Картонные стены Елизарова Полина

36

Жанка хохотнула в трубку и, сквозь смех выслушав вопрос Самоваровой, предложила ей подняться на второй этаж и проверить, уехала ли Диляра.

В машине прораба задорным бабьим голосом разливалась какая-то попса.

– Вы скоро? – уточнила Варвара Сергеевна.

– Ха! Вы же сами нас отправили, вот мы и катаемся по округе, кафе с уличной террасой ищем. Вадик считает, что кофе без сигареты – деньги на ветер! А я хочу пирожное, где много крема, но мало теста, а еще хочу фреш морковный со сливками, а еще… – к счастью, отвлекшись на бубнеж Ливреева, она оборвала перечисление своих хотелок и снова оглушительно рассмеялась.

Судя по ее настрою, распоряжайка в очередной раз успела забыть про наличие у Ливреева жены и теперь явно наслаждалась моментом.

– Ясно. Приятного аппетита, – с невольным укором вздохнула Варвара Сергеевна. – Но в дом я без вас не пойду, а вы, если не затруднит, наберите няньке и выясните, где она находится.

– А че такого? – отбрыкивалась от ее просьбы распоряжайка. – Поднялись бы сами и посмотрели.

– У меня нет на то ни разрешения хозяина, ни, к счастью, санкции на обыск, – отбрила ее Варвара Сергеевна.

– Ох, ладно… Ща сделаем.

Через несколько минут от Жанны пришло сообщение, в котором говорилось, что Диляра, как и опасалась Варвара Сергеевна, покинула дом сразу после того, как уехали Тошка с бабушкой.

Звонить чернявой не было смысла.

Если уж она ушла так тихо, что никто из сидевших на террасе не услышал, то отвечать на сложные вопросы по телефону такой пугливый и робкий человек уж точно не станет.

«Садись, Варвара Сергевна, тебе два», – горько усмехнулась она про себя.

Впрочем, логика ей подсказывала, что по отношению к няньке сложно было выстроить какую-либо проекцию, которая бы связала ее с исчезновением Алины.

Варвара Сергеевна прикрыла глаза и попыталась мысленно воссоздать образ Диляры – неприметная маленькая женщина неопределенного, как это часто встречается у азиатских женщин, возраста, исполнительная и тихая. Да и одета более чем целомудренно.

Она вспомнила, какой жуткий испуг вызвала у няньки невинная игра в прятки в обществе знакомых ей мужчин.

Нет, такая даже в самой нелепой фантазии не смогла ни вызвать интерес Андрея, ни тем более спровоцировать его интерес. А кроме любовной интрижки ничего не приходило Варваре Сергеевне на ум. Алина, со слов Жанны, к няньке относилась с уважением, Андрей ей прилично платил. И вышли на нее Филатовы по рекомендации хороших знакомых.

«Есть возможность где-то найти и переправить мне фото паспорта няньки?» – не став на сей раз откладывать дело в долгий ящик, отбила Жанке Самоварова.

Через пару минут от распоряжайки прилетел нужный скан.

«Вы что, все дублировали за Алиной?» – удивилась Варвара Сергеевна.

«Нет. Просто повезло. Ей срочно нужен был постоянный пропуск в поселок, у Алины не было под рукой мобилы, вот я и сняла, переправила охране. Хорошо, удалить не успела)))»

«Вот уж действительно – повезло! – обрадовалась все еще расстроенная своей нерасторопностью Варвара Сергеевна. – Жанна, скиньте мне, пожалуйста, телефоны Андрея, Аглаи Денисовны, Вадика Ливреева и всех его работяг».

О том, что ей по-любому придется обратиться за дополнительной помощью к полковнику Никитину, интуиция подсказывала с самого начала.

Подержав телефон в руках, Варвара Сергеевна решила пока не звонить полковнику, а выбрать более подходящий момент.

Давно пришла пора вернуться к доктору.

Внутри неприятно заскребло.

Услышать сейчас Никитинское раскатистое «а-а-лло», всегда как будто раздраженное, словно его оторвали (и в большинстве случаев именно так и было) от сверхважных дел, а потом незаметно упасть в его голос, теплевший с каждой минутой разговора, было для нее куда более предпочтительным, чем, воротившись в гостевую хибару, наткнуться на угрюмое лицо Валерия Павловича.

Нет, дело было вовсе не в том…

Она уже не любила полковника как мужчину, и их личные отношения для нее стали давно отзвучавшей песней, но он остался ее другом и старшим товарищем, собратом по оружию, если можно так сказать. Лукавить с полковником ей не было ни малейшей нужды, с доктором же приходилось делать именно это…

Повернись их вчерашний ночной разговор на крыльце в иное русло, она, видит бог, охотно рассказала бы ему и про Алинин дневник и про то, как не прав Андрей в своей слепой и формальной правоте.

Но принципиальный доктор занял категоричную позицию.

Она и полюбила-то его в том числе за внутренний стержень и принципы, а теперь, выходит, его негибкое восприятие ситуации незаметно разводило их в разные стороны, вынуждая ее лукавить.

Может, все дело в сложившейся в большом доме обстановке? И оба они уже успели подцепить здесь вирус лжи и неискренности?

Самоварова вздохнула.

Она хорошо знала, что полковник Никитин не любил эсэмэситься, но все же вместо звонка решила ему написать.

«Привет! Если не затруднит, срочно пробей этот паспорт. Также мне нужна детализация звонков этих телефонов, начиная с прошедшего воскресенья».

Отправив сообщение, Самоварова встала и направилась в гостевой домик.

Не успела она затворить за собой тугую дверь хибары, как с неба, круша своим напором все вокруг, хлынул сильный, с порывистым ветром дождь.

Все небольшое пространство домика в считаные секунды погрузилось в полумрак.

Валерий Павлович сидел в старом кресле и согнувшись в три погибели, что-то сосредоточенно писал в своем едва подсвечивавшем комнату ноутбуке.

От темноты и голода у Самоваровой закружилась голова.

Она заставила себя подойти к плите и открыла стоявшую на ней кастрюльку. Нехотя съела пару ложек давно остывшей каши и вдруг, вдобавок к головокружению, ощутила озноб.

– Валер, от Андрея не было новостей?

– Еще нет, – не отрываясь от монитора, бросил он в ответ.

– С давлением что?

– В пределах нормы, а пульс высоковат.

– Но это же после прогулки?

– Вероятно, – кивнул он головой.

– Знаешь, я посплю немного.

– С тобой все в порядке? Может, и тебе давление измерить? – оторвался он наконец от монитора.

– Все нормально, – отмахнулась Варвара Сергеевна. – Просто немного устала.

Валерий Павлович нахмурился, но лекцию о ее неправильном отношении к своему организму читать не стал – то ли действительно был поглощен работой, то ли все еще обижался за то, что она предпочла его обществу Жанкино.

* * *

Наконец приснилась Алина.

За окном бесновалось ненастье – дождь и ветер, словно поставив себе целью смести все живое с лица земли, разбушевались не на шутку.

Когда Варвара Сергеевна, проспав целый час, очнулась, она увидела, что на окна домика успели налипнуть листья, мелкие ветки и хвоя.

Картина была чудовищно-завораживающей: как будто, пока она спала, в мире случился конец света, и теперь его мертвые останки в виде зелено-коричневого мусора, тягостно скребя стекло, испускали предсмертные вздохи.

– Дождь кончился? – потирая глаза, выкрикнула она в полумрак комнаты, туда, где обнадеживающим огоньком по-прежнему светился ноутбук доктора.

– Дождь! – хмыкнул Валерий Павлович. – Пока ты спала, был самый настоящий ураган! А у Филатовых, похоже, одну из водосточных труб на доме сорвало.

– Как же ты разглядел? – привстав с кровати, она кивнула головой на заляпанные, почти наглухо, ошметками зелени окна.

– Не разглядел. Когда ливень стих, услышал глухой стук снаружи. В любом случае, надо идти и смотреть.

– Андрею напиши, может, надо срочно кого-то вызвать из управляющей компании.

– Он уже сам написал. Будет через пару часов. И о поездке расскажет при встрече, – хмуро уточнил доктор.

Самоварова откинулась на подушку и зажмурилась – надо срочно, во всех деталях, вспомнить сон…

Там, во сне, за окнами комнаты на втором этаже большого дома тоже бушевал ураган.

Посредине хозяйской, метров в пятьдесят, спальне, стояла кровать под белым молочным балдахином, натянутым на деревянные, выходившие из спинок кровати столбы с насеченными на них мужчинами и женщинами, слившимися в позах «Камасутры».

Ураган за окном был такой силы, что балдахин над кроватью пузырился и колыхался, а фигурки на столбах, казалось, ожили и, напуганные природной стихией, принялись исступленно отдаваться друг другу.

Андрей лежал в разобранной постели.

Вид у него был, как у человека, испытывающего серьезную головную боль: лежа на спине, он напряженно вытянулся, а ко лбу его была прилеплена мокрая тряпка. Алина сидела посреди кровати и, судя по страдальческой гримасе, искажавшей его лицо, говорила мужу что-то неприятное. Голос ее звучал тихо, но уверенно.

Впрочем, в вое ветра и шуме ливня слов было не разобрать.

После очередной произнесенной особенно эмоционально фразы Андрей, кряхтя, повернулся к жене спиной.

Тогда она закрыла лицо руками и горько-горько заплакала.

Ее терзала какая-то острая, невыносимая боль.

Но Андрей лишь крепко зажмурил глаза.

И вдруг из кожи Алины начала стремительно расти шерсть, а ее ухоженное личико стало на глазах превращаться в звериную морду.

Андрей натянул на себя одеяло и укрылся с головой.

Хищница, в которую превратилась молодая женщина, казалась некрупной и красивой – даже в полумраке комнаты, подсвеченной лишь парочкой прикроватных бра, было видно, как блестела ее чистая и умасленная, словно у породистой собаки перед выставкой, серебристая шерсть.

Сомнений не было – на кровати, повернув морду к едва сдерживавшему натиск чудовищной грозы окну, сидела, нетерпеливо перебирая передними лапами, самая настоящая волчица.

И тут она дико взвыла и, прыгнув, оказалась на подоконнике.

Порывистый ветер, будто подчинившись чьей-то осознанной воле, распахнул окно настежь, и волчица выпрыгнула вон из комнаты.

Деревья за окном тряслись и качались с такой силой, словно, не силах совладать со стихией, сами хотели погибнуть и поскорее освободиться от охваченных паникой листьев, которые, не сумев удержаться, стремительно падали на землю, чтобы наконец обрести в ней покой, но вновь взметались вверх с порывами ветра.

Под окнами опасно поблескивали не два, а четыре волчьих глаза – оказалось, что волчицу выманил наружу сухощавый, облезлый, но все еще казавшийся сильным, с тяжелой умной мордой волк. Взвыв напоследок, они вместе скрылись в ненастье.

Андрей же, трясясь в лихорадке, быстро отбросил одеяло и раздраженно приказал кому-то принести ему водки с перцем и градусник.

Самоварова встала и, преодолевая головокружение, прошла в ванную комнату. Ее тут же вырвало. Но легче ей не стало: сильнее всего было ощущение отчаянья и боли, которые пронизывающим холодом сжимали ее изнутри.

«Алина жива!» – стучало и пульсировало в ее раскаленной от боли голове.

Так или иначе ценой своего резко пошатнувшегося здоровья ей удалось поймать нужный канал…

Для начала надо было успокоиться, а затем найти предлог, чтобы до приезда Андрея остаться одной и вернуться к изучению дневника.

Варвара Сергеевна решила пойти на хитрость: выйдя из ванной, она посетовала доктору на то, что у нее расстроился желудок, и попросила его обратиться за помощью к Ливрееву (который, по ее прикидкам, уже привез Жанку обратно в дом и пережидал там сейчас грозу), чтобы съездить в ближайшую аптеку за лекарством.

Выслушав ее просьбу, Валерий Павлович, продолжая задумчиво хмуриться, измерил ей давление, которое оказалось всего лишь немного пониженным. Порекомендовав ей поспать еще, Валерий Павлович отыскал в коридоре чьи-то резиновые сапоги и отправился в большой дом на поиски прораба.

37

Из дневника Алины Р. 16 мая

Утром мучительно захотелось яичницы с колбаской и хлебушком, какую когда-то готовила мать.

Тохе очень понравилось, зря я тревожилась на этот счет.

Когда любишь, всегда тревожишься, разве нет?

Вот ты, мой неведомый друг, если кого-то любишь, ты же думаешь о том, хорошо ли сейчас объекту твоей любви, сыт ли он, тепло ли ему, радостно ли ему живется?

Из всего вышеперечисленного мои родители беспокоились только насчет еды.

«Ты ела в саду?» – глухо роняла мать, стоя у плиты ко мне спиной и толча в голове свои безрадостные мысли так же остервенело, как толкла в кастрюльке картофельное пюре.

Я чувствовала – ей почти всегда плохо, и я почти никогда не хотела есть в собственном доме.

«Мать сварила щи. Тебе разогреть?» – спрашивал отец, не отрываясь от книги.

«Нет, спасибо, я после школы поела у Маши».

У Маши, помню, было вкусно.

Воздушные пирожки с мясом или рыбой, бефстроганов в сливочном соусе, густой ароматный рассольник, мясо по-французски с тягучей сырной корочкой и даже домашний торт «Наполеон».

Машина мать, не слишком образованная и совсем некрасивая женщина, проверяла ее уроки, не пропускала ни одного собрания в школе и по ночам шила ей платья.

А Машиного папу любили и уважали все ее ухажеры – он пытался стать для них своим, чтобы всегда быть в курсе, с кем она проводит время.

Теперь, конечно, я знаю: это был фасад, за которым скрывалось то многое, чего я тогда не понимала.

Как только Маше исполнилось восемнадцать, ее родители развелись – оказалось, у ее отца на протяжении многих лет была другая женщина.

Но они привили Маше любовь и заботу о ближнем.

Даже после развода ее отцу удалось сохранить с Машей и ее братом прекрасные отношения.

В двацать пять у Маши было двое детей, успешный муж, кошка, собака и загородный домик. Хотелось бы верить, что ее семья все так же крепка, как десять лет назад, когда мы случайно пересеклись в центре города и успели немного поболтать.

Мы привносим уже в собственную семью ровно то, что сумели взять из родительского дома.

Наверное, именно поэтому я так часто спрашиваю Андрея, не голоден ли он, и постоянно ругаюсь с сыном из-за того, что тот не хочет доедать суп или кашу.

А больше мне нечего привнести, остальное я должна придумать сама, оттолкнувшись от выжженной земли с покосившимся домиком.

17 мая

Айфон сведет меня с ума.

Иногда так и хочется, особенно днем, когда у всех вдруг обостряется активность, зашвырнуть его подальше в лес, навсегда.

Повальный невроз нашего века: засыпать по вечерам и вставать по утрам только после того, как из мобильного в очередной раз извлечена вся бесконечно поступающая в него инфа – сообщения из вайбера и ватсапа, ящиков яндекса и мейла, напоминания о штрафах и оплате коммунальных услуг, ворох ненужных предложений и поздравлений из сервисов и банков… А еще уведомления фейсбука, инстаграма и, будь они неладны, допотопных «Одноклассников», от которых я, как, впрочем, и от других соцесетей, напрочь забыла пароль.

Конечно, все эти пароли я когда-то записала.

Но так как с тех пор поменяла уже не один айфон, каждый раз, чтобы начать его с чистого листа и таким образом пытаясь, как от старого хлама, освободиться от устаревшей инфы, я опрометчиво удаляла все прежние, в том числе с нужными паролями, заметки.

Весь этот поток информации незаметно, будто через тоненькую трубочку отсасывает твою энергию, которой и так с каждым часом беготни по делам и изнуряющего стояния в пробках становится все меньше.

В., как ни крути, мудрее меня, мудрее многих…

Его никогда не было в соцсетях.

Он предпочитал расплачиваться наличными и обходился без кредитов.

И даже в этих, казалось бы, мелочах, сказывалась наша разница в возрасте.

Я все собираюсь рассказать о его болезни.

Ты не сомневайся, мой неведомый друг, я вовсе не преувеличиваю, когда говорю, что В. панически боялся солнечного света.

Если с сентября по апрель он испытывал еще умеренный дискомфорт, то с мая и все последующие за ним теплые летние месяцы он не выходил из дома или госпиталя, передвигаясь между этими двумя точками только на авто с кондиционером. Само собой, ни на какой отдых в морские края он ездить не мог, а гулял только в пасмурную погоду.

Будучи крепким профессионалом в своей области, он так и не смог найти либо озвучить для меня причину, которая привела его к столь необычной форме невроза.

Лет двадцать назад, когда это только началось, он обследовал все, что мог.

Ставили ему и вегето-сосудистую дистонию, и запущенный шейно-грудной остеохондроз, а позже, когда появился этот популярный нынче диагноз, ВБН – у него нашли проблему с венозным оттоком.

Множество людей в наше время имеют проблемы с шеей и сосудами, но мало кто боится того, что дает жизнь всему, что есть на земле, – обыкновенного солнечного света.

Активное солнце заставляло его испытывать такое же мучительное состояние, какое мне впервые пришлось испытать в том торговом центре, – приступы панической атаки.

Дело было, конечно, не в венозном оттоке, а в его глубоком внутреннем конфликте.

Помнишь, я цитировала Анастасию Д.: «Энергия, заблокированная в травме, рано или поздно выльется в телесный синдром».

Аэрофобия, агорафобия, акрофобия, гелиофобия, кардиофобия, клаустрофобия и канцерофобия, неофобия и обезофобия, пениафобия, скопофобия и социофобия, и даже филофобия с гинофобией – вот лишь неполный перечень психологических клещей, которые в наше и без того сумасшедшее в своей скорости время изводит множество людей, загадочными названиями прикрывая серьезный внутренний диссонанс.

Хотя В. категорически не любил жаловаться и вообще рассказывать о себе, я предполагаю, что его внутренний конфликт заключался в борьбе между до конца не истребленным, искренним желанием помочь больному и слишком частым сознанием тщетности любых врачебных усилий.

Да и от денег, которые приносили ему в конвертах подавленные диагнозом родственники, он, уверена, не отказывался.

Все хотят денег, врачи не исключение.

И еще, уж коль начала об этом: психиатры, психотерапевты и психологи, они тоже должны быть только за деньги!

Раз тело лечат за звонкую монету, почему же душу должны лечить каким-то иным способом?

А изощренные попытки кому-то помочь по «велению сердца» – всего лишь реализация собственных комплексов псевдомозгоправов.

К сожалению, среди них попадаются и врачи, и ты, как в детстве, упрямо веря в доброго доктора Айболита, клюешь на эту удочку.

Расковыряв меня тогда до мяса, В. рискнул показать мне другую меня, но что с этим делать и как мне с этим дальше жить, не сказал.

Он только часто повторял, что я должна за себя побороться.

Но у меня что тогда, что теперь, не было для этого ни опыта, ни возможностей, ни сил.

38

Доктора не было минут сорок.

За это время Самоваровой не удалось прочесть дневник до конца: изучала она его вдумчиво, впитывая в себя каждое слово и часто возвращаясь к уже прочитанному.

Пресли, уютно примостившийся у нее в ногах поверх одеяла, чуть слышно посапывал во сне и, похоже, был единственным, кто был рад прошедшему урагану – почти забросившая его хозяйка наконец снова была рядом.

Боясь потревожить своего любимца, Варвара Сергеевна аккуратно выпростала ноги из-под одеяла. Пресли вопросительно мыркнул, но покидать свое ложе не стал.

Стакан родниковой воды и чашечка крепкого кофе вернули ее к жизни – недомогание прошло, оставив во всем теле лишь легкую слабость.

Варвара Сергеевна сделала разминку – покрутила влево-вправо головой, глубоко вдохнув-выдохнув, несколько раз наклонилась до пола. После чего решила принять душ и привести себя в порядок – вскоре им с Валерием Павловичем предстоял визит в большой дом.

Она застыла над так и не разобранным до конца чемоданом, решая, что ей лучше надеть.

В этот момент и вернулся доктор, держа в руках два увесистых пакета.

– Варь, я взял регидрон и активированный уголь, а если не поможет, здесь еще есть антибиотик. Мало ли, какую заразу ты могла подцепить в этом бардаке…

Варвара Сергеевна усмехнулась.

Валерий Павлович будто считал ее мысли насчет «заразы», только эту заразу подцепила не она, а доктор, и зараза та была ментального характера. А имя ей – сексизм.

Впрочем, Самоваровой не хотелось сейчас цепляться к словам и выяснять отношения.

Она через силу улыбнулась:

– Спасибо, Валер, посмотрим по самочувствию. Мне намного лучше.

– Кстати, проблемы с кишечником могло вызвать и твое упавшее давление.

– Скорее всего, – для проформы согласилась она.

– Надо бы еще раз померить, – кинулся было к лежащему на столике тонометру доктор.

Варвара Сергеевна остановила его рукой:

– Давай не будем устраивать здесь походный лазарет. Я же сказала, мне лучше. Ну-ка покажи, что ты там накупил!

– Взял вот разных круп, каши варить, бездрожжевого хлеба и для киселя тут… – выкладывая на столешницу продукты, перечислял доктор.

Валера был очень заботлив, что с самого начала поразило Самоварову, о которой, что в ее официальном, давно канувшем в Лету браке, что в нестабильных отношениях с полковником Никитиным, никто никогда не заботился. Правда, во время и после долгой болезни о ней заботилась дочь, но мужская, не терпящая пустой суеты забота – нечто совсем иное.

И за эту простую заботу, на которую счастливицы-жены не обратили бы внимания, Варвара Сергеевна готова была простить доктору многое.

Самоварова с облегчением почувствовала, как ее недовольство стало потихоньку отступать.

«Главное сейчас не загоняться насчет Валеры. Мужчина и женщина что в проявлении эмоций, что в оценочных суждениях – два разных полюса, и никогда мы друг друга не поймем», – примиряюще подумала она.

Тем не менее за девчонок, Жанну и Алину, против которых так или иначе здесь было настроено почти все мужское население, ей было обидно.

Типичная мужская логика проста и примитивна ровно до той поры, пока самим мужчинам, с виду несложным и скорым на поступки, не становится по-настоящему плохо.

По истечении периода влюбленности тонкие настройки сбиваются, растворяясь в нехитрых аккордах, – просьбы и пожелания любимых женщин часто откладываются на потом, а то и вовсе пролетают мимо всегда озабоченных глобальными проблемами мужских умов.

Рабочие дела и сугубо мужские увлечения, даже игровые приложения в компе и телефоне постепенно вытесняют душевные разговоры с любимой женщиной. Цветы становятся неотъемлемым атрибутом праздника, а к долгожданному походу в ресторан непостижимым образом присоединяется толпа друзей и родственников. Проблемы детей, независимо от возраста, всегда важнее собственных, а радость от привычных мелочей подменяется гонкой за всевозможными приобретениями.

Терять мы всегда начинаем незаметно.

А понять другого пытаемся слишком поздно.

Любовь, как правило, существует лишь в прошедшем времени – ах, ну да, это же была она!

И пока любовь медленно умирает рядом, мы, отбиваясь от настойчиво скребущего душу подсознания, делаем вид, что все хорошо, даже если это давно уже не так.

Нет, от Валеры она ни за что не отречется!

Не позволит костлявым стереотипам и привитым обществом штампам украсть у нее счастье, к которому столь долго и безнадежно шла.

Но для начала ей надо самой разобраться в том, что случилось в большом доме, с Алиной и Андреем, и только после этого можно выйти на откровенный разговор с Валерой.

Ведь сказал же вчера Андрей, что любил и любит, и хоть в этом, немногом из сказанного за вечер, похоже, был совершенно искренен.

Просто у всех разные представления о любви.

* * *

Под властью какого-то особого, нахлынувшего внезапно настроения Варвара Сергеевна облачилась в черное трикотажное платье, которое было ей очень к лицу. Обтягивающий верх с вырезом «лодочкой» подчеркивал небольшую, сохранившую красивую форму грудь, а расклешенная от талии, струящаяся по ногам юбка визуально делала фигуру еще стройнее. На губах была помада – любимого ярко-красного цвета.

В отсутствие нормального зеркала Варвара Сергеевна крутилась перед стеклянной створкой узкого шкафчика, набитого пережитком советской эпохи – аляповатой керамической и гжельской декоративной посудой, вероятно, свезенной сюда прежними хозяевами. С удовольствием поймала на себе восхищенный взгляд Валерия Павловича:

– А тебе даже бледность идет. Как ты себя чувствуешь?

– Милый, честно, намного лучше!

– Варь, – доктор замялся, – давай определим какой-то реальный срок… Сегодня суббота, и если сейчас мы узнаем, что Алины у матери нет, нам бы лучше завтра отсюда уехать. Если честно, я обеспокоен твоим состоянием.

– Каким состоянием? Каюсь, я не поела с утра, а потом начался этот адский ураган, и ты совершенно прав, у меня немного упало давление, вот и все!

– Варь… Пока ты спала, я наблюдал за тобой. Ты вертелась, как в горячке, потела… Даже Пресли несколько раз вскакивал и уходил, правда, потом возвращался. Эта история плохо отражается на твоем здоровье. И я, если честно, сто раз успел проклясть себя за то, что втянул тебя в это дело… Сидела бы сейчас на даче, писала бы свои истории…

– Я пишу не фантастику, я пишу о жизни, а для этого нужно ее проживать, разве не так, Валер?

– Вот именно, черт подери! Я вижу, как ты заморочилась судьбой этих двух, по сути, бездельниц!

– Ах, вот оно как… – На лбу Самоваровой залегла сердитая складка. – То есть ты считаешь, что растить ребенка, заниматься хозяйством и чисто мужской работой – ремонтом дома – это не серьезные дела, а так, развлечения?

– Ну все, успокойся, – пошел на попятную доктор, – не цепляйся к словам. Просто с Жанкой ты проводишь в два раза больше времени, чем со мной, а про эту Алину, похоже, думаешь круглосуточно!

– Валера, – Самоварова вновь почувствовала, как в ней упрямо завозилось вроде бы уже отпустившее раздражение, – насколько я помню, нас сюда не на отдых позвали. Да, я такая, какая есть, и меня уже не переделать. Я все пропускаю через себя и по-другому не могу. Так я и жила, когда работала в органах, я вообще только так и умею жить! – горячилась она.

– Но ты давно уже не работаешь в органах, – возразил доктор.

– А что это меняет? Если я за что-то берусь, то не умею делать это вполсилы.