на дружеской ноге, когда она успела стать лекарем… или как там это называется, и на какие похороны она ушла, и…

(и как мое сердце чуть не взорвалось, когда я ее увидел…)

(и как оно заболело снова, когда она ушла…)

Не успели мы и словом перемолвиться, а Виолы уже нет — ушла в свою жизнь, где больше нет меня, — а я остался один со сломанной рукой. Потом меня отвели в собор, дали болеутоляющее, и я свалился без чувств, еле успев добраться до своего матраса в колокольне.

Я не проснулся, когда мэр Леджер вернулся с работы со своим серым Шумом, полным жалоб о сборе мусора. Не проснулся я и к ужину: мэр слопал обе порции. Ночью я не услышал даже лязга запирающегося замка.

Зато меня разбудил оглушительный БУМ! сотрясший весь город.

И уже тогда, сидя в темноте и мучаясь тошнотой от болеутоляющих, даже не понимая, что значит этот БУМ! и откуда он взялся, уже тогда я понимал, что все снова поменялось, и мир — не тот, что раньше. Опять.

Ну и конечно, на рассвете мы с мэром и несколькими его людьми поехали осматривать место взрыва. Я гляжу на него, сидящего верхом на Морпете. За спиной у него светит утреннее сонце, и мы стоим в его тени.

— Наша встреча с Виолой не отменяется? — спрашиваю я.

Наступает долгий миг: мэр целую вечность смотрит на меня.

— Господин президент! — окликает его полковник Паркер, пока его солдаты снимают доски, прибитые взрывом к стволам деревьев.

На стволе что-то написано.

Хоть я и не умею…

Короче, я много чего не умею, но уж эту букву в состоянии прочитать.

Синей краской на стволе выведена единственная буква.

«О». Просто «О».

— Как он мог отправить нас к спэклам на следующий же день после бунта? — ворчит Дейви по дороге к монастырю.

Если честно, мне тоже до сих пор не верится. Дейви еле ходит, да и я мало на что гожусь — хотя лекарство для сращивания костей действует, мне бы лучше дать руке пару дней отдыха. Она уже сгибается, но армию спэклов такой рукой точно не раскидаешь.

— Ты ему не сказал, что я спас тебе жизнь? — одновременно злобно и застенчиво спрашивает Дейви.

— А ты разве не сказал?

Дейви кривит губы, отчего его жиденькие усики кажутся еще жиже.

— Он мне не верит, когда я такое говорю.

Я вздыхаю:

— Да сказал я! Он бы все равно в Шуме увидел.

Дальше мы едем молча, но потом Дейви всетаки спрашивает:

— А он что?

Я медлю с ответом.

— Сказал, ты молодец.

— Больше ничего?

— Ну, что мне повезло.

Дейви прикусывает губу:

— И все?

— И все.

— Понятно.

Больше он ничего не говорит и пускает Урагана чуть быстрее.

Хотя ночью взорвалось всего одно здание, утром весь город выглядит как-то иначе. Патрулей сразу стало гораздо больше, и солдаты не маршируют, а почти бегают по улицам. На крышах тоже тут и там стоят солдаты с винтовками наготове: смотрят, смотрят, смотрят.

Обычные мирные жители, которых на улицах почти нет, торопливо бегут по своим делам, стараясь не попадаться на глаза.

Женщин этим утром я не вижу вапще. Ни одной.

(ее тоже нет)

(почему она дружит с мэром?)

(она его обманывает?)

(он ей верит?)

(она имеет какое-то отношение к взрыву?)

— Кто имеет отношение? — спрашивает Дейви.

— Заткнись.

— А ты попробуй меня заткнуть! — огрызается он, но как-то без души, явно думая о чем-то другом.

Мы проезжаем мимо группы солдат, ведущих по улице связанного и избитого человека. Я прижимаю сломанную руку поближе к груди. Когда мы приближаемся к холму с железной башней на вершине и сворачиваем к монастырю, сонце уже стоит высоко в небе.

Дальше тянуть время не получится.

— Что случилось, когда я уехал? — спрашиваю я.

— Мы им устроили, — отвечает Дейви с досадой — у него опять разболелась нога, чувствуется по Шуму. — Всыпали по первое число.

На гриву Ангаррад падает какая-то соринка. Я смахиваю ее, но точно такая же приземляется на мою руку. Я поднимаю голову.

— Это еще что? — спрашивает Дейви.

Идет снег.

Я видел снег всего раз в жизни и был тогда так мал, что и не думал, какая эта редкость и как не скоро я увижу его снова.

Белые хлопья летят сквозь ветви деревьев на дорогу, тая на нашей одежде и волосах. Они падают бесшумно, и все вокруг отчего-то тоже затихает, словно хочет рассказать тебе тайну — ужасную, ужасную тайну.

Но на небе вовсю светит сонце.

И это не снег.

— Пепел, — говорит Дейви, когда одна снежинка приземляется ему на губы. — Жгут трупы.

Жгут трупы. Солдаты все еще стоят на стенах с винтовками наготове, заставляя живых спэклов складывать в кучу тела мертвых. Куча эта уже огромная, выше любого живого спэкла, но на нее продолжают бросать новые трупы. Живые ходят с опущенной головой и стиснутыми губами.

У меня на глазах на вершину забрасывают очередное тело, но оно скатывается по склону, пролетает через огонь и падает в грязь лицом вверх, такшто я вижу на груди пулевые отверстия с запекшейся кровью…

(мертвоглазый спэкл в лагере тоже лежал лицом вверх…)

(спэкл с ножом в груди…)

Я с трудом глотаю воздух и отворачиваюсь.

Если не считать цоканья, живые спэклы все еще безмолвны. Никаких скорбных криков — вапще ничего, хотя им приходится сжигать трупы своих собратьев.

Им бутто вырезали языки.

У входа нас поджидает Иван с винтовкой в руке. Этим утром лицо у него уже не такое довольное.

— Вам приказано закончить работу, — говорит он, пиная в нашу сторону мешок с железными лентами и инструментами. — Впрочем, ее стало меньше.

— Скольких мы уложили? — с улыбкой спрашивает Дейви.

Иван с досадой пожимает плечами:

— Триста… триста пятьдесят… точно не скажешь.

У меня в животе все вздрагивает и переворачивается, но Дейви только лыбится еще шире.

— Это тебе. — Иван протягивает мне винтовку.

— Вы даете ему оружие?! — Шум Дейви тотчас вскидывается.

— Приказ президента, — отрезает Иван, все еще протягивая мне винтовку. — Вечером будешь сдавать ее ночной страже. Она только для защиты от спэклов. — Он хмуро глядит на меня: — Еще президент велел передать, что он знает: ты его не подведешь.

Я молча пялюсь на винтовку.

— Одуреть! — выдыхает Дейви и трясет головой.

Винтовкой я пользоваться умею. Бен и Киллиан меня научили, чтобы я ненароком не снес себе башку на охоте. Еще они втолковали мне, что пользоваться ей можно только в случае крайней необходимости.

Значит, не подведу.

Я поднимаю голову. Большинство спэклов сгрудились на дальних участках, как можно дальше от входа. Остальные подтаскивают к огню переломанные и расстрелянные тела своих.

Но те, что видят меня, не сводят с меня глаз.

Они видят, как я смотрю на винтовку.

И я не слышу ни единой их мысли.

Так откуда мне знать, что они задумали?

Я беру винтовку.

Это ничего не значит. Я не буду ей пользоваться. Просто возьму.

Иван разворачивается и уходит к воротам. Вот тут-то я замечаю.

Тихий гул, еле-еле слышный, но все же ощутимый. И он становится все громче.

Теперь ясно, с чего он такой пришибленный.

Мэр забрал лекарство и у него.

Остаток утра мы загружаем кормушки, поилки и засыпаем известью выгребные ямы — я однорукий, Дейви одноногий. Но мы бы все равно управились быстрее, если б не тянули время: как Дейви ни храбрится, я вижу, что ему тоже не очень охота клеймить спэклов. Пусть мы оба теперь вооружены, но прикасаться к врагу, который чуть тебя не убил… вопщем, к этому надо морально подготовиться.

Утро плавно переходит в день. Впервые, вместо того чтобы сожрать оба наших обеда, Дейви бросает сэндвич и мне — от неожиданности я его не ловлю.

Мы жуем и наблюдаем за тысячей с небольшим спэклов, которые наблюдают за нами, и за горой трупов, которая продолжает расти. Спэклы толпятся по краям участков и вдоль монастырских стен, держась как можно дальше от нас и от горящей кучи.

— Трупы спэклов надо сбрасывать в болото, — говорю я, держа сэндвич одной обессилевшей рукой. — Для этого болота и нужны. В воде спэклы…

— Огонь им тоже не повредит, — перебивает меня Дейви, опираясь на мешок с инструментами для клеймления.

— Да, но…

— Никаких «но», ушлепок! — Он хмурится. — Какая тебе вапще разница? Чего ты о них печешься? Твоя святая доброта не помешала им разможжить тебе руку!

Он прав, но я молчу, продолжая наблюдать за спэклами и чувствуя висящую за спиной винтовку.

Я мог бы это сделать. Мог бы застрелить Дейви и сбежать отсюдова.

— Да тебя пришьют раньше, чем ты доберешься до ворот, — бурчит Дейви, глядя на свой сэндвич. — И твою драгоценную девку тоже.

Я молча доедаю обед. Весь корм мы выложили, поилки залили, выгребные ямы засыпали. Осталось одно-единственное дело.

Дейви открывает мешок с инструментами:

— Ну, на ком мы остановились?

— На 0038-м, — отвечаю я, не сводя глаз со спэклов.

Он проверяет оставшиеся железные ленты и дивится моей памяти:

— Как ты это запомнил?

— Просто запомнил — и все.

Теперь все спэклы глазеют на нас. Лица у них пустые, впалые, раскрашенные синяками. Они знают, что мы делаем. Знают, что их ждет. Знают, что в мешке, и знают, что сопротивляться нам нельзя, иначе — смерть.

Потомушто за спиной у меня висит винтовка.

(и что же тут значит «не подвести»?)

— Дейви, — начинаю говорить я, но больше не успеваю вымолвить ни слова, потомушто…

БУМ!!!

Где-то далеко, такшто и звука-то почти нет. Кажется, что это грохочет вдали буря, которая скоро доберется до твоего дома и снесет его ко всем чертям.

Мы поворачиваем головы, хотя над стенами и верхушками деревьев еще не может быть ничего видно, дым так быстро не поднимется.

Его и нет.

— Вот стервы! — шепчет Дейви.

Но я думаю…

(это она?)

(это она?!)

(что она творит?!)

14

ВТОРАЯ БОМБА

[Виола]

Солдаты ждут до середины дня и только потом забирают нас с Коринн. Ее приходится почти силком отрывать от оставшихся больных, а потом нас отводят в собор под конвоем из восьми человек. Солдаты на нас даже не смотрят, а тот, что марширует рядом со мной, совсем юный — не старше Тодда, и на шее у него огромный красный прыщ, от которого я почему-то не могу оторвать глаз.

И тут Коринн охает. Нас ведут мимо взорванного магазина: фасад полностью обрушился, — и солдаты оцепили руины. Наш конвой сбавляет шаг, чтобы получше рассмотреть.

Тогда-то все и случается.

БУМ!!!

Звук этот столь огромен, что воздух становится твердым, как кулак, как волна кирпичей, а мир будто бы вылетает у меня из-под ног, и я лечу куда-то в сторону, невесомая, как чернота над головой.

Наступает тишина и пустота — я ничего не помню об этих минутах, — а потом я открываю глаза и понимаю, что лежу на земле, вокруг меня вьются парящие ленты дыма, а кое-где в небо взметается пламя. Зрелище почти мирное, почти красивое, но в какой-то момент я понимаю, что ничего не слышу — только пронзительный звон, заглушающий все остальные звуки. Вокруг, шатаясь, встают люди, рты у них открываются в крике, я медленно сажусь, но мир по-прежнему погружен в звенящую тишину, а рядом со мной тот юный солдатик с прыщом на шее, он лежит на земле, весь покрытый щепками. Видимо, он прикрыл меня собой, потому что я почти невредима, а он не двигается.

Не двигается.

Ко мне начинает возвращаться слух, и я слышу крики.

— Эта история не должна была повториться, — говорит мэр, задумчиво глядя на луч света, падающий из витражного окна.

— Я ничего не знала про бомбы, — в который раз твержу я, руки у меня до сих пор трясутся, а в ушах так громко звенит, что я почти его не слышу. — Ни про первую, ни про вторую.

— Верю, — кивает мэр. — Тебя и саму чуть не убило.

— Солдат принял на себя почти весь удар, — выдавливаю я, запинаясь. Перед глазами — его распростертое на земле тело, кровь, торчащие отовсюду щепки…

— Она снова тебя усыпила, не так ли? — спрашивает он, продолжая смотреть в витражное окно, словно там кроются все ответы. — Усыпила и бросила одну.

Удар.

Она в самом деле меня бросила.

И подложила в магазин бомбу, которая убила юного солдата.

— Да, — наконец отвечаю я. — Она ушла. Все ушли.

— Не все. — Он ходит за моей спиной — лишь голос посреди зала, громкий и ясный, чтобы я могла расслышать его сквозь звон в ушах. — В этом городе, пять лечебных домов. Один полностью укомплектован, в трех частично не хватает целительниц и учениц. Лишь работники твоего дома без остатка покинули посты.

— Коринн осталась, — шепчу я и вдруг начинаю ее защищать: — Она сразу же начала лечить пострадавших от второго взрыва солдат! Ни секунды не медлила! Перевязывала раны, прочищала дыхательные пути и…

— Я приму это к сведению, — перебивает меня мэр, хотя я говорю чистую правду.

Коринн в самом деле подозвала меня и попросила помочь, и мы делали все, что было в наших силах, пока другие солдаты не схватили нас и не утащили прочь. Идиоты! Коринн сопротивлялась, но они ударили ее по лицу, и тогда она затихла.

— Прошу вас, не трогайте ее, — твержу я. — Она тут ни при чем. Она не принимала никаких решений, только пыталась помочь…

— Я и не собирался ее трогать! — вдруг орет мэр. Я отшатываюсь. — Хватит зажиматься! Ни одна женщина в городе не пострадает, пока я президент! Неужели это так трудно понять?

Я вспоминаю солдат, которые били Коринн. И Мэдди, оседающую на землю.

— Пожалуйста, не трогайте ее, — шепчу я снова.

Он вздыхает и понижает голос:

— Нам от Коринн нужны только ответы. Те же ответы, что от тебя.

— Я не знаю, где они, — говорю я. — Она мне не сказала! Она вообще ничего об этом не говорила!

Тут я осекаюсь, и мэр это замечает. Ведь кое-что она говорила, так?

Она рассказала мне историю про…

— Ты что-то вспомнила, Виола? Поделишься? — спрашивает мэр, вплотную подходя ко мне с заинтересованным лицом.

— Нет, — быстро выпаливаю я, — нет, только…

— Просто что? — Его взгляд порхает по моему лицу, пытаясь прочесть мои мысли, хотя Шума у меня нет и быть не может. В какой-то миг я понимаю, насколько его это бесит.

— Я только припомнила, что первые годы после перелета она провела где-то на холмах, — вру я, сглатывая ком в горле. — К западу от города, за водопадом. Я тогда не придала значения этому разговору.

Мэр все еще пристально смотрит мне в глаза — долго-долго, — прежде чем снова начать расхаживать по залу.

— Самое важное тут вот что, — говорит он. — Взорвалась ли вторая бомба по ошибке? Может, она была лишь частью первой и детонировала позже по чистой случайности? — Он снова подходит вплотную ко мне. — Или все-таки нарочно? Чтобы пострадали мои люди, которые непременно должны были работать на месте взрыва? Чтобы отнять как можно больше жизней?

— Нет. — Я трясу головой. — Она не могла так поступить. Она целительница. Она не убила бы…

— На войне все средства хороши, — говорит мэр. — Потому это и война.

— Нет, — твержу я. — Нет, она не могла…

— Я знаю, что ты в это не веришь. — Мэр снова отворачивается и отходит. — Поэтому тебя и бросили.

Он подходит к маленькому столику рядом с его креслом и берет с него листок бумаги. Показывает мне.

На нем написана синяя буква «О».

— Что это такое, Виола?

Я пытаюсь сделать непроницаемое лицо.

— Первый раз вижу. — Я громко сглатываю и осыпаю себя проклятиями. — А что это?

Мэр сверлит меня взглядом, затем кладет листок обратно: