Вопрос и ответ Несс Патрик

16

КТО ТЫ

[Виола]

— Я слышу снаружи чей-то Шум, — говорит миссис Фокс, когда я подливаю ей свежей воды на ночь.

— Было бы странно, если б не слышали, миссис Фокс.

— У самого окошка!

— Солдаты, наверно, курят.

— Нет-нет, это другое, я точно знаю…

— Миссис Фокс, я очень занята, правда.

Я поправляю ей подушки и выливаю судно. Она молчит до самого моего ухода.

— Все изменилось, — говорит старушка напоследок.

— Да уж, еще как.

— Раньше в Хейвене было лучше, — добавляет она. — Не идеально, но гораздо лучше.

В конце дня я умираю от усталости, но, сев на кровать, все же достаю записку, которую ношу в кармане. И перечитываю ее в сотый, нет, в тысячный раз.

«Дитя мое,

пора сделать выбор.

Мы можем на тебя рассчитывать?

“Ответ”».

Даже имя не написала.

Три недели назад я получила эту записку. Три недели прошло, а ничего не происходит. Ни записок больше, ни знаков… Я просто торчу целыми днями в лечебном доме в компании Коринн — точнее, госпожи Уайетт, как мне теперь полагается ее называть, — и пациенток. Женщин, заболевших по обычным причинам, и женщин, которых допрашивали люди мэра, — они приходят к нам избитые, с синяками, переломанными ребрами, пальцами и руками. Еще с ожогами.

И это самые везучие. Остальных бросили в тюрьму.

И каждые три-четыре дня за окном гремят взрывы — БУМ! БУМ! БУМ!

Все новых женщин арестовывают, все новые поступают к нам.

А от госпожи Койл — ни слова.

Да и от мэра тоже.

Ни слова о том, почему меня бросили одну. По логике, меня должны были забрать первой — допрашивать, пытать, мучить в камере.

— Но ничего, — шепчу я. — Ничего не происходит.

И от Тодда ни весточки.

Закрываю глаза. Я так устала, что уже ничего не чувствую. Каждый день я выискиваю способ пробраться к радиобашне, но солдаты теперь всюду, их слишком много, чтобы просчитать смены и пересменки, и с каждой новой бомбой их становится только больше.

— Надо что-то предпринять, — говорю я вслух. — Иначе я сойду с ума. — Смеюсь. — Сойду с ума и начну разговаривать сама с собой.

Опять хохочу — куда громче и дольше, чем следовало бы.

И тут раздается стук в окно.

Я вскакиваю. Сердце едва не выпрыгивает из груди.

— Госпожа Койл? — спрашиваю я.

Неужели теперь? Неужели время пришло?

Я должна сделать выбор?

Можно ли на меня рассчитывать?

(стоп, да ведь это же Шум…)

Я встаю на колени в кровати и буквально на сантиметр отодвигаю штору — только чтобы увидеть, кто стоит снаружи. Я уже представляю знакомое хмурое лицо и руку, отирающую лоб…

Но это не она.

Совсем.

— Тодд!!!

В следующий миг я откидываю шторы, рывком поднимаю окно, а он перегибается через раму, в Шуме только мое имя, больше ничего, и я втаскиваю его в комнату — честное слово, я поднимаю его и тащу внутрь, — и мы падаем на мою кровать, я — на спину, а он — на меня, его лицо так близко, что я сразу вспоминаю, как мы лежали точно так за водопадом, когда за нами гнался Аарон, и я смотрела прямо ему в глаза.

И знала, что все будет хорошо.

— Тодд!

В свете лампы я вижу синяк у него под глазом, запекшуюся кровь в носу и спрашиваю:

— Что случилось? Ты ранен?

Но он только выдыхает:

— Ты!

Я не знаю, сколько времени мы так лежим, просто купаясь в присутствии друг друга, — да, он здесь, рядом, он жив, я чувствую вес его тела, шершавые пальцы на своем лице, тепло и запах… и пропыленную одежду. Мы почти не говорим, в его Шуме бурлят чувства — сложные образы, картинки из прошлого, как меня подстрелили, как он боялся за мою жизнь и как приятно сейчас трогать меня кончиками пальцев, но все это перекрывает одно слово: Виола, Виола, Виола.

Это Тодд.

Черт побери, это Тодд!

И все хорошо.

А потом в коридоре раздаются шаги.

Они останавливаются прямо у моей двери.

Мы резко поворачиваем головы. В щели под дверью видна тень: по ту сторону стоит человек.

Я жду стука.

И приказа вышвырнуть Тодда.

Но потом шаги удаляются и затихают в коридоре.

— Кто это был? — спрашивает Тодд.

— Госпожа Уайетт, — отвечаю я и слышу удивление в собственном голосе.

— А потом начались взрывы, — заканчиваю я свой рассказ. — Он вызывал меня к себе всего два раза, узнать, известно ли мне что-нибудь о террористах, но я ничего не знала — клянусь, ничего! И про него я ничего не знаю, честное слово.

— Со мной он тоже после первого взрыва почти не разговаривал. — Тодд опускает глаза. — Я очень боялся, что это ты подкладываешь бомбы.

Я вижу в его Шуме взорванный нами мост. Взорванный мною мост.

— Нет, — говорю я, вспоминая про записку в кармане. — Это не я.

Тодд с трудом сглатывает и задает вопрос — просто, без всяких обиняков:

— Бежим?

— Да, — мгновенно отвечаю я. Надо же, как быстро я предала Коринн… Щеки заливает краска. Но мы действительно должны бежать, бежать как можно дальше отсюда.

— Ага, вот только куда? — спрашивает Тодд. — Куда бежать-то?

Я открываю рот…

Но медлю.

— Где прячется «Ответ»? — спрашивает он. — Может, туда?

В его Шуме чувствуется легкое напряжение — упрек и неохота.

Бомбы. Ему тоже все это не нравится.

Но дело не только в бомбах, так?

Я снова медлю.

На крохотную долю секунды я задаюсь вопросом, но тут же отмахиваюсь от него, как от мухи…

Я спрашиваю себя, можно ли ему рассказать.

— Не знаю, — говорю я. — Честно. Они мне не рассказывали, потому что не доверяют.

Тодд поднимает глаза.

И на такую же долю секунды я вижу сомнение на его лице.

— Ты мне не доверяешь, — бездумно выпаливаю я.

— И ты тоже, — кивает Тодд. — Ты подозреваешь, что я работаю на мэра. И еще ты не понимаешь, почему я так долго тебя искал. — Он с грустью опускает глаза. — Я по-прежнему могу читать твои мысли. Не хуже, чем ты мои.

Заглядываю в его Шум:

— А ты гадаешь, не принадлежу ли я к «Ответу». По-твоему, я бы могла.

Тодд, не глядя на меня, кивает:

— Я просто пытался выжить и найти способ разыскать тебя. Надеялся, что ты меня не бросишь.

— Никогда, — говорю я. — Я никогда тебя не брошу.

Он снова поднимает глаза:

— Я тоже.

— Обещаешь?

— Клянусь жизнью! — громко шепчет он, застенчиво улыбаясь.

— Я тоже обещаю, — с улыбкой отвечаю я. — Я больше никогда тя не брошу, Тодд Хьюитт!

Он смеется над моей неуклюжей попыткой изобразить его говор, но потом собирается с мыслями, как будто хочет поделиться чем-то важным, чем-то постыдным. Но прежде чем он это сделает, я должна все ему рассказать. Иначе он и дальше будет во мне сомневаться.

— Думаю, они где-то у океана, — говорю я. — Госпожа Койл перед побегом рассказывала мне о своей родной рыбацкой деревне. Возможно, так она пыталась намекнуть мне, куда они направляются.

Он поднимает глаза:

— Теперь только попробуй сказать, что я тебе не доверяю!

И тут я сознаю свою ошибку.

— Что такое? — удивляется он, видя мое лицо.

— Теперь это в твоем Шуме, — говорю я, вставая. — Тодд, слово «океан» повсюду в твоем Шуме!

— Я не нарочно, — говорит он, но постепенно его глаза распахиваются шире и шире.

Я вижу незапертую дверь в камере и человека, из головы которого летят вопросительные знаки…

— Ох, какой я тупица! — Тодд тоже вскакивает. — Клятый дурак! Нам надо бежать. Сейчас же!

— Тодд…

— Далеко этот океан?

— Два дня езды…

— Значит, четыре дня ходу. — Тодд принимается мерить шагами комнату. Всюду в его Шуме взрывается бомбами слово Океан. Он видит, как я смотрю на него во все глаза… — Я не шпион! — кричит он. — Клянусь, слышишь? Но мэр мог нарочно оставить дверь незапертой, чтобы я… — Он рвет на себе волосы. — Я все скрою. Вот увидишь, у меня получится. Я же смог наврать про Аарона, значит, и теперь навру…

У меня внутри все переворачивается. Я вспоминаю, что мэр говорил об Аароне.

— Но бежать надо в любом случае, — продолжает Тодд. — Ты можешь захватить еды?

— Попробую.

— Торопись!

Отвернувшись, я слышу свое имя в его Шуме. Виола, твердит он, и слово это сочится тревогой — за то, что нас подставили, что я его подозреваю, не верю ему… И я ничего не могу с этим поделать, только оборачиваюсь и думаю: Тодд.

Надеюсь, он меня понимает.

Я врываюсь в столовую и подбегаю к шкафам. Свет не включаю и стараюсь вытаскивать пайки и буханки хлеба как можно тише.

— Быстро же ты, — говорит Коринн.

Она сидит за столиком в дальнем темном углу и пьет кофе.

— Стоило твоему дружку показаться, как ты мигом решила сбежать. — Она встает и подходит ко мне.

— У меня нет выхода. Прости!

— Простить? — Коринн приподнимает брови. — А что будет с домом? Что станет с пациентками, которые в тебе нуждаются?

— Из меня никудышная целительница, Коринн, ты ведь знаешь. Я только купаю их и кормлю…

— Чтобы у меня было время их лечить.

— Коринн…

В ее глазах вспыхивает ярость.

— Госпожа Уайетт!

Я вздыхаю.

— Госпожа Уайетт, — говорю я, и тут мне приходит в голову мысль, которую я мигом выдаю: — Бежим с нами!

От удивления она вздрагивает — почти испуганно:

— Что?

— Неужели ты не видишь, к чему все идет? Женщин сажают в тюрьму, женщин пытают! Неужели ты не понимаешь, что лучше не станет?

— Пока бомбы будут взрываться, нет, не станет.

— Наш враг — президент, — говорю я.

Она скрещивает руки на груди:

— По-твоему, враг может быть только один?

— Коринн…

— Целительницы не должны отнимать жизни, — говорит она. — Это против их природы. Мы даем клятву не причинять вреда людям.

— Но взрывают только те места, где никого нет!

— Так уж и никого? — Она качает головой, и лицо у нее вдруг становится невозможно грустным. — Я знаю свое место, Виола. Мой долг — лечить больных.

— Если мы останемся, рано или поздно за нами придут.

— Если мы уйдем, больные умрут. — Коринн больше не злится, и от этого мне куда страшней.

— А когда заберут и тебя? — с вызовом спрашиваю я. — Кто станет их лечить?

— Я надеялась, что ты.

Секунду я молчу, раздумывая.

— Все не так просто.

— Для меня — более чем.

— Коринн, если мы сбежим, я смогу выйти на связь со своими…

— И что тогда? Им еще пять месяцев лететь. Пять месяцев — это очень большой срок.

Я отворачиваюсь к шкафам и продолжаю набивать мешок едой.

— Я должна попытаться. Должна что-то предпринять. Это мой долг. — Я вспоминаю о ждущем меня Тодде, и сердце начинает биться вдвое быстрей. — По крайней мере, сейчас.

Она молча смотрит на меня, а потом цитирует любимую фразу госпожи Койл:

— Мы сами творим свою судьбу.

До меня не сразу доходит, что это — прощание.

— Почему так долго? — спрашивает Тодд, с тревогой глядя в окно.

— Потом расскажу.

— Еду достала?

Показываю ему мешок.

— Что, опять пойдем вдоль реки?

— Похоже на то.

Он бросает на меня второй смущенный взгляд, старательно пряча улыбку:

— Знакомая история.

Меня захватывает какое-то странное чувство: я понимаю, что нам грозит страшная опасность, но я наконец-то счастлива, да-да, и он тоже. Мы беремся за руки, крепко стискиваем ладони друг друга, и в следующий миг Тодд встает на кровать, ставит ногу на подоконник и прыгает.

Я передаю ему мешок с едой и выбираюсь на улицу. Ноги с глухим стуком ударяются о твердую землю.

— Тодд, — шепчу я.

— Что?

— Мне говорили, за городом есть радиобашня. Она, скорей всего, окружена солдатами, но я подумала…

— Такая здоровенная железная штука? Выше деревьев?

Я удивленно моргаю:

— Ну да, наверно. — Распахиваю глаза. — Ты знаешь, где она?!

Тодд кивает:

— Каждый день мимо езжу.

— Правда?

— Да, правда. — И я вижу в его Шуме дорогу…

— Пожалуй, хватит, — говорит голос из темноты. Голос, хорошо знакомый нам обоим.

На свет выходит мэр, а за ним — отряд солдат.

— Добрый вечер, — говорит он.

Из его головы вырывается вспышка Шума.

И Тодд падает.

17

ТЯЖКИЙ ТРУД

[Тодд]

Это звук и в то же время не звук, невозможно громкий — кажется, что барабанные перепонки лопнут, если слушать его ушами, а не просто чувствовать в голове. Все вокруг белеет — при этом ты не просто слепнешь, а заодно глохнешь, немеешь и превращаешься в льдинку. Боль идет откудато изнутри, такшто от нее не защититься — это как жгучая оплеуха прямо по самой твоей душе.

Так вот что чувствовал Дейви, получая затрещины от мэра…

Причем это слова.

Слова.