Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

Ах, я должен извиниться. Непозволительно с моей стороны мешать тебе, когда ты занята столь важным делом.

ГЕЛЛА

Не менее важным, чем еще один дурацкий сценарий.

БИЛЛИ

Этот «дурацкий», как ты выразилась, сценарий обернется для нас…

Дверь приоткрывается, и в образовавшейся щели появляется голова молодого человека. (Точнее, голова композитора ФРАНЦА ВАКСМАНА. Настанет день в отдаленном будущем, когда он напишет музыку для «Бульвара Сансет».)

ФРАНЦ

Эй, Билли, ты идешь в «Страсбург»?

БИЛЛИ

А кто еще идет?

ФРАНЦ

Да все, как обычно… Петер, Фридрих…

ГЕЛЛА (вставая с кровати)

Идем, почему нет.

ФРАНЦ (замявшись на секунду)

Вы тоже, Гелла, приходите, если хотите.

В КАФЕ. ДЕНЬ.

«Страсбург» — классическая парижская брассери. БИЛЛИ и его приятели, немецкие изгнанники, тесно сидят вокруг стола, играя в домино, — разве что в густом сигаретном дыму они с трудом различают костяшки.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Немудрено, если некоторые из этих лиц вам знакомы; в основном это те же ребята, с которыми я зависал в «Романском кафе» в Берлине. И вот мы здесь, спорим о том же, о чем и раньше спорили, и профессии у нас те же, что были прежде, — мы просто, по стечению обстоятельств, поменяли один город на другой. Узнаете вон того темноволосого коротышку? Петер Лорре[36]. Возможно, вы видели его в «Мальтийском соколе». А того парня с чувственным ртом и носом, смахивающим на пикуль? Вряд ли вы знаете его в лицо, но наверняка слышали его песни — «Снова влюблен», «Как романтично»[37]. (Напевает мелодию.) Эта одна из моих любимейших. И, пожалуй, я когда-нибудь вставлю ее в свой фильм.

Доминошные страсти накаляются. Теперь сражаются в основном двое — БИЛЛИ и ПЕТЕР ЛОРРЕ, они сидят друг против друга. ГЕЛЛА демонстративно болеет за ЛОРРЕ, она сидит рядом с ним, просунув руку ему под локоть, смотрит на его костяшки и советует, какой сделать ход.

За соседним столиком молодой серьезный КОМПОЗИТОР, разложив листы бумаги, пытается работать над партитурой. Шумные немцы не дают ему сосредоточиться, сбивают смысли, и он гневно поглядывает на них.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Хм, его я не узнаю. Вероятно, какой-нибудь композитор с нервами как натянутые струны, кропающий свою вторую симфонию; на немцев с их плебейскими манерами он взирает свысока, еще бы, ведь все они мечтают работать в «низкопробном» кинобизнесе и непрерывно орут что есть мочи.

ДОКТОР РОЖА (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) То есть как — не узнаете? Билли, да это же я.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) Неужели? Вы тогда обретались в Париже?

ДОКТОР РОЖА (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) Разумеется. Покажите мне композитора, который бы не рвался в Париж. Одно время я ходил в «Страсбург» почти каждый день, брал с собой работу. Потом прекратил исключительно из-за вас и ваших друзей, черт подери, вы такие горластые.

Стук костяшек домино достигает крещендо. МИКЛОШ РОЖА сворачивает свои записи, сгребает карандаши и удаляется в ярости. Попутно бросая на БИЛЛИ очередной испепеляющий взгляд. БИЛЛИ отвечает тем же, а когда РОЖА поворачивается к нему спиной, показывает ему нос.

И снова возвращается к игре — ровно в тот момент, когда ГЕЛЛА, выбрав несколько костяшек ПЕТЕРА ЛОРРЕ, завершающим победоносным жестом выкладывает их на стол. Болельщики вопят во все горло. БИЛЛИ в полном недоумении пялится на столешницу. ГЕЛЛА торжествующе глядит на него. БИЛЛИ переворачивает свои оставшиеся костяшки, встает и надевает пальто.

БИЛЛИ

Ладно, я сваливаю.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ шагает по улицам Парижа, и каждая улица уводит его в темный убогий квартал, и чем дальше, тем беспросветнее убожество. Когда БИЛЛИ приближается к совсем уж нищенскому отелю, из двери отеля выходит человек, вроде бы знакомый, и они едва не сталкиваются лбами.

БИЛЛИ

Эмерик!

ЭМЕРИК

Здравствуй, Билли. Как живется-можется?

БИЛЛИ

Не так уж плохо.

ЭМЕРИК

Вышел прогуляться? Приятно выбраться из гостиничного номера хотя бы ненадолго, верно?

БИЛЛИ

Хорошо, что мы с тобой встретились. Почему ты не заглядываешь в «Страсбург»? Наша старая банда там часто собирается.

ЭМЕРИК

Ох, знаешь… я предпочитаю места поспокойнее. Однако до меня дошли новости о тебе — ты продал сценарий Голливуду! Это из области фантастики.

БИЛЛИ

Обо мне уже слухи ходят?

ЭМЕРИК

Конечно, по всему городу. Надо ли полагать, что в скором времени ты окажешься в Штатах?

БИЛЛИ

Да. Они прислали мне билет. Отплываю на «Аквитании». Первым классом.

ЭМЕРИК

И когда же?

БИЛЛИ

«Аквитания» отчаливает через десять дней из Саутгемптона. Я покину Париж на следующей неделе. Хочу провести несколько дней в Лондоне.

ЭМЕРИК

Что ж, парня… талантливее им не сыскать.

БИЛЛИ

Ты едва не сказал «милее».

ЭМЕРИК (смеется)

Однако не сказал же. Куда ты направляешься? Могли бы прогуляться вместе.

БИЛЛИ

На авеню Ваграм.

ЭМЕРИК

Шутишь? Что тебе понадобилось на Ваграм? (Понижает голос.) Там от проституток проходу нет.

БИЛЛИ не отвечает. Его молчание красноречивее всяких слов.

ЭМЕРИК

A-а, понятно.

Они вместе идут по тротуару.

ЭМЕРИК

Но послушай, не могу не спросить: зачем тебе таскаться к… этим женщинам, когда у тебя есть такая, как Гелла? Не девушка — мечта! Все ребята, кого я знаю, от нее без ума.

БИЛЛИ

Что тебе сказать? Домашняя еда — это прекрасно, но время от времени мужчине хочется перекусить вне дома.

ЭМЕРИК обдумывает эту фразу, внезапно останавливается и пристально смотрит на БИЛЛИ.

ЭМЕРИК

Ты ведь берешь ее с собой в Голливуд, да?

БИЛЛИ

Мне прислали только один билет.

ЭМЕРИК

И как долго ты будешь отсутствовать?

БИЛЛИ (принимается шагать дальше)

Это билет в один конец.

ЭМЕРИК

Но она знает, так? Билли, ты ведь сказал ей, что уезжаешь?

БИЛЛИ

Для таких разговоров нужно выбрать момент. Подходящий момент и подходящее место.

ЭМЕРИК

Вряд ли таким местом может стать авеню Ваграм.

Разочарованный в своем друге Эмерик поворачивается и уходит прочь. БИЛЛИ смотрит ему вслед.

АВЕНЮ ВАГРАМ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ шагает вразвалочку по тротуару, в каждом дверном проходе стоит улыбчивая проститутка. Кажется, эти девочки видят его не впервые. Наконец он берет под руку одну из них, и они исчезают в подъезде паршивенького отеля. Сцена один в один из его фильма «Нежная Ирма».

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Знаю, знаю. Я был прохвостом тогда. Молодым, жаждущим вкусить всего и сразу и слишком глупым, чтобы ценить то, что имеешь. Кстати, подходящие момент и место мне подвернулись, иначе и быть не могло, — за пять минут до моего отъезда в Англию.

КОМНАТА В ОТЕЛЕ. ДЕНЬ.

В дверях стоит БИЛЛИ с чемоданом. Спиной к нему на кровати лежит ГЕЛЛА. Он подходит к ней, чтобы поцеловать на прощанье. Она не оборачивается. Он целует ее нежно в шею, но она по-прежнему неотрывно смотрит в окно, из глаз ее текут слезы. БИЛЛИ этого не видит.

Не дождавшись отклика, он уходит, закрывает за собой дверь. Спустя несколько секунд дверь открывается, ГЕЛЛА выходит следом за ним в коридор.

ГЕЛЛА

Ты забыл.

Она протягивает ему шляпу. БИЛЛИ берет шляпу, он и ГЕЛЛА смотрят друг другу в глаза, а затем страстно целуются. Вскоре они разжимают объятья.

ПАНСИОН, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

Мансарда прямо под крышей, маленькая, но уютная, с крошечным оконцем, выходящим на Гайд-парк и Альберт-холл. БИЛЛИ стоит у окна, словно околдованный открывшимся ему зрелищем.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

В тот раз я пробыл в Лондоне недолго. Дня три, четыре, не больше. Во второй раз я приехал в конце войны и провел там около месяца. А в третий раз, в 1960-х, я прожил в Лондоне почти год, снимая «Частную жизнь Шерлока Холмса». Но те три-четыре дня, мои последние дни в Европе накануне отъезда в Голливуд, произвели на меня глубокое впечатление.

Надевает ботинки, пальто, берет с собой шляпу.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Лондон — это вам не Берлин и даже не Париж. В Лондоне я вдруг почувствовал себя… скажем так, в безопасности. Может, все дело в их островной ментальности, кто знает? Эти странные люди с их странной манерой произносить слова, с их странными неписаными правилами поведения и странно устроенным обществом… Я чувствовал, что могу на них положиться. Они не совершат никакой глупости. Не бросят тебя в трудную минуту. В Париже у меня такого ощущения не возникало.

Он выходит из комнаты и начинает спускаться по лестнице на первый этаж. Одолевает множество лестничных пролетов. И чем ниже он спускается, тем приличнее и наряднее выглядит пансион.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

На их языке я ни слова не знал и практически ни с кем не разговаривал в то первое посещение. Купил несколько романов с намерением прочесть, пересекая океан, и с мыслью, что пора бы, наверное, заняться английским. Во многих отношениях в Лондоне я чувствовал себя более чужаком, чем когда-либо в Америке.

И все же мне казалось, что если Британия устоит, тогда и у Европы появится шанс на спасение, и…

УЛИЦА В КЕНСИНГТОНЕ, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

Из пансиона БИЛЛИ выходит на Квинс-гейт. Перед тем как сойти с крыльца, надевает шляпу. С головным уборам что-то не так. БИЛЛИ снимает шляпу, выворачивает наизнанку — в подкладке какая-то выпуклость. БИЛЛИ поддевает пальцем подкладку и вытаскивает пачку банкнот — сотни франков. А также записку:

«Береги себя. Некогда твоя Г.»

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…и тогда жизнь во всем мире наладится.

Кладет деньги в карман пальто, опять надевает шляпу и утирает глаза.

Далее идут кадры, снятые общим планом: от пансиона БИЛЛИ направляется к Гайд-парку. Затем исчезает из кадра. Камера задерживается недолго на пансионе, крепком старом здании в георгианском стиле, его шесть высоких этажей устремлены в ярко-голубое небо, вечное и бесстрастное.

УЛИЦА В КЕНСИНГТОНЕ, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

ТИТР: «ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ».

БИЛЛИ стоит на той же самой улице напротив пансиона. Точнее, напротив того места, где находился пансион. Ныне здесь лишь огромная куча щебня. Все здания вокруг разрушены полностью либо частично. Мальчишки резвятся на этой импровизированной игровой площадке, взбираются на горки из битого кирпича, на балки и ригели, торчащие из стен, будто сломанные кости.

БИЛЛИ (себе под нос)

Бог мой… Что тут произошло?

БИЛЛИ теперь выглядит иначе. Юношескую лихость он утратил, на смену ей явился более изысканный формат горделивой самодостаточности. БИЛЛИ похож на человека, достигшего — либо почти достигшего — определенных высот в своей профессии. На нем добротная дорогая одежда (за исключением шляпы, на первый взгляд неотличимой от той, что он носил десять лет назад). Портсигар, из которого БИЛЛИ вынимает сигарету, вроде бы тоже недешев — чистое серебро? Очень может быть.

Он ошеломленно смотрит на уничтоженный бомбежками пансион, затем двигается дальше.

ХОЛЛ ОТЕЛЯ «КОННОТ» В МЕЙФЭРЕ, ЛОНДОН. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Часа два спустя БИЛЛИ входит в отель «Коннот», он явно устал, ноги его еле держат. КОНСЬЕРЖ кивает ему.

КОНСЬЕРЖ

Добрый вечер, полковник Уайлдер.

БИЛЛИ

Добрый вечер.

НОМЕР В ОТЕЛЕ. НОЧЬ.

БИЛЛИ лежит на кровати и курит, уставившись в потолок.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Все верно, вы не ослышались. Полковник Уайлдер, армия Соединенных Штатов, а полностью мое звание звучит так: полковник Билли Уайлдер, директор секции кинематографии, театра и муз. творчества в подразделении психологических методов военных действий при Главном командовании союзных сил. Замучаешься, пока выговоришь. Наверное, стоит объяснить, как я сподобился такой должности.

К тому времени я обретался в Голливуде лет десять с лишним. Сперва сочинял сценарии, потом, осатанев от режиссеров, искажавших мои замыслы, взялся снимать сам. На моем счету было четыре картины. Третья, «Двойная страховка», получилась довольно хорошей и в прокате показала себя с лучшей стороны. Потом мы с Брэккетом — так звали парня, с которым мы на пару писали сценарии, Чарлз Брэккет, симпатичный человек, хотя и республиканец — решили экранизировать роман, назывался он «Потерянный уик-энд». Роман был отнюдь не развлекательный, главный персонаж запутался в своих отношениях с алкоголем. Словом, не совсем то (или совсем не то), что обожает публика. Отсняв картину, мы устроили несколько предварительных просмотров, и все они были провальными. Зрители не знали, как к этому относиться. На экране им никогда ничего подобного не показывали, а кое-кто даже принимал «Уик-энд» за комедию, и в зале раздавался смех. Студия грозилась вообще не выпускать картину в прокат. А моей карьере, и без того краткой, грозил бесславный конец. Сейчас идею экранизировать ту книгу я считаю одной из худших в моей профессиональной жизни.

Из Голливуда казалось, что война — это где-то очень далеко. Естественно, я следил за новостями и был в курсе происходящего. Настолько в курсе, что убрался из Европы одним из первых, и это было правильным решением. Кое-кто упрекал меня в пессимизме. Что ж, отвечал я этим людям некоторое время спустя, в итоге пессимисты осели в Беверли-Хиллз на виллах с бассейном и садом, а оптимисты осели в концлагерях. О да, свою шкуру я спас. Но как насчет моих родственников? На протяжении нескольких лет мысли о них не давали мне спать по ночам, а когда удавалось заснуть, мне снились кошмары. Настоящие кошмары, не ерунда какая-нибудь. Из тех, от которых просыпаешься резко и садишься в постели весь мокрый от пота. Отец мой умер давно, когда я еще жил в Берлине. Что до матери… И почему я не получаю вестей от мамы? Она по-прежнему в Вене? Вероятно. Но я не получал от нее известий годами. Я писал ей — она не отвечала. Я звонил — никто не брал трубку.

Думаю, в глубине души я знал, в чем причина ее молчания, знал, что с ней, должно быть, произошло.

Однажды, ближе к концу войны, мне позвонил человек, о котором я прежде никогда не слыхал, — Дэвис, радиокомментатор, Элмер Дэвис, тогда он работал в отделе военной информации. Из газетной статьи обо мне и Брэккете он узнал, что я не только киношник, но еще и говорю по-немецки, в прошлом жил в Берлине и вдобавок неплохо осведомлен о том, что представляет собой немецкая киноиндустрия. И что еще важнее, я знаком с людьми, снимавшими кино в Германии до войны. Поэтому Дэвис решил предложить мне работу. Сказал, что им позарез нужен свой человек в Германии. Человек, который поможет немцам восстановить их кинематограф и, самое главное, не допустит, чтобы на работу в кино брали нацистов. А заодно, почему бы мне не снять небольшой, в коротком метре, фильм о лагерях. Пусть простые немцы узнают, что творилось вокруг и к чему они волей-неволей причастны.

Я ухватился за это предложение. По правде сказать, поступило оно как нельзя вовремя. После неудачи с фильмом об алкоголике студийные боссы прекратили со мной разговаривать. Казалось, все мои голливудские шансы вылетели в трубу, и пора было взять передышку. Да и нам с Брэккетом не помешало бы отдохнуть друг от друга. В последнее время мы всерьез действовали друг другу на нервы. Но более всего меня обрадовала возможность съездить в Европу. Мне это было крайне необходимо. Необходимо выяснить, что произошло с моими родными. Необходимо разузнать, где моя мать и что с ней.

В первую очередь, однако, мне требовалось наведаться в Лондон. Предполагалось, что я проведу там неделю-другую и буду делать все, о чем бы британцы ни попросили. В подробности меня заранее посвящать не стали, некая завеса секретности имела место. Оставалось лишь гадать, во что все это выльется. Впрочем, я был почти уверен, что к утру ситуация прояснится.

Вот мы и добрались до того момента, с которого начали. Прошу прощения, если мои объяснения чрезмерно затянулись. Критики всегда говорили, что в моих картинах слишком много закадрового голоса.

УЛИЦА ПЕРЕД ОТЕЛЕМ «КОННОТ» В МЕЙФЭРЕ, ЛОНДОН.

Утро следующего дня. БИЛЛИ спускается по крыльцу отеля, одет он весьма элегантно. Его ждет автомобиль. ШОФЕР открывает заднюю дверцу и помогает ему усесться.

В АВТОМОБИЛЕ. ДЕНЬ.

Они едут по набережной. За окнами автомобиля искалеченные дома, руины, следы бомбежек повсюду.

ШОФЕР

(на вид и на слух парень из пролетарской среды)

Выходит, вы прибыли из Америки, так ведь, сэр?

БИЛЛИ

Точно так. Я не был в Лондоне более десяти лет.

ШОФЕР

Местами города не узнать, доложу я вам.

БИЛЛИ

Сколько всего разрушено… уму непостижимо.

ШОФЕР

Ох, да. Бывало, по ночам фрицы задавали нам жару.

БИЛЛИ

Мы знали, что вам тяжко приходится. Но когда увидишь своими глазами… только тогда и начинаешь понимать.

ШОФЕР

Ну, в конце концов наша взяла. Мы отвечали им тем же, а что? Иначе мы бы сейчас кудахтали по-немецки. Не в обиду будь сказано.

БИЛЛИ

Я и не обижаюсь.

ШОФЕР

Я слыхал, вы кино снимаете, сэр.

БИЛЛИ

Верно.

ШОФЕР

А какое? Может, я чего и смотрел.

БИЛЛИ

Последний мой фильм назывался «Двойная страховка».

ШОФЕР

Без понятия, уж извините. По мне, так нет лучше кина, чем с Уиллом Хэем или Джорджем Формби[38]. Обхохочешься и позабудешь обо всяких неурядицах, а что еще надо в субботу вечером. Вам бы позвать их как-нибудь в вашу картину.

БИЛЛИ

Приму к сведению.

Автомобиль тормозит у солидного офисного здания в Блумсбери. Табличка гласит: «МИНИСТЕРСТВО ИНФОРМАЦИИ».

ШОФЕР

Приехали, сэр.

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ сидит в пустой унылой прихожей викторианского здания, заметно обветшавшего, и нервно барабанит пальцами по скамье. Обстановка для него непривычная.

Дверь приоткрывается, и СЕКРЕТАРША высовывает голову.

СЕКРЕТАРША

Полковник Уайлдер? Мистер Вудкок готов принять вас.

КАБИНЕТ. ДЕНЬ.

МИСТЕР ВУДКОК — ровесник БИЛЛИ, но на этом сходство заканчивается. Умом британец явно не блещет. Судя по произношению, ВУДКОК — продукт растянувшегося на несколько поколений инбридинга между представителями привилегированных классов.

ВУДКОК

Я ужасно сожалею, но дело в том, что мистер Трабшоу, с которым вы должны были встретиться сегодня утром, прикован к постели жесточайшей простудой. Боюсь, о цели вашего визита мне известно не очень много.

БИЛЛИ

Меня тоже мало о чем известили. На самом деле вообще ничего не сказали.

ВУДКОК

Как, совсем ничего?

БИЛЛИ

Сказали, что это гостайна.

ВУДКОК

Да, мне говорили то же самое.

БИЛЛИ

Но кто-то наверняка должен знать, что это за тайна.

ВУДКОК

Хммм…

Поразмышляв недолго, он идет к двери, ведущей в кабинет секретарши.

ВУДКОК (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Страницы: «« « 345678910 » »»