Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

ПАРИЖ

Домой Фран вернулась лишь под вечер.

Я сидела на диване в гостиной, перебирая содержимое картонных коробок.

Услыхала, как открылась входная дверь, потом шаги Фран, она прошла на кухню и положила что-то на стол. На сей раз я не бросилась к ней с расспросами. Подумав хорошенько, я поняла, что чересчур на нее наседаю. Зря я приставала к ней с разговорами. Только этого ей не хватало — матери, от которой спасу нет. Захочет поговорить, прекрасно. Но ни торопить Фран, ни теребить ее вопросами я не стану.

Я опять наклонилась над коробкой и выудила со дна конверт из плотной бумаги, набитый фотографиями. Старыми фотографиями, сделанными в Италии в конце 1980-х. К тому времени мы с Джеффри были женаты несколько лет. Точно не помню, в каком году мы решили отдохнуть в Апулии, и моя мать (потому что Джеффри такой чудесный человек) приехала к нам на неделю. Вот они мы, втроем, на ступенях собора в Лечче. Лицо у матери спокойное, улыбчивое — впервые за семь с лишним лет…

— Привет, — раздался голос Фран.

Я вздрогнула от неожиданности, не услышала, как она вошла в комнату.

— О-о, здравствуй, — улыбнулась я.

— Что ты делаешь?

— Роюсь во всяком старье, что хранилось у мамы.

Фран села рядом со мной, вынула снимок из конверта:

— Ищешь что-нибудь конкретное?

— Письмо, которое я отправила ей из Франции. Оно должно быть где-то здесь.

Фран, разглядывая снимок, прыснула:

— Ну и прическа у тебя!

— Очень модная по тем временам, — с достоинством ответила я. Аккуратно вытянула фотографию из руки дочери и заменила другой, сделанной лет пятнадцать назад. — Вы с сестрой здесь очень хорошо получились.

И правда, девочки смотрелись очень мило (тогда им было девять лет), такие симпатяги, но фотография с моей матерью была еще лучше. Она сидела на скамье в парке — Гайд-парке, вероятно, — обнимая своих внучек. Поразительно, но на этом снимке она выглядела много моложе, чем на предыдущих фотографиях. Тень вдовства, омрачавшая ее лицо, рассеялась, уступив место счастливому возбуждению, когда она стала бабушкой. Словно моя мать заразилась в легкой форме бойкостью своих маленьких внучек, их непосредственностью и неуемным любопытством ко всему, что их окружало.

— Я скучаю по ней, — вздохнула Фран. — Ужасно скучаю.

Она попросила прощения за то, что наорала на меня утром, обняла и отправилась наверх к себе в комнату. А я продолжила искать письмо, которое я написала маме много лет назад. Пока я рылась в старых бумагах, в голове у меня мелькали разные мысли, и я вдруг поняла, что Фран было бы проще и легче обсудить ее нынешнюю трудную ситуацию с моей матерью. Вот почему ее фраза «Я скучаю по ней» звучала столь проникновенно. Кое-что еще пришло мне в голову. Странно, как порою самые важные и дельные соображения возникают, когда ты занята чем-то обыденным, но при этом какая-то часть сознания сосредоточена на совершенно иной проблеме. Я припомнила подслушанный мною телефонный разговор Фран этим утром и интонацию мученицы, с которой она твердила «не знаю» в ответ на вопросы Джулии. И меня осенило: когда тебя спрашивают, хочешь ты оставить ребенка или нет, а ты отвечаешь «не знаю», на самом деле ты отлично знаешь, чего хочешь.

Эта мысль подкрадывалась ко мне исподтишка, медленно набирая вес и мощь, ошарашивая своей очевидностью, пока я, позволив себе сделать паузу, любовалась чудесным снимком моих дочерей и их бабушки на скамейке в парке, прежде чем сунуть фотографию обратно в конверт.

Не прошло и пяти минут, как я нашла то, что искала: мое письмо к матери (одно из считаных — почему-то я редко баловала ее письмами), написанное во Франции тем необыкновенным летом 1977 года. И стоило мне прочесть первые строчки, как меня словно по волнам времени перенесло в безжалостно солнечный август, на съемки финальных сцен «Федоры» и в заключительный этап моего знакомства с мистером Уайлдером.

* * *

9 августа, 1977

Отель «Амбассадор»,

Шербур

Дорогая мама.

Огромное спасибо за письмо, заставшее меня в Мюнхене, и весьма вовремя, поскольку дней пять тому назад мы переместились во Францию. Приятно получить весточку от тебя и узнать, что у вас новенького.

Рада, что с папиными анализами, по словам врача, все в порядке.

Спасибо и за статью из To [42]. Однако, уверена, не мне тебе рассказывать о том, что надо с осторожностью верить напечатанному в газетах. С этим журналистом я общалась лично во время съемок в Нидри. По-моему, он наглец, который жаждет прославиться и поэтому пристает с расспросами к кому ни попадя (в том числе ко мне) о нашем фильме в надежде сочинить забористую статейку. Неправда, что две актрисы, исполняющие главные роли, терпеть друг друга не могут. Неправда, что у мистера Уайлдера не складываются отношения со съемочной группой. Каждый день на протяжении полутора месяцев и даже дольше я нахожусь на съемках и могу тебе сказать, что все у нас идет гладко. Статья этого нахала возмутила меня до крайности! Утешает только то, что никто в съемочной группене знает греческого, а следовательно, и не прочтет этот пасквиль.

Итак, мы близимся к финалу нашего захватывающего киноприключения.

На прошлой неделе мы перелетели из Мюнхена в Париж, и из аэропорта нас отвезли в отель — ПОТРЯСАЮЩИЙ отель, скажу я тебе. Называется он «Рафаэль» и находится в одном из самых красивых районов Парижа, всего в нескольких минутах ходьбы до Триумфальной арки. Честное слово, вряд ли в Афинах существует нечто подобное. Мебель в моем номере очаровательно старомодная. Та самая мебель, когда на стульях полосатые сиденья и шторы тоже полосатые, очень плотные шторы, тяжелые, и ты раздвигаешь их, дергая за шнур с большой золотистой кисточкой на конце. В моем номере есть ванная комната с душем и ванной и даже с биде! Которым я до сих пор не пользовалась, потому что не очень понимаю, как с этим обращаться. (Вчера вечером за ужином мистер Уайлдер рассказал нам смешную историю про биде. Когда он в последний раз снимал фильм в Париже, жена попросила его купить биде и переслать ей по морю в Соединенные Штаты. Но вместо биде он послал ей телеграмму: «Невозможно раздобыть биде — предлагаю делать стойку на руках под душем».) Вид из моего окна не самый красивый — всего лишь обычный переулок, — но я не жалуюсь. Каждое утро, просыпаясь, я не сразу соображаю, где я, неужели и правда в Париже или мне это только снится в волшебном сне?

Впрочем, как ты поймешь по адресу в верхнем уголке письма, на данный момент я не в Париже, потому что наши декораторы пока не подготовили площадку для съемок большой похоронной сцены на киностудии «Булонь» и кое-кто из нас отправился на побережье Нормандии, где завтра начнутся съемки еще одной важной сцены. В здешнем отеле не слишком уютно — расположен он прямо напротив большого торгового порта, — но надолго мы здесь не задержимся. Сцену будут снимать на прилегающем пляже, и отснять ее нужно на рассвете, а затем мы опять упакуем чемоданы и вернемся в Париж.

На самом деле я оказалась здесь лишь по той причине, что у мистера Даймонда накопилось много корреспонденции и он попросил меня помочь, учитывая, что сейчас он занят сценарием другого фильма, который намерен снимать в Голливуде. Сегодня мы с ним все утро разбирали почту, и теперь я должна отпечатать письма. Вообще-то не думаю, что его новый проект будет доведен до конца. В последнее время мы с ним часто беседовали, и мне известно, что время от времени он пытается написать сценарий в одиночку либо с напарником, но не с мистером Уайлдером, однако все и всегда заканчивается тем, что он снова работает со своим другом Билли. Эти двое не разлей вода, и вряд ли кто-нибудь из них сможет сотрудничать с другим соавтором.

В предыдущем письме из Мюнхена я написала, что мистер Даймонд пребывает в плохом настроении, но с тех пор, как мы перебрались во Францию, он заметно повеселел. Вдобавок жена приехала его навестить, хотя и ненадолго, сейчас она здесь, в Шербуре, и кажется, с ней он чувствует себя много лучше и спокойнее. Одри, жена мистера Уайлдера, тоже здесь, но и она скоро улетит обратно в Штаты.

В нашей киногруппе пополнение — новый актер, очень красивый парень по имени Стивен Коллинз. Ему предстоит сыграть мистера Холдена в молодости, и действительно, внешнее сходство между ними разительное. Мистер Коллинз сыграет в сцене, в которой он и Федора беседуют, сидя в машине на пляже, после того как они вместе провели ночь. По сценарию пляж находится в Санта-Монике, и признаться, мне трудно представить, как это будет выглядеть на экране, ведь Нормандия ничуть не похожа на Калифорнию, но все, кажется, абсолютно уверены, что справятся с этой задачкой, — наверное, это и называется магией кино. Согласна, пляжи во всем мире мало чем отличаются друг от друга, но солнце всюду светит по-разному. Здесь солнце европейское, не американское. Однако сцена сама по себе (а я ее прочла) совершенно замечательная. Много трогательных моментов, как и в сценарии в целом, и на месте мистера Даймонда я была бы довольна, но его неведомо почему одолевают сомнения. Полагаю, у него просто такой характер. А теперь, мама, мне пора возвращаться к работе. Вот уж никогда не думала, что стану ассистенткой сценариста, но это лишь доказывает, что жизнь полна сюрпризов. Всего лишь недели через три или четыре мое нынешнее странное, фантастическое времяпрепровождение закончится и я отправлюсь обратно в Афины. Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что эта мысль меня немного пугает, хотя как будет здорово увидеться с тобой и папой. Но боюсь, возвращаться к обычной жизни мне будет нелегко.

Лучше пока об этом не задумываться. С любовью к вам обоим,

всегда ваша

Калли

* * *

В тот день в Шербуре, когда я печатала заявку на индивидуальный кинопроект Ици, в моем номере зазвонил телефон. В трубке раздался женский голос с американским акцентом, и узнала я его не сразу, не потому что никогда не слыхала голоса Одри, но потому что звонка от нее я ожидала меньше всего на свете.

— Калиста, дорогая, — сказала Одри, — мы с Барбарой собираемся покататься на машине, пока мальчики работают. И были бы рады, если бы вы составили нам компанию.

Я ответила, что с удовольствием поехала бы с ними, но в данный момент я загружена работой.

— Ой, фу! Вы в курсе, какая сегодня погода? Великолепная. Середина лета, и мы не где-нибудь, а во Франции, и ни к чему вам корпеть над какой-то дурацкой заявкой, сидя в обшарпанном отеле. Давайте спускайтесь, мы ждем вас в холле.

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Десять минут спустя на автомобиле Ици мы выехали из города. Мы с Барбарой сидели сзади, Одри впереди, рядом с шофером.

С полчаса мы ехали в гору, а затем, оставив позади шоссе и дома на обочине, свернули на дорогу, петлявшую вдоль побережья. Шофер хорошо знал местность и понимал, куда следует доставить его пассажирок. Наконец он затормозил у зеленой полянки.

— Вон по той тропе можно дойти до пляжа, — сказал он. — Минут за пятнадцать доберетесь.

Был прекрасный августовский день, высоко в небе пылало солнце. Ни ветра, ни бриза, и до самого горизонта море, ленивое, но сверкающее, серебристо-синее. Редкие весельные яхты плавали туда-сюда, а где-то вдали, во многих милях от нас, смутно вырисовывался паром, то ли удалявшийся, то ли приближавшийся. Было очень жарко, и я сняла ветровку, недоумевая, зачем я вообще ее с собой взяла. Втроем мы зашагали по тропе, и по пути мы почти никого не встретили.

— Итак, — спросила Одри, шагавшая в ногу со мной, — как вам понравился Мюнхен?

С удивлением я обнаружила, что оказалась зажатой между двумя женщинами, каждая шла бок о бок со мной и держала меня под руку. Я посмотрела на одну, на другую, но никто из них и бровью не повел, словно такой способ передвижения они находили абсолютно естественным.

— Мюнхен?.. Нормальный город, — ответила я. — Там интересно и весело, по-моему.

К концу моего пребывания в этом городе я попала в более богемный район Швабинг, где провела несколько приятных вечеров в клубе под названием «Швабингова семерка», выпивая и слушая разные группы вместе с людьми помоложе из нашей кинокоманды. У Одри, напротив, о Мюнхене сложилось иное мнение, чего и следовало ожидать.

— Весело?! — рассмеялась Одри. — Господи, да это самый скучный город в мире. Пока Билли торчал на студии целый день, мне ничего не оставалось, как ходить по магазинам, и единственные продукты, которые можно найти в их магазинах, — капуста, картошка и пятьсот разновидностей колбас. Вы не поверите, сколь многими способами их можно сервировать на тарелке. Знай я, что в съемочном расписании этого причудливого фильма значится целый месяц в Германии, — нашли где, тоже мне — клянусь, я бы отговорила его от съемок «Федоры».

— Будто тебе хоть раз удалось отговорить Билли от чего-либо, — фыркнула Барбара.

— Я бы все равно постаралась, черт возьми. И как только Ици умудряется оставаться спокойным, а?

— Ну не знаю… меня ведь на съемках по большей части не было. Об этом надо спрашивать Калисту.

Барбара покрепче стиснула мою руку, и тут я поняла истинную цель нашей загородной прогулки: ее придумали для того, чтобы Барбара смогла подробнее разузнать о физическом, моральном и эмоциональном состоянии своего мужа. А я была той, кто обладал наиболее полной информацией. Разве не я чаще и дольше остальных находилась рядом с Ици в Мюнхене.

— Вы же с ним постоянно виделись там, верно? Я даже слыхала, вы были прямо-таки неразлучны.

— М-м, я лишь… делала свою работу, — с некоторой настороженностью ответила я.

— Разумеется, дорогая. Но каковы ваши впечатления?

— Впечатления?

— Ну, к примеру, хорошо ли он питался? Ведь, глядя на него, кажется, что он похудел фунтов на пятнадцать по меньшей мере.

Ици всегда был тощим. На мой взгляд, с того вечера, когда я с ним познакомилась в «Бистро» год с лишним назад, он ничуть не изменился.

— Да, думаю, он хорошо питался. Мы с ним часто вместе готовили еду.

— Что ж, это радует, поскольку сам он и яйца сварить не сумеет. А что спина, она у него постоянно болела?

— Боль то возникала, то пропадала. Но мне кажется, что это просто напряжение сказывалось.

— Ага… вот оно что, — протянула Барбара. — Напряжение. Но что же его так напрягало? Прежде с ним ничего подобного не случалось, когда они работали над фильмом. Даже на «Шерлоке Холмсе», когда съемки были действительно напряженными.

Обдумав сказанное ею, я попыталась сформулировать максимально честный ответ:

— Я бы не стала утверждать, что мистер Даймонд… верит в этот фильм в той же степени, что и мистер Уайлдер.

— Это любопытно, — откликнулась Барбара. — Но почему? Ици как-то высказывался на эту тему? По существу, то есть?

— Раза два-три, — ответила я, — он говорил, что уму его непостижимо, почему мистер Уайлдер так загорелся идеей экранизировать именно эту книгу, именно эту повесть.

— Моему уму это тоже непостижимо, — внезапно вмешалась Одри.

Шагая, мы обнаружили сбоку от тропы место для пикника либо для тех, кому понадобилось дать отдых ногам. Пяток столов со скамьями и видом на море. Мы уселись за одним из этих столов.

— Прекрасный денек выдался, — обронила Барбара.

На пляже внизу, как ни странно, было много отдыхающих. Хотя что же тут странного, просто я за тщетными попытками смириться с тем, что спустя несколько недель моя киножизнь закончится, не заметила, как наступил август, курортный сезон в самом разгаре. Я смотрела на фигурки на пляже, издалека они казались крошечными; эти «игрушечные» люди купались, загорали, играли в футбол и фрисби, а я задавалась вопросом, неужели им не опостылела эта жизнь — обычная жизнь простых смертных, когда там, высоко на горе, восседают боги, обсуждая божественные неурядицы в их божественном мире. Блаженство в неведении. Раньше я не совсем понимала смысл этой фразы[43]. Теперь до меня дошло.

— Да, — согласилась Одри. — Райский денек. И все же нет предела совершенству, а мартини с водкой способен усовершенствовать что угодно. Угощайтесь. — Она извлекла из сумочки серебряную фляжку и протянула ее Барбаре.

— Ты гений, Одри, — восхитилась Барбара. — Коварный гений, но все равно гений.

Отпив из фляжки, Барбара передала ее мне. Но я только притворилась, будто пью. С недавних пор мартини с водкой стал моим любимым напитком, но для алкоголя было еще слишком рано, во всяком случае, для меня, да и попросту не хотелось. Сделав лжеглоток, я вернула фляжку Одри.

— Так о чем ты говорила, Од? — продолжила прерванную беседу Барбара.

— О чем я говорила? — Изрядно отхлебнув из фляжки, Одри утерла губы рукавом.

— Ты сказала, что уму твоему непостижимо, зачем Билли понадобилось снимать этот фильм.

— Точно. Ну, имеются у меня кое-какие предположения, но… это лишь предположения. Сама знаешь, он никогда не рассказывает мне о картине, которую снимает. Ни слова из него не вытянуть. Полагаю, Ици ведет себя так же.

— А то. На нашу долю выпадают исключительно побочные эффекты, мы миримся с их дурным настроением, терпим и переживаем их взлеты и падения, но ни один из них не станет откровенничать с нами. Со своими женами. Боже сохрани, им такое и в голову не придет! — Затем, обращаясь ко мне: — Я вот о чем… меня ничуть не беспокоит то, что вы с ним так сблизились в Мюнхене, дорогая, и все же слегка досадно, что в результате вы куда лучше осведомлены об умонастроениях моего мужа, чем я.

— Но это все, что мне известно, — я опять насторожилась, — честное слово. Когда мы готовили ужин, он изредка заговаривал о фильме. Но я уверена, он поделился бы этим с любым другим человеком.

— Ладно, дайте-ка я вам расскажу, что я обо всем этом думаю, — сказала Одри. — Напоминаю, с Билли я знакома уже более тридцати лет.

Фляжка с водкой снова пошла по кругу, я снова притворно отхлебнула. И Одри начала свой рассказ:

— Первым делом хочу заметить, нас с Билли нельзя назвать родственными душами. Не в общепринятом смысле, по крайней мере. То есть ты, Барбара, и твой Ици, вы оба писатели. Оба творческие люди. И это вас как-то… роднит. Я же за всю мою жизнь ничего не сотворила.

— Ой, да ладно… не стоит так себя принижать.

— Я и не принижаю. Я чертовски хорошо готовлю, и я чертовски хороший друг и чертовски хорошая жена, если уж на то пошло. А ранее я была обалденной певицей.

— Вы были певицей? — Об этом я ни от кого не слыхала.

— Зря вы так удивляетесь, дорогая. Да, была. И однажды, давным-давно, даже гастролировала по стране. С оркестром Томми Дорси[44], между прочим… — Она посмотрела на меня, и нотка отчаяния прозвучала в ее голосе: — Ох, вы, наверное, не имеете ни малейшего представления, кто он такой? Понимаю, ведь это было в далеком, далеком прошлом. В любом случае с пением я покончила. И не по настоянию Билли, уверяю вас. Ему еще ни разу не удалось заставить меня сделать то, чего я не хотела делать.

Он так мило и красиво за мной ухаживал. Я была в массовке на «Потерянном уик-энде» — в одной из сцен можно увидеть мое левое предплечье, — и во время съемок он пару раз приглашал меня на свидание. Но тогда личная жизнь Билли была ужасно запутанной. Он был по-прежнему женат, и у него был роман с кем-то еще и еще… пожалуй, не стану утомлять вас подробностями. Его звезда уже восходила, и когда на предыдущую его картину народ валом повалил, он стал буквально нарасхват, понимаете? Ничто так не улучшает вашу сексуальную жизнь, как успех, и в одночасье все захотели быть с ним. Естественно, я знала, что происходит, и не сказать чтобы особо страдала по этому поводу, но почему-то… я ему нравилась. Не спрашивайте почему, просто так случилось. Я ему нравилась. Сперва, не считая тех редких свиданий, между нами ничего не было, но потом я поехала в турне с оркестром Дорси и после выступлений чувствовала себя такой одинокой ночами в гостиничном номере, да еще и в захолустном городишке, иногда в Альбукерке или Тулсе, например, — и мне было крайне нужно с кем-нибудь поговорить, чтобы не ощущать себя совсем уж брошенной в пустыне, и как-то само собой получилось, что я начала звонить Билли. Представляете? Я могла бы звонить маме, родственникам, подружкам, наконец, но я звонила самому успешному молодому режиссеру Голливуда. Посреди ночи. А он пребывал в самом разгаре съемок нового фильма. И знаете, что самое странное? Он отвечал. Каждый раз. Даже когда я будила его в три часа ночи, выдергивая из глубокого сна. Он всегда отвечал. И всегда казалось, что он рад моему звонку, и разговаривал он со мной столько, сколько мне было нужно. Думаю, я просто млела от его голоса. От его забавного австрийского акцента. Кстати, Билли всегда меня забавлял. Всегда говорил что-нибудь ужасно смешное. Он любил подшучивать надо мной по той причине, что я родилась и выросла в старом Лос-Анджелесе. «Одри, — говорил он, — я бы целовал землю, по которой ты ступала, если бы ты только происходила из района почище». Шутки у него не переводились. То же самое несколько лет назад, когда он снимал картину в Париже и я попросила его купить биде для нашей ванной, и он телеграфировал в ответ: «Невозможно раздобыть биде — предлагаю делать стойку на руках под душем». Ей-богу, ну как можно не любить человека, который шлет тебе такие телеграммы? Из всех свадеб, на которых я присутствовала, наша была самой диковинной. Но и самой потрясающей, по-моему. Дело было в Неваде. В малюсеньком городке под названием Минден. Вы когда-нибудь о таком слыхали? Нет, и я тоже. Как и Билли, насколько я знаю. Но мы путешествовали на машине, и вдруг он остановился там и говорит: «Отличное место для свадьбы, лучше не найти». Кольцо для меня он купил заранее в ювелирной лавочке на бульваре Вентура в Энсино[45], широким жестом выложив за него целых семнадцать долларов и пятьдесят центов. И гляньте, я до сих пор его ношу. — Она показала нам руку с колечком. — Я не взяла с собой платья, ничего не взяла, годившегося для свадьбы. С чего бы? Откуда я могла знать, к чему надо готовиться. Замуж я выходила в старых синих джинсах, с банданой на голове. Ну и что? Какая разница, что на тебе надето. Главное, кого ты в мужья берешь.

Так что пусть мы с Билли и очень разные люди, один из нас — гениальный творец, тогда как другая… ну совсем не творческая личность, но поверьте, нет на свете человека, который понимал бы его лучше, чем я. Если по Ици видно, насколько ему не по себе, то Билли держится как ни в чем не бывало, но в глубине души он знает — с некоторых пор знает, — что срок в кино ему уже отмерен. Он больше не король Голливуда, и не вчера он лишился этого титула, а изрядно раньше, и прежней славы ему уже никогда не вкусить. Как-то утром, пару лет назад, он, позавтракав на балконе, продолжал сидеть на свежем воздухе с чашкой кофе, листая киножурнал, и там была статья о Спилберге, о пресловутых «Челюстях», о том, какую чертову прорву денег принес этот фильм киностудии. Прочитав статью, он отложил журнал в сторону и просто сидел, глядя на панораму города. Я спросила его, о чем он думает, — обычно такой вопрос приводит Билли в бешенство, но на этот раз он не рявкнул на меня и даже не шелохнулся, только коротко улыбнулся и сказал: «О чем я думаю? О всякой ерунде. Думаю, я был Стивеном Спилбергом… когда-то».

Одри замолчала, и в наступившей тишине только один звук достигал наших ушей: на пляже плакал чем-то расстроенный ребенок, совсем крохотный, едва научившийся ходить. Маман! Мамам! — снова и снова выкрикивал он. Плач малыша был для меня как острый нож. Я всегда так реагирую на эти звуки. И до сих пор, когда я слышу детский плач, мне хочется немедленно утешить ребенка.

— То есть вы полагаете, — сказала я, когда до меня более-менее дошел смысл рассказа Одри, — что персонаж мистера Холдена в фильме — двойник мистера Уайлдера.

— Ну, это же ясно как день, — пожала плечами Барбара. — Даже имя персонажа звучит очень похоже на Билли Уайлдер. И он носит точно такую же шляпу, как у Билли, почти в каждой сцене.

Я почувствовала себя законченной тупицей — как я раньше не сообразила?!

— Но если бы дело было только в персонаже Холдена, — сказала Одри, — они бы сейчас снимали комедию, к вящей радости Ици. Билли же видит эту картину трагедией. Трагедией людей, некогда достигших невиданных высот, но их победы остались в прошлом. Фильм не о Барри Детвайлере. Он здесь лицо второстепенное. Фильм о Федоре. Трагическая героиня — она. И с ней Билли себя идентифицирует. Вот почему ему захотелось снять эту картину.

* * *

Билли, Ици и их жены задержались в Шербуре на несколько дней, художник-постановщик картины мистер Траунер пригласил их погостить в его доме на окраине города. Наутро после прогулки с Одри и Барбарой я поездом вернулась в Париж.

День летел за днем с неумолимой скоростью. Съемки фильма подходили к концу. Жаль, что я тогда не вела дневник, потому что многое, случившееся в тот месяц, в мой долгий жаркий парижский август, ныне позабылось, исчезло в мареве ненадежной памяти. Помню, как я блаженствовала в номере отеля «Рафаэль» и восхищалась шиком и блеском киностудии «Булонь», где проходили последние съемки в интерьере. И наоборот, Ици то и дело ворчал: отель загибается, а киностудия ветшает. Барбара улетела домой, без нее Ици опять загрустил и занервничал. Одри тоже уехала, но ни бодрость духа, ни хорошее настроение не изменили мистеру Уайлдеру.

Каждый день приближал момент, которого я так страшилась, — когда отснимут последнюю сцену, упакуют аппаратуру и всех нас отправят по домам. Однако незадолго до окончания съемок, на выходных, в отеле неожиданно объявился некий молодой человек. Мэтью.

Признаться, с нашей последней встречи на пляже в Нидри я не часто о нем вспоминала. Наверное, это покажется странным, ведь, бесспорно, вечеринка на пляже и наш первый поцелуй перед рассветом были для меня событиями новыми и необычайными; в первые дни в Мюнхене Мэтью снился мне постоянно, и я подумывала, не спросить ли у его матери, как с ним связаться. Но по натуре (как, вероятно, вы уже догадались) я человек скорее рассудительный, нежели романтичный, и со временем мне стало казаться, что я была просто-напросто околдована морем, пляжем, тамошней атмосферой — и парнем, конечно, — а когда чары рассеялись, оставив по себе смутное воспоминание, и когда мне пришлось приноравливаться к новым обязанностям и иному ритму жизни в Германии, о Мэтью я вспоминала все реже и реже. Не стану отрицать, чувства, что пробудила во мне та ночь, не выветрились полностью, но изредка давали о себе знать сладостным или, точнее, горько-сладким послевкусием, однако особого волнения это у меня не вызывало. Иногда ранним утром это послевкусие вдруг обострялось либо внезапно проявлялось в рабочие часы, отвлекая от очередного административного документа на мимолетные, но яркие видения восхода над Мадури или ладони Мэтью на моей груди. Но подобное случалось крайне редко. И я говорила себе, что это была лишь обычная подростковая влюбленность (тогда я еще считала себя подростком) и пора бы мне уже повзрослеть, то есть выкинуть из головы Мэтью и двигаться дальше.

Мудрое решение. Но оно нисколько не помогло, когда в пятницу вечером, ближе к концу последнего рабочего месяца, в холле отеля мой взгляд уткнулся в Мэтью — он регистрировался в «Рафаэле».

Знаете, как оно бывает: сердце то выпрыгивает из груди, то уходит в пятки, ноги ватные. Все по шаблону, и все совершенно спонтанно. Я помедлила, пытаясь успокоиться, — к счастью, Мэтью был занят, расписываясь в журнале постояльцев и показывая свой паспорт, — прежде чем подойти к нему сзади и побарабанить пальцами по его плечу.

— Мэтью? — пролепетала я.

Он повернулся ко мне лицом и расплылся в улыбке: — Калли! Я собирался тебе позвонить. Сразу, как войду в свой номер.

— Ты только что приехал?

— Приземлился днем в Шарле де Голле.

— Надолго ты сюда?

— На три ночи.

Он обнял меня, крепко обнял и поцеловал. Думаю, поцелуй был нацелен на мои губы, но я вдруг отвернулась, и поцелуй угодил мне в щеку. Полагаю, я не была уверена, что готова продолжить ровно с того места, на котором мы расстались.

Вечер у него был занят, он ужинал с матерью, а я должна была к следующему дню сделать кое-какую работу для Ици, и таким образом мы почти не виделись до субботы, когда после рабочего дня отправились ужинать в ресторан рядом с недавно открывшимся Центром Помпиду. Солнце клонилось к закату, но было тепло, и мы расположились за столиком на улице. Мэтью был чрезвычайно словоохотлив. Казалось, он изменился с нашей последней встречи в Греции — стал увереннее в себе, раскованнее, а его самооценка, и прежде не заниженная, еще немного повысилась. Его взяли в киношколу, и хотя он пока не приступил к занятиям, начинавшимся в августе, Мэтью уже строил грандиозные планы, рассказывая о фильмах, которые он снимет в грядущие годы. Моя уверенность в себе тоже подросла за последнее время, и, боюсь, к его идеям я отнеслась не очень серьезно, вопреки его ожиданиям (поведай он о своих намерениях на борту самолета, летевшего из Корфу в Актион, когда мы только познакомились, тогда я бы преисполнилась безмерного восхищения).

— Настала пора снимать фильмы о мире, в котором мы живем, о реальности, что нас окружает, — говорил он. — Не знаю, как у вас в Греции, но в Британии киноиндустрия курам на смех. Мы только и делаем, что снимаем комедии о влюбленных парочках и убогие ужастики на потребу публики. Фильм должен быть чем-то большим. Моральный долг режиссера — показать, как в зеркале, общество, в котором мы живем.

Аналогию с зеркалом он использовал не впервые. Я об этом помнила, а он, вероятно, забыл. И все же, пусть я теперь и понимала, что его теории не слишком оригинальны, пафос первооткрывателя, сквозивший в его голосе, меня растрогал. Захотелось даже потянуться через стол и поцеловать Мэтью. Но пока я удерживалась от соблазна.

— Уверена, Билли с Ици согласятся с тобой, — сказала я. — В «Федоре» говорится об очень многих важных вещах — о возрасте, о красоте, о том, как мы поклоняемся молодости и славе…

Мэтью презрительно фыркнул.

— Я читал сценарий (и снова он будто забыл, что сценарий он дочитывал, сидя в самолете рядом со мной), и, если честно, меня не пробрало. Да, написано профессионально, кто бы спорил, но то, о чем там говорится, никого больше не волнует. Все это так старо, так… допотопно. А слухи, что ходят о нем? О том, что он заставляет актеров произносить каждую реплику слово в слово, не давая им импровизировать. Не позволяя влезть в шкуру своих персонажей. Неудивительно, что все они его ненавидят.

— Не все. Где ты прочел эту лживую чушь? В какой бульварной газетенке?

— Кинематограф изменился, — заявил Мэтью. — Революция шестидесятых перетряхнула кино, как и общество в целом. Если ты не способен это принять, тогда тебе конец. Крышка.

Я не пыталась его переубедить. Просто ела свой тартар с яйцом.

На следующий день, в прекрасное солнечное воскресенье, мы сидели на травке в саду Тюильри с номером еженедельника «Парископ», прикидывая, куда бы нам пойти и на что посмотреть. Мэтью ошалело листал перечни фильмов, которые показывали в парижских кинотеатрах, не в силах поверить в несметное число и разнообразие картин. Чувствуя себя более искушенной в подобных вещах, я объяснила ему, что для Парижа это совершенно нормально, ибо Париж — город синефилов (модное словечко легко слетело с моего языка), и ни на одной стороне земного шара не найти другого такого места, где можно отсмотреть столько зарубежных фильмов либо киноклассики. Мало того, за последние недели в Париже я сумела залатать зияющие прорехи в моем представлении о творчестве Билли: хохотала без устали на «В джазе только девушки», завороженно следила за безнравственными ловкачами в «Двойной страховке», мысленно рукоплескала «Квартире», шедевру Билли и Ици, увидела, как их тандем дал осечку в комедии «Поцелуй меня, глупенький», провалившейся в прокате, и — лучше поздно, чем никогда — разобралась наконец с подтекстом «Бульвара Сансет». Мое восхищение этими фильмами не знало границ, и если бы мне пришлось отстаивать гениальность Билли, я бы разгромила моих противников в пух и прах.

В тот день, обнаружила я с разочарованием, ни одного фильма Билли Уайлдера в Париже не показывали. Куда же нам пойти и что посмотреть. Мэтью и я приняли компромиссное решение: мы сходим на два фильма — до ужина и после. Один фильм выбирает Мэтью, другой я. И мы двинули в сторону рю Жакоб на шестичасовой сеанс «Таксиста» (Выбор Мэтью.)

— О чем фильм? — спросила я, когда мы встали в очередь перед маленьким кинотеатром, состоявшую в основном из молодых людей. Рекламный слоган на афише гласил: В каждом переулке отыщется некто, мечтающий стать кем-то. Человек одинокий, никому не интересный, он отчаянно стремится доказать, что он тоже личность.

— Об отчуждении, — ответил Мэтью.

Ну, об этом я уже и сама догадалась.

— Об отчуждении и насилии. — добавил Мэтью.

— Ох, не люблю я фильмов с насилием.

— В нем показана неприглядная темная изнанка американской мечты.

— Ты уже видел этот фильм?

— Трижды. Офигенный шедевр. Идем.

Мы вошли в кинотеатр.

* * *

Два часа спустя мы изучали меню в ближайшей брассери. Я пребывала в состоянии шока.

— Тебе не понравилось? — спросил Мэтью.

— Вопрос не в том, понравилось мне или нет, — сказала я. — Конечно, это… виртуозное кино. Но у меня такое чувство, словно…

Я не находила слов. Мэтью охотно поделился своими:

— Ты чувствуешь себя эмоционально выжатой. Тебя словно избили до смерти. Твоя душа в полном раздрае. Твою веру в человечность пошатнули. Ты никогда не видела на экране такой мерзости, такого ужаса.

— Ты почти попал в точку, — сказала я.

— Вот оно! Я хочу, чтобы зритель, посмотрев любой из моих фильмов, чувствовал себя именно так.

— Что ж, ладно, но… это не совсем то, чего я жду от вечернего похода в кинотеатр.

— Калиста, кончай. Не будь такой буржуазной. Я же не на порнофильм тебя повел, как поступил «таксист» Роберт де Ниро с Сибилл Шепард.

— Нет, конечно, нет… закажу-ка я утку конфи.

— Послушай, когда ты смотришь фильм вроде этого, разве тебе не приходит в голову, насколько глупо и бессмысленно снимать кино вроде «Федоры» в нынешнем веке и в нынешних условиях?

— Но Билли из другой эпохи и из другого поколения.

— Ну а теперь иное поколение перехватывает инициативу. Мое. Наше.

Подавшись вперед, он сжал мои руки. Я вздрогнула, меня будто током пронзило. Мэтью был весьма убедителен, но я более не желала поддерживать этот разговор. И мне начинало мерещиться, что родилась я в не очень подходящее для себя время.

За ужином мы беседовали о летних каникулах Мэтью, он собирался погостить у бабушки с дедушкой в Корнуолле. Я была очарована этой идей. И пока Мэтью говорил, я позволила себе втайне помечтать о том, как в обозримом будущем он отправится в Корнуолл со мной. За ужин заплатила я, как и вчерашним вечером. Мэтью не выглядел богачом. Мне же каждую пятницу кинокомпания выдавала жалованье, пусть и скромное, но поскольку тратиться было практически не на что, я скопила кругленькую сумму. И то, что плачу всегда я, меня нисколько не тревожило.

— Итак, что же мы смотрим теперь? — спросил Мэтью, когда мы оба потягивали бренди. Выпивка не значилась в моих планах, но после того фильма я испытывала необходимость в спиртном.

— Это. — Перелистнув журнальную страницу, я ткнула в название фильма. — Кинотеатр чуть дальше по улице. Идем, начало через десять минут.

* * *

Эрнст Любич. Имя, которое Билли с Ици упоминали постоянно, но я не видела ни одного фильма Любича. Их уважение к этому режиссеру граничило с благоговением. Они создали культ Любича. Мне рассказывали, что в офисе Билли на стене висел тканый коврик в рамке с вышитой фразой: «Как бы это сделал Любич?» Билли уверял, что в разработке сюжетов Эрнсту Любичу не было равных, никто не мог превзойти его в изяществе, изобретательности и непрямолинейности, приправленными этаким незлобивым, сугубо центральноевропейским цинизмом.

Фильму, на который отправились мы с Мэтью, во Франции дали название «Рандеву». В англоязычных странах он более известен как «Магазинчик за углом». Странно было смотреть «Магазинчик» жарким августовским вечером в Париже, ведь по сути своей это рождественское кино. Красивая и простая история любви двух продавцов в маленьком универмаге в Будапеште: влюбившись взаимно по переписке, в реальной жизни они друг друга терпеть не могут. Более всего этот поход в кино запомнился мне тишиной. Я не зрителей имею в виду, кинозал был полон, и люди часто и много смеялись. Я говорю о тишине на экране — при абсолютном отсутствии музыки (за исключением звукового сопровождения на титрах в самом начале и в конце) диалоги двух влюбленных, ворчливые либо ласковые, велись неизменно в приглушенных тонах. В этом фильме обошлись не только без стрельбы, взрывов и рева моторов, но никто из персонажей даже не повысил голоса. Однако, вопреки или, наоборот, благодаря такой умеренности тепло этого фильма исподволь согревает тебя, окутывая янтарным сиянием, и внезапно ты понимаешь, что больше всего на свете тебе хочется такого же негромкого, нежного триумфа любви, какого сподобились персонажи Джеймса Стюарта и Маргарет Салливан в финальной сцене. По-моему, это самый романтичный фильм в истории кино.

Стоило нам выйти из кинотеатра на улицу, как моя рука потянулась к руке Мэтью, в ответ он крепко стиснул мою ладонь. А когда отпустил, я резко сократила расстояние между нами, взяв Мэтью под руку.

Так мы и шли рука об руку, и я ждала, что он выскажется насчет «Магазинчика». Мне не терпелось выяснить, задел ли его за живое этот фильм, как задел меня.

Наконец он сказал:

— До чего же прелестное кино.

Я поглядывала на него в надежде, что он добавит что-нибудь еще, но продолжения не последовало. Словечка «прелестное» мне было недостаточно. Но пришлось довольствоваться тем, что есть.

Затем мы оба по большей части помалкивали. Когда пересекали реку по Королевскому мосту, я услышала, что Мэтью напевает себе под нос.

— Что ты поешь? — спросила я.

— Мелодию, которую ты сочинила. Ту, что ты сыграла для меня в баре в Греции.

— «Малибу»?

Пел он ее не совсем чисто, и однако.

— Рада, что тебе запомнилось мое сочинение. Но звучит оно немного иначе.

Я негромко пропела мелодию так, как я ее написала.

— Точно, — отозвался Мэтью. — Красивая вещица. Тебе удалось ее записать?

— Да.

— Пришлешь мне?

— Конечно.

Сердце мое готово было разорваться от счастья: выходит, он помнит наш последний вечер в Нидри и этот вечер ассоциируется у него с романтической аурой только что увиденного нами фильма. Посередине моста мы остановились и, облокотившись на перила, долго глядели на темную мерцающую воду. А когда нам надоело смотреть на реку, мы посмотрели друг на друга и поцеловались. Поцелуй получился долгим, а также довольно колючим из-за бороды Мэтью. Но я была не в претензии.

Вернувшись в отель, мы попросили ключи от наших номеров — у него был № 313, у меня № 422, — но в лифте, глянув на мой ключ, Мэтью сказал:

— Думаю, сегодня он тебе больше не понадобится.

Я засмеялась, и мы опять поцеловались.

А потом…

Говорят, Билли однажды сказал (не стесняясь в выражениях, замечу я): «Эрнст Любич мог выжать из запертой двери куда больше, чем многие режиссеры из расстегнутой ширинки». Почему бы и мне не воспользоваться приемом мастера и вежливо, но решительно запереть дверь номера 313, не выставляя на всеобщее обозрение то, что там случилось потом.

* * *

Утром мы решили заказать завтрак в постель. Попросили кофе, апельсиновый сок, булочки, яичницу с беконом, свежие фрукты и йогурт.

Любовь, обнаружила я, пробуждает зверский аппетит.

В ожидании завтрака Мэтью принимал душ. Я лежала, раскинувшись по диагонали на двуспальной кровати, наслаждаясь своей бесстыдной наготой и уютом спутанных простыней, еще не остывших после наших утренних занятий любовью. Лениво, расслабленно я размышляла о том, что сулит мне обозримое будущее. Работа над «Федорой» почти закончена, но это уже не имело никакого значения, поскольку возвращение к обычной жизни мне более не грозило. В мою жизнь вошел Мэтью, и все изменилось. Он может приехать ко мне в Афины на недельку-другую, прежде чем приступит к учебе в киношколе, а затем я переберусь в Лондон, чтобы быть рядом с ним. Или сниму там квартиру, если мое ежедневное присутствие в его жилище будет Мэтью стеснять. Наверное, не стоит начинать совместную жизнь чересчур поспешно. Мужчины такие перемены нередко воспринимают с опаской, хотя лично я готова начать прямо завтра, если сумею его уговорить.

Я потягивалась, зевала, прислушиваясь к плеску льющейся воды, доносившемуся из ванной. Руки, ноги у меня побаливали самым приятным и самым восхитительным образом.

Внезапно я сообразила, что коридорному, когда он доставит завтрак на тележке, надо дать чаевых. Я поднялась. Все так же голышом порылась в своей сумочке, но в кошельке лежала лишь одна десятифранковая банкнота (чересчур много) и горстка мелких монеток, сантимов (чересчур мало). Пятьдесят сантимов, вот что было бы в самый раз. Джинсы Мэтью валялись на полу. Я сунула руку в джинсовый карман, но вместо монеток нащупала листок бумаги. Бумаги для писем.

Вытащила листок, взглянула на него мельком — всего лишь мельком, походя, — но первое же слово зацепило мой взгляд, одно-единственное слово. Любимый. У меня скрутило желудок, письмо я развернула, но прочла только одно предложение в самом конце: Жду не дождусь, когда мы снова увидимся. Джульет. Ниже, под именем, с десяток целую и сердечки.

Тошнота подступила к горлу, и я засунула письмо обратно в карман джинсов Мэтью. Опустилась на край кровати, меня трясло, и сидела так, пока до меня не дошло, что я по-прежнему голая, тогда я принялась торопливо натягивать на себя одежду.

В дверь постучали. Я не открыла, потому что была полуодета. Опять постучали, напомнив: «Ваш заказ!» — а из ванной донесся голос Мэтью:

— Калли, будь добра, впусти его.

Полностью одевшись, разве что вторую туфлю не успела найти, я открыла дверь. Коридорный в униформе вошел в комнату, толкая перед собой тележку; я расписалась, подтверждая доставку завтрака, и, плохо соображая, что делаю, дала ему десятифранковую банкноту. Он был очень доволен, поблагодарил и удалился.

Но о том, чтобы позавтракать с Мэтью, уютно устроившись в кровати, и речи быть не могло. Я понятия не имела, что мне теперь делать и как быть, но спустя считаные секунды нашла вторую туфлю и последовала за коридорным, захлопнув за собой дверь номера 313.

* * *

Что произошло со мной в течение дня? На что я потратила время?

На эти вопросы я не могу ответить сколько-нибудь внятно. В замешательстве и жгучей обиде я бродила по улицам Парижа, чувствуя себя одураченной, нагло обманутой, изнасилованной. На себя я тоже злилась — за то, что так легко поддалась романтической иллюзии, за то, что была только счастлива уверовать в чувства Мэтью ко мне, хотя с самого начала было очевидно, что все, чего он хочет, это затащить меня в постель. Я преподала себе мастер-класс, с горечью сознавала я, по умению проецировать свои чувства на другого человека. Фильм, что погрузил меня в столь безоглядные мысли о любви, не произвел на Мэтью ни малейшего впечатления — теперь я в этом ни капли не сомневалась. Для него я была лишь проходным сексуальным приключением, и почему бы не позабавиться на стороне, прежде чем вернуться к настоящей любви своей жизни, к этой Джульет, — кем и чем бы она ни была.

День подходил к концу, когда я направилась обратно в «Рафаэль». Я нарочно тянула время, желая избежать малейшего риска столкнуться с Мэтью в отеле. Я знала, что днем он улетает в Лондон. На вечер были назначены съемки сцены самоубийства Федоры на станции Монсерф — первой сцены в сценарии и последней, снятой на пленку. У меня оставалось часа два свободного времени до того, как мы с Ици в его машине отправимся на съемочную площадку. Хотелось мне лишь одного — распластаться на кровати в номере и пялиться в потолок, пока горечь и боль не утратят остроту.

Я уже входила через вращающуюся дверь парадного подъезда отеля, когда некто, выходивший через ту же дверь, едва не сбил меня с ног. Это был Билли.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Не стоит извиняться, — ответила я, — это моя вина. Не вижу, куда иду.

— Ну, раз уж вы сами об этом заговорили, — сказал Билли, приглядываясь ко мне повнимательнее, — вы действительно кажетесь слегка рассеянной. С вами все в порядке?

— Все нормально, — заверила я. — Со мной все хорошо.