Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

— Не упустили случая прогуляться под ласковым парижским солнцем?

— Да, я побывала в… Люксембургском саду, — соврала я.

— Хорошо. Очень хорошо. Я и сам вознамерился немного прогуляться.

— Желаю вам приятно провести время.

— Знаете, как-то смешно получается… — Билли оперся на трость, уходить он явно не спешил. — Это наш последний день в Париже, и всего лишь позавчера я говорил мистеру Даймонду, моему другу, как вам известно, что последние несколько недель были самыми ужасными за весь съемочный период.

— Ужасными?

— Именно. Потому что Париж — один из моих любимейших городов, но на этот раз я совсем не видел города, только работал, и больше ничего, и знаете, я чувствую себя кем-то вроде пианиста в борделе — все вокруг трахаются и отлично проводят время, а я вынужден непрерывно молотить по клавишам, ведь без музыки же нельзя. — Кажется, только в этот момент он сообразил, с кем разговаривает. — О, простите, не слишком приличное сравнение для ушей юной леди. Уверен, вы никогда не видели борделя изнутри. Однако вы же играли на пианино на нашей вечеринке в Греции, как мне рассказывали, и, наверное, понимаете, что я имею в виду.

— Наверное, — ответила я, не зная, что еще сказать.

— Как бы то ни было, вечером мне предстоит съемка, так что если хочу прогуляться, мне пора…

— Конечно.

Он спустился на одну ступеньку, но вдруг остановился, словно ему что-то пришло в голову, обернулся ко мне и сказал:

— Вы бы не согласились составить мне компанию? Чем черт не шутит, а вдруг мы забредем в бар и у нас хватит времени на коктейль до начала работы. А я терпеть не могу выпивать в одиночку.

Решил ли он меня развеселить, поскольку видел, что я в подавленном состоянии, либо он действительно нуждался во мне как в спутнице, я не могла понять и до сих пор не понимаю. В любом случае я была благодарна за приглашение, и мы зашагали на другую сторону улицы. Двигался Билли на удивление легко — впрочем, я и раньше подозревала, что трость служит ему чем-то вроде театрального реквизита, не более того.

Билли определенно знал, куда он направляется, однако парижские улицы, по которым мы шли, были далеко не самыми живописными либо способными чем-нибудь удивить. Сперва мы попали в деловой район, затем в жилой, но там и там дома и офисы были одинаково никакими. Верно, в августе Париж пустеет и затихает, но в этих районах отсутствие автомобилей и людей в предвечернее время выглядело все более жутковатым по мере того, как удлинялись тени, погружая безлюдные закоулки в угрюмые сумерки.

— Мы двигаемся к бару, поверьте, — объяснил Билли, — но я веду вас окольным путем. Не волнуйтесь, на то у меня есть причина. Метода в моем безумии. И вот она, полюбуйтесь.

Коснувшись ладонью моего предплечья, он замер на месте перед высоким зданием в семь или даже в восемь этажей, ничем не примечательным с виду многоквартирным домом. Я покосилась на Билли — он не отрывал глаз от окна на третьем этаже.

— Раньше здесь была гостиница, — сказал он.

— «Ансония»?

— Совершенно верно. А в той комнате, — он указал тростью на окно, — я прожил целый год. Я жил там с женщиной, моей тогдашней подругой.

— С Геллой, — подхватила я.

Он удивленно взглянул на меня:

— А вы откуда знаете? Имя моей девушки и название гостиницы?

— Вы же сами нам рассказывали, — ответила я. — Помните? В ресторане в Мюнхене.

— Вы там были в тот вечер? — спросил Билли.

Я была разочарована, но не поражена открытием, что мое присутствие в зале для особых гостей осталось им не замеченным.

— Да, — подтвердила я.

Он опять уставился на окно.

— Сорок четыре года тому назад, — продолжил Билли. — Это был очень тяжелый год для нас обоих. Молодой паре трудно, пережив такой год, сохранить отношения. То есть не разбежаться, но остаться… парой.

— Она все еще живет в Париже? — спросила я.

— Не знаю. И рад сообщить, что меня это больше не интересует. Что прошло, то прошло.

— Наверное, вы правы.

— Боюсь, вряд ли вы поймете. Вы слишком молоды. А когда становишься старше, твои надежды истощаются, а сожаления множатся. И тут главное — дать им отпор. Не позволить сожалениям взять над тобой верх. Так ведь?

Я кивнула, не будучи уверенной, что мое мнение что-либо для него значит.

— Вперед, за углом, на той широкой улице, полно баров.

Мы снова тронулись в путь. Я бросила последний, прощальный, взгляд на бывшую гостиницу «Ансония» — в 1930-х перевалочный пункт для беженцев-интеллектуалов из Германии. Билли не обернулся.

— Прежде здесь была брассери, — сказал он, — под названием «Страсбург», но давным-давно исчезла. Во время войны, надо полагать. Не пережила оккупации. Неважно, сойдет любое другое место. К счастью, погода настолько хороша, что мы сможем посидеть на улице.

Уселись мы в заведении скорее туристическом, на оживленной, заполненной машинами улице, что вела к Триумфальной арке, высившейся всего в нескольких сотнях ярдов от нас. Билли заказал мартини с водкой, и я не раздумывая последовала его примеру.

— Итак, — он поднял бокал. — ваше здоровье. Чин-чин.

— И ваше, — ответила я, поднимая свой бокал.

Сделав глоток, Билли коротко выдохнул от удовольствия.

— Надо же, мы почти закончили, — сказал он. — Кто бы мог подумать? На каждой картине у меня мелькает мысль, что мы с ней никогда не разделаемся. А уж с этой тем более…

— У меня никогда не возникало сомнений. Ни на минуту.

— Правда? В последнее время бывали ситуации, когда я бы не отказался услышать от вас эти слова, и я не преувеличиваю. Как я сказал на днях мистеру Даймонду: «За то время, что мы потратили на этот фильм, я мог бы снять три паршивенькие картины».

— Но сейчас вы же снимаете не паршивенькую картину, — вставила я.

— Беда в том, — продолжил Билли, пропустив мимо ушей мое замечание, — что радоваться пока рано. «Рано радуешься, Бакстер» — одна из реплик, придуманных мистером Даймондом для «Квартиры». Теперь нужно свести материал в единое целое, и интуиция мне подсказывает, это будет нелегко. Очень нелегко. — Он снова отхлебнул мартини. — Но надо сохранять оптимизм, да? Мы проделали долгий путь. И мы обязаны дойти до конца.

— Не думала, что вы оптимист. Я думала, вы реалист.

— В обычной жизни я реалист. Но когда дело доходит до работы над картиной, я оптимист. А иначе нельзя, иначе ваш сценарий не продвинется ни на строчку, понимаете? Когда картина — любая — отснята и смонтирована, это представляется своего рода чудом. Разумеется, теперь работать сложнее, чем прежде. И никогда еще не было так сложно, как с этим фильмом. Теперь на картину уходит год — три месяца на сценарий и девять месяцев на то, чтобы превратить сценарий в фильм. За это время картина из тебя все соки выжмет.

— Вчера я посмотрела два фильма, — сказала я и пояснила, какие именно. Когда я упомянула Любича, Билли просиял почти как ребенок, получивший вожделенный подарок.

— «Магазинчик за углом» — безусловно, очень хорошая картина. Одна из лучших. В ней замучаешься искать изъяны. Прекрасный сценарий мистера Рафаэльсона. Идеальный сценарий. Вам понравился этот фильм?

— Невероятно понравился. «Таксист»… меньше.

— Да-а, видел я «Таксиста». Мистер Скорсезе очень серьезный парень, талантливый парень. Один из юнцов бородатых, как мы с Ици их называем. Во многих отношениях это выдающийся фильм. Хотя и с перебором. Слишком жестко — для меня. Слишком гнетуще. Но что поделаешь, такова нынешняя мода в кинематографе. Твой фильм признают серьезным лишь в том случае, если зрители выходят из кинотеатра с подспудным желанием руки на себя наложить. И это не чисто американское поветрие, на самом деле у европейцев дела еще хуже. Этот немецкий паренек, Фассбиндер; говорят, он собирается снимать на баварской киностудии свой новый фильм «Отчаяние». Я не шучу — таково название картины. Вроде бы это экранизация романа Набокова или кого-то еще из той же породы писателей. И что-то подсказывает мне, комедии нам ждать не приходится. Давайте-ка представим себе, чего нам, собственно, ждать. Фильм выпустят в прокат через год или два, и вот какая сцена вырисовывается в моем воображении. Квартира обычной семьи в Дюссельдорфе. Муж измотанный, усталый приходит домой и обнаруживает письмо из налоговой. Он задолжал 1000 марок, и либо он их выплатит, либо его посадят в тюрьму. Жена сообщает ему: «Знаешь, я полюбила дантиста и ухожу от тебя». Сына арестовали за то, что он участвует в подпольной деятельности. Дочка залетела и вдобавок подцепила сифилис. И тут к ним является некий доброхот и говорит: «Я в курсе, что сегодня у вас очень плохой день, но давайте развеемся. Пойдемте в кино на фильм Фассбиндера „Отчаяние“».

Я хохотала и не могла остановиться, и Билли не удержался от улыбки, ему было всегда приятно, когда людям нравились его шутки.

— Видите, такого просто не может быть, верно? — продолжил он. — Не за этим люди ходят в кино. Да, конечно, фильм, над которым я сейчас работаю, один из наиболее серьезных в моем послужном списке — и я хочу, чтобы эта картина получилась серьезной и печальной, — но это не значит, что мне хочется, чтобы публика выходила из кинотеатра с таким чувством, будто ее на протяжении двух часов окунали головой в унитаз, понимаете? Печаль нужно сдабривать чем-то еще, чуть более изящным, чуть более красивым. Жизнь безобразна. Мы все это знаем. И не из кино. Не затем мы ходим в кинотеатр, чтобы нас опять ткнули носом в этот прискорбный факт. Мы ходим в кино затем, чтобы наша жизнь вдруг заискрилась, и неважно, что высечет эту искру — забавный сюжет, остроумные шутки или… просто красивые наряды и пригожие актеры, — важна только искра, которой в повседневности нам так недостает. Щепотка жизнелюбия никому не помешает.

Вынув коктейльной палочкой оливку из бокала с мартини, Билли жевал ее, смакуя, откусывая мелкими кусочками.

— Знаете, у меня есть своя теория насчет этих парней — юнцов бородатых; так вот, Любич и его ровесники пережили ту гигантскую войну в Европе — первую, я имею в виду, — и когда на вашу долю выпадают столь тяжкие испытания, они не исчезают бесследно, но поселяются внутри человека, понимаете? Трагедия становится частью вас самих. Она всегда с вами, и вам необязательно кричать о ней, каждый раз выплескивая на экран весь этот ужас. В фильмах Любича много боли — даже в «Магазинчике за углом», взять хотя бы старика, хозяина магазина, решившегося на самоубийство, — но не это доминирует. Это еще не вся история. Любич отказывается надрываться в крике. На самом деле иногда хочется заткнуться и вообще не упоминать о всяких кошмарах, так-то вот. Свой самый дурацкий фильм я снял сразу после войны, когда вернулся из Германии. Навидался я много всякого, страшнее я ничего в жизни не видывал, но тогда последнее, чего мне хотелось, снять об этом фильм. Поэтому мы с Брэккетом сочинили дурацкий сценарий с песнями о двух влюбленных собаках, местом действия выбрали Австрию, но не настоящую Австрию, а сказочную, и на главную роль пригласили не кого-нибудь, но Бинга Кросби…[46] Ладно, может, это и не очень удачный пример, поскольку картина получилась так себе. Я лишь пытаюсь сказать… взять хотя бы мистера Спилберга. Он гений, в чем я не сомневаюсь, но родился он в самом конце Второй мировой. Он понятия не имеет, что значит пройти через нечто подобное. И по мне, так это чувствуется, когда смотришь его картины. Сценарий блестящий, техника блестящая, но чего-то не хватает, мелкого, но важного… Понимаете, о чем я? — Билли осушил бокал до последней капли. — Ну вот вам пожалуйста, я начинаю походить на тех ребят из «Кайе дю синема» с их мудреными теориями. Меня считают циником, и правда, я снял несколько циничных картин, но в действительности у меня скорее возвышенные представления о том, каким должно быть кино. Я просто об этом не распространяюсь.

— Думаю, люди сами поймут, — сказала я, — когда увидят «Федору».

Билли пожал плечами:

— Бог знает, как они отнесутся к фильму. Я и сам пока не знаю, как к нему относиться.

— По-моему, ваш фильм лучше, чем книга, — сказала я, стараясь подбодрить его.

— Этого нетрудно было добиться.

Тогда я зашла с другой стороны:

— Лично я… хотя и не хочу лезть куда не просят… думаю, что ваш фильм очень… сочувственный.

Глаза Билли вспыхнули от любопытства:

— Сочувственный? Хорошо сказано, однако. Нравится мне это определение. И сочувствую я кому?

— Всем персонажам. Но старой графине в особенности.

— Хм… — Билли подал знак официанту принести нам еще по бокалу мартини. — Возможно, на то есть причина. Мне семьдесят один, и я знаю, что такое старость, — заноза в заднице, по правде говоря. Все начинает разваливаться, ничто не работает, как прежде. Но мужчины и женщины стареют по-разному. Для меня стареть — досадное неудобство. Для женщин — трагедия. Я это не понаслышке знаю. Видел собственными глазами.

Давным-давно в Берлине, в 1920-х, когда я впервые приехал в этот город и задолго до того, как начал писать сценарии и протаптывать дорожку в кинематограф, я работал в отелях. В «Эдеме» и «Адлоне». Большие отели, знаменитые. Я был профессиональным танцором. Зачем я им понадобился? Тогда в отелях в послеобеденное время устраивали ths dansants[47], пользовавшиеся спросом у женщин, иногда они приходили с мужьями, но куда чаще одни, и им нужно было с кем-то танцевать. Предпочтительно с молодыми, симпатичными мужчинами, понимающими толк в танцах; то ли им вообще больше не с кем было танцевать, то ли их мужья не были обучены танцам или даже спину держать не умели, а может, им претило обнимать своих жен за талию, кто знает? Что, должен я признать, требовало некоторой сноровки, потому что многие из этих немок, которым перевалило за шестьдесят и семьдесят, были женщинами жирными, если называть вещи своими именами, ведь все эти годы они неустанно поглощали Sptzle, и Kndel, и Wurst, и Sauerkraut, и Apfelstrudel[48]. Фигуре, как у Одри Хепберн, просто неоткуда было взяться. Однако вовсе не женщины с лишним весом произвели на меня наибольшее впечатление. Зачастую толстушки были женщинами оптимистичными и вполне довольными своей внешностью. Но танцевать приходили и другие, те, что сохранили стройность, но утратили привлекательность и теперь маялись в одиночестве. Возможно, мужья бросили их либо умерли, но заполучить другого мужчину не на время, а навсегда им не светило, проживи они хоть миллион лет, потому что они были старыми. Исключительно по этой одной-единственной причине. И когда они клали руку мне на плечо… а я ведь не Холден и не Кэри Грант, если вы еще не заметили… и все равно чувствовалось, как они изголодались, как тоскуют по прикосновению к чужой человеческой плоти, понимаете? И это было жуткое чувство в моем тогдашнем понимании, у меня мурашки по коже бегали, когда я ощущал эту их жажду дотронуться до тебя. И тем не менее нельзя было их не пожалеть. Когда женщина теряет привлекательность, все, ее песенка спета. Она становится невидимкой. Вот почему пластические хирурги наживают состояния, но, сами знаете, они ребята серьезные, и большинство из них на мелкие операции не размениваются, и то, что они делают с женщинами… Впрочем, в фильме все это есть. А вы читали сценарий. И я до сих пор помню даже спустя годы… кстати, и сколько же лет минуло?., пяьдесят… господи… даже спустя столько времени я не забыл, как те женщины кладут руку тебе на плечо, ты смотришь им в глаза и… видишь печаль без конца и края. Печаль и тоску. Уф-ф… Стоило вспомнить об этом, как невыносимо захотелось взять еще по мартини. Время нам позволяет? — Он глянул на часы. — Нет, не позволяет. А жаль. Мы начинаем съемки в девять часов, до наступления темноты, и мне нужно прибыть туда заранее, потому что там сейчас прокладывают рельсы, для камеры рельсы, прямо вдоль железнодорожной платформы, и я должен убедиться, что все сделано правильно. Моя машина прибудет через пять минут.

— Тогда мне пора возвращаться в отель, — сказала я. — Ици будет ждать меня там.

— Вам необязательно ехать на площадку с ним, — возразил Билли. — Поезжайте со мной и встретитесь с Ици уже на съемках. Я позвоню в отель из машины и предупрежу его.

— У вас в машине есть телефон? — От изумления все прочее вылетело из моей головы.

Он усмехнулся наивности вопроса.

— Едем. — Билли встал на ноги. — Это последняя глава в «Приключениях гречанки-переводчицы». И в наших силах сделать концовку удачной.

* * *

Пока мы катили через весь Париж по направлению к восточным пригородам, Билли непрестанно обращал мое внимание на памятные места и делился личными воспоминаниями, с ними связанными. Улица, на которой теперь живет Марлен Дитрих, а вон там ресторан, где однажды Билли обедал в течение восьми часов с Морисом Шевалье… Либо ронял замечания вроде: «Париж — город, где деньги рвутся, стоит их в руки взять, но попробуй оторвать кусок туалетной бумаги от рулона — дудки» — и снова цитировал содержание телеграммы, посланной Одри, той, что про стойку на руках в душе, и хотя я слушала эту историю уже в третий раз, все равно смеялась, потому что рассказывал он с таким нарочито туповатым выражением лица, а еще потому, что он бывал так счастлив, когда люди покатывались со смеху в ответ на его шутки.

Машина летела по обезлюдевшим парижским улицам, и вскоре мы оказались в пригородах. В поселках с незнакомыми названиями вроде Варе Торси, Ланьи Ториньи и Эбли. Тихая, благополучная округа. Большие частные дома, иногда с семейными парами на балконах или в саду, где они угощались аперитивами перед ужином, но в основном дома пустовали. Вероятно, их хозяева пока не вернулись из своих загородных усадеб. Пригороды мы быстро проскочили и двинулись по сельской местности — по ровному монотонному пейзажу на протяжении почти четырех миль, пока впереди не замаячил город. Первыми мы увидели башни мощного готического собора, отбрасывавшего по-летнему длинные тени на магазинчики и дома, теснившиеся у его подножия.

— Где это мы? — спросил Билли. С тех пор как мы выехали из Парижа, Билли делал пометки в сценарии и только сейчас, закончив, огляделся по сторонам.

— Приближаемся к Мо, сэр, — ответил шофер.

— Мо, — повторил за ним Билли. Название ему явно ни о чем не говорило.

— Там делают бри, — сказал шофер. — Лучший бри во Франции родом из этих мест.

— Ну конечно! — воскликнул Билли. — «Бри де Мо».

— Не хотите ли попробовать? — предложил водитель. — У моего родственника ферма поблизости. Он будет очень рад вашему визиту.

— Заманчиво, — с искренним воодушевлением произнес Билли, — и даже весьма. Но нам необходимо вовремя попасть на съемочную площадку.

— До фермы рукой подать. Минут за пять доберемся.

Билли в нерешительности обратился ко мне:

— Как думаете? То есть было бы глупо приехать туда, где делают самый бесподобный бри на свете, и не отведать его, разве нет?

Я подумала о том, что вся группа ждет нас на площадке. И вспомнила об Ици, неизменно ратующем за «истинный профессионализм».

— Нам нельзя опаздывать… — пробормотала я.

— Так, — Билли посмотрел на часы, — сперва они должны проложить рельсы вдоль платформы. И пока они с этим не покончат, нам там делать нечего. Думаю, у нас есть время в запасе. — Он наклонился к водителю: — Окей, будьте добры, отвезите нас на ферму, но предупреждаю, наш визит продлится всего несколько минут.

— Мой родственник будет на седьмом небе, — улыбнулся шофер. — Для него это огромная честь.

Мы круто повернули вправо, съехали с автострады и затряслись по единственной колее в чистом поле. Вскоре с левой стороны показалась ферма, к ней вела длинная, посыпанная щебнем дорога. Щебенка хрустела под колесами машины, поднимая клубы пыли. Дорога была ухабистой, а водитель спешил. Нас с Билли швыряло то вперед, то назад, и он вцепился в мою руку безопасности ради, когда мы перемахивали через канаву.

В голове моей крутилась мысль: не слишком ли много препятствий мы преодолеваем лишь для того, чтобы отведать какого-то сыра. Но затем я припомнила наш разговор с Ици в Греции и подумала, что, возможно, этот крюк по бездорожью имел для Билли некое символическое значение. В конце концов, в душе он был европейцем; в этом году он провел в Европе почти пять месяцев и недавно жаловался мне, что за все это время не успел как следует насладиться всем тем, за что он так любит Европу. Съемки «Федоры» почти завершены. Еще дня два-три, и Билли вернется в Штаты. И почему бы не ухватиться за этот последний шанс, чтобы напомнить себе, чем для него всегда была Европа, — и выяснить, какой она покажется на вкус человеку, не по своей воле покинувшему эти края много, много лет назад? Последний шанс окунуться в атмосферу континента, вырастившего его.

Может, в этом было дело.

Мы затормозили у фермерского двора со множеством хозяйственных построек и, выключив двигатель, погрузились в глубочайшую, умиротворяющую тишину. Ни птичьего пения, ни блеянья животных, ни звука. Пока шофер ходил в фермерский дом за своим родственником, мы с Билли вылезли из машины, чтобы размять конечности. Я привалилась к теплому корпусу автомобиля, пытаясь принять как должное эту непредвиденную перемену в маршруте. Впрочем, за последнее время любая перемена в моей жизни была абсолютно непредвиденной.

— Сюда, сюда!

Шофер вернулся со своим родственником, и начались энергичные мужские рукопожатия, объятья и похлопывания по спине, при этом фермер твердил снова и снова, как ему нравится «Бен-Гур», это его любимый фильм и вообще шедевр кинематографа. Билли привык к тому, что его путают с Уильямом Уайлером — по меньшей мере, уже лет тридцать, — и добродушно принимал похвалу от имени своего коллеги. Фермер повел нас к большому каменному амбару с зеленой дверью. Отперев замок, он пригласил нас войти; в амбаре, где разместили столики для гостей, было прохладно — мягко говоря. А также сумрачно и неуютно.

— Можно вынести столик на солнышко, — предложил фермер.

— Если вас не затруднит, — ответил Билли. — Это было бы замечательно.

— Какой там затруднит! Для человека, что показал в кино ту гонку на колесницах, — сказал фермер-синефил, — я в лепешку разобьюсь.

Вместе с шофером они вытащили из амбара столик и сервировали его двумя тарелками, двумя ножами и двумя бокалами для вина.

— С бри я всегда рекомендую пино-нуар, — сообщил фермер. — Это вино не слишком фруктовое и не слишком тяжелое. И обостряет вкус.

— Мы целиком полагаемся на вас. — Билли протянул фермеру свой бокал.

Два бокала наполнили вином и затем принесли сыр.

— Это, — объяснил фермер. — «Бри де Мело». Мы продаем его здесь, но делают его за несколько миль отсюда, на ферме брата моей жены. Все в том же регионе Сены и Марны, как и любой настоящий бри. «Бри де Мело» терпкий на вкус, солоноватый. Если позволить ему созревать дольше, чем требуется, он начинает горчить. Этот сыр созревал пять недель.

— Вы когда-нибудь пробовали такое? — спросил меня Билли, намазывая сыр на хрустящий кусок багета.

— Никакого бри я не пробовала никогда, — призналась я.

— Я почти не удивлен, вы же из Греции. У вас там фета. Приятный сыр, но иного уровня. Это все равно что сравнивать шипучий «Асти» с шампанским. — Билли откусил от хлеба с сыром и, закрыв глаза, сосредоточенно жевал. — О да, хорошо. Один из лучших, какие я когда-либо пробовал.

Я осторожно надкусила свой хлеб, не зная, чего ожидать. И вмиг во рту у меня заиграла целая гамма вкусовых ощущений. Сыр был мягким, молочным, слегка отдававшим грецким орехом и безусловно натуральным. Моим неизбалованным вкусовым рецепторам эта ореховая молочность казалась странной, но и необычайно приятной. А сочетание кремовой текстуры сыра с хрустящим хлебом было просто потрясающим.

— Действительно очень вкусно.

— Теперь попробуйте его с вином, — посоветовал Билли. — Наш хозяин прав, они друг другу очень подходят.

Я подняла бокал, посмотрела на свет. Под лучами вечернего солнца густые рубиновые цвета заиграли яркими бликами. Сделала большой глоток, и винные с ягодным привкусом нотки смешались, а затем и взяли верх, но не подавили стойкие вкусы сыра и хлеба.

— М-м-м-м… — У меня не находилось слов, чтобы выразить свое восхищение. Я могла только мычать: — М-м-н-м-н-м-м…

Пока мы ели и пили, фермер отправился за следующим сортом сыра.

— С вашего позволения… я хотел бы поговорить с вами на личные темы, да и ситуация располагает. — Билли промокнул губы носовым платком. — Ранее я не мог не заметить, что вы пребываете в несколько пессимистическом настроении. И подумал, не случилось ли чего плохого.

— Ну…

— То есть если вы расстроены из-за окончания съемок, так мы тоже не ликуем, но что поделаешь, всему приходит конец.

— Вы правы, я…

— Знаете, я очень рад, что для вас нашлась кое-какая работа и вы смогли поехать с нами в Германию и Францию, и мистер Даймонд, он сам мне говорил, очень благодарен вам, вы были отличной ассистенткой, но теперь нам пора возвращаться в Лос-Анджелес и мы не можем взять вас с собой, к сожалению.

— Разумеется. Я даже и не мечтала об этом.

Фермер принес другой сыр.

— Этот, — сообщил он, — тоже с фермы брата моей жены. Еще один «Бри де Мело», но его выдерживали четыре недели, поэтому он потверже и приправлен специей. Посмотрим, угадаете ли вы, что это за специя.

Намазав сыр на хлеб, Билли откусил кусочек. Долго жевал, уставившись в пространство. Затем он произнес:

— Горчица. Верно?

— Верно. Семена горчицы. Не много. Сдабривали очень осторожно. Наслаждайтесь, а я вас пока оставлю, пойду схожу за наилучшим сыром.

Пока он где-то ходил, а я ела и ела хлеб с сыром, запивая вином, не в силах поверить, что простейшие еда и напиток могут быть настолько вкусными. Билли продолжил расспросы.

— Тогда я предполагаю, что ваше плохое настроение связано с личной жизнью, так?

Я кивнула, проглотила горчичный сыр и ответила:

— Когда мы работали в Лефкаде, с нами был один парень. По имени Мэтью… Мы вроде бы подружились, а потом он уехал, и наши отношения остались… какими-то недоделанными… наверное, так это можно назвать.

— И что было дальше? — поторопил меня Билли, когда я снова потянулась к вину.

— В общем, в пятницу он объявился в Париже, в отеле, где мы все живем, — его мать работает гримером на картине, — и прошлым вечером мы вдвоем отправились в кино, в ресторан, а потом…

— А потом, надо полагать, довели дело до конца, — закончил за меня Билли.

Пилюли он мне не подсластил, высказался без обиняков, но я кивнула в ответ.

— А теперь он пропал?

— Все намного хуже. — И я рассказала Билли о письме, найденном мною в кармане штанов Мэтью, и как я почувствовала себя нагло использованной, обманутой. Поразительно, насколько легко было откровенничать с ним. Всем известно, что вино развязывает язык и дает волю словам. Но в данном случае не вино подвигло меня на исповедь. Думаю, это был сыр.

Кстати, о сыре, у нашего столика возник фермер с третьим и последним сортом на пробу. На сей раз сырная головка была не только крупнее двух предыдущих, но и покрытой тончайшей корочкой. Наклонившись вперед, Билли разглядывал сыр.

— И это?..

— Мой собственный сыр. Сделанный на этой самой ферме. Настоящий «Бри де Мо», сэр. Созревал он целых восемь недель. Молоко от наших собственных коров. Сыр выкладываем на солому, как повелось искони, а когда сыворотка стечет, солим, подсушиваем денька два и оставляем созревать в холодном подполе. В первую же неделю у него появляется кожица, которую, — добавил он, взглянув неодобрительно на мою тарелку, — необходимо съесть, мадемуазель. Она очень питательная. И на вкус хороша. В пору созревания головки сыра переворачивают вручную каждые несколько дней. Во всей Франции вы не отыщете сыра вкуснее, сэр. Помяните мое слово.

Билли взглянул на часы и спросил шофера:

— Сколько нам добираться до площадки?

— С полчаса, сэр.

— Отлично. Тогда нам лучше поскорее управиться с сыром.

— Сэр, — запротестовал фермер, — восемь недель уходит на изготовление этого сыра. С «Бри де Мо» нельзя спешить. Ни когда делаешь его, ни когда ешь.

Поразмыслив недолго, Билли кивнул в знак согласия, устроился на стуле поудобнее и потянулся за очередным куском хлеба.

— Вы совершенно справедливо заметили. Не найдется ли у вас еще немного вина?

— Конечно, сэр. Прошу, — фермер указал рукой на головку сыра, — угощайтесь. Нарезайте сами, а я мигом вернусь. — И побежал за второй бутылкой пино-нуар.

Аккуратно, очень аккуратно Билли отрезал от головки полоску сыра и переместил ее на мою тарелку. Сыр был маслянисто-желтым, почти жидким, от него исходил тончайший и тем не менее умопомрачительный аромат с грибной ноткой. Билли отрезал и себе сыра. Я отпилила нам по куску хлеба. Мы смотрели на тарелки с вожделением, глотая слюну.

— Приступим? — Билли взялся за нож.

Я схватилась за свой столовый прибор.

— Но сперва, — он вдруг резко повернул нож, тыча острием в меня, — позвольте кое-что добавить касательно истории, которую вы мне рассказали.

Я замерла.

— Письмо, что вы нашли в кармане парня. Я не считаю его неоспоримым доказательством.

— Нет? — Робкая надежда зашевелилась в моем сердце.

— Вы прочли, если я правильно понял, всего лишь слово «любимый» и фразу «жду не дождусь, когда мы снова увидимся».

— Так и было.

— Но стоит ли торопиться с выводами? «Жду не дождусь, когда мы снова увидимся» кто угодно мог написать и кому угодно.

— Пожалуй…

— А в Англии в определенных кругах все друг друга кличут «любимыми». За что надо сказать спасибо Ноэлу Кауарду[49], словечко подхвачено из его пьес. Но само по себе оно ничего не значит. Эти люди даже к мойщику окон обращаются «любимый».

Звучало правдоподобно, должна была я согласиться.

— Поэтому на вашем месте я бы рассмотрел иную версию: та женщина — просто приятельница. И только.

— Приятельница, — повторила я, прокручивая в голове версию Билли, взвешивая ее вероятность и чувствуя, как волна долгожданного облегчения пробегает по моему телу. Подоспел фермер со второй бутылкой вина и наполнил наши бокалы. Мы с Билли намазали сыр на хлеб и, затаив дыхание, принялись за еду.

Что ж… Тот сыр — и я нисколько не преувеличиваю, — тот сыр был самым прекрасным деликатесом, который я когда-либо пробовала. Вкусовые ощущения сменяли друг друга, и каждое последующее было сложнее и изысканнее предыдущего. Я закрыла глаза, чтобы ничто не мешало наслаждаться этим многогранным вкусом.

— Хорош, да? — минут через несколько нарушил тишину Билли.

— О да.

— Чуточку отдает фундуком, чуточку грибами. Этот бри… словно вобрал в себя все лучшее, что растет на земле, ну прямо как шотландский виски.

Я кивнула, но, в отличие от Билли, не сумела облечь мои ощущения в слова. Помню только, что тогда на меня снизошло нечто вроде божественного откровения. Все вдруг образовало единое целое: всплеск надежды, вызванный тем, что Билли говорил о Мэтью, радость находиться в компании Билли — радость, которая меня до сих пор ошеломляет, — несравненный вкус сыра, живительное воздействие вина, ничем не испорченная буйная природа вокруг фермерского двора, где мы сидели, блики заходящего солнца на наших лицах, безоблачное, розовато-голубое с желтизной небо над нами, меланхолическая красота вечера в конце августа — все соединилось, сплелось, и даже сейчас, даже сегодня, если меня спросят, каким я представляю себе абсолютное счастье, я стану рассказывать о визите в сыроварню и никогда ни о чем другом. Прекраснейшая игра случая! Незабываемая вовек.

— Я в раю, — единственное, что я могла сказать.

— Отлично, — прокомментировал Билли с удовлетворением профессионала, замыслившего доставить удовольствие и справившегося с этой задачей. Доев последний шматок сыра, он посмотрел на часы: — Однако рай или ад, но нам пора ехать.

— Да, конечно.

Он зашел в дом поблагодарить фермера — и, возможно, заплатил ему, я не знаю. Обратно он шагал много быстрее, чем обычно.

— Мы опаздываем на съемки. Такого со мной никогда не случалось. Вот до чего вы меня довели!

Пристыженная, я хотела извиниться, но вовремя сообразила, что он шутит.

— В любом случае оно того стоило, — сказал Билли, оборачиваясь напоследок на фермерский двор, а шофер уже распахнул дверцу автомобиля у заднего сиденья.

— Рада, что вы так думаете.

— А как мне еще думать. — Он был готов сесть в машину, но задержался и продолжил, улыбаясь: — Знаете, этот вечер напомнил нам обоим о чем-то весьма важном. (Что он имеет в виду, недоумевала я, что может быть общего у него со мной?) Как бы жизнь нас ни трепала, — пояснил Билли, — у нее всегда найдется чем порадовать нас. И мы должны принимать ее дары. — А затем этот человек, добившийся столь многого в жизни и не меньше выстрадавший, поправил шляпу на голове так, чтобы она сидела под наиболее эффектным углом, и слегка понизил голос, будто посвящая меня в великую тайну: — Запомните это.

И я запомнила — навсегда.

* * *

На станцию Монсерф мы и впрямь опоздали. Но, как и надеялся Билли, ассистенты сообразили, что от них требуется, и проложили узкоколейку вдоль станционной платформы строго параллельно железнодорожной линии. Так что на рельсы для камеры тратить время не пришлось.

Съемки шли гладко. От вина у меня шумело в голове, но Билли для того, чтобы опьянеть, требовалось куда больше, нежели два-три бокала пино-нуар. Единственная заминка случилась, когда мисс Келлер произнесла одну из своих реплик не точно так, как она была написана в сценарии. Вместо «Тот звонок… это был не Майкл. Кто тогда?» она сказала: «Тот звонок… звонил не Майкл. Кто тогда?» Ици, естественно, указал ей на отклонение от сценария, и им пришлось переснимать сцену. Мисс Келлер не возражала и не огорчалась. Она успела привыкнуть к рабочим методам этих двоих. С третьей или четвертой попытки она произнесла реплику слово в слово, и на этом съемки закончились. Прощай, «Федора».

Однако прощальной вечеринки как таковой не было. Вернувшись в отель, мы просто уселись в баре. Многие актеры и технические работники уже уехали домой. С нами не было ни мистера Холдена, ни мисс Кнеф, ни мистера Феррера. Мы сидели вдесятером, потягивая шампанское и дымя, хотя и умеренно, сигаретами. Постепенно наша компания редела, пока нас не осталось только трое — я, Ици и Билли.

Два старых друга молчали. Выглядели они скорее измученными, нежели торжествующими.

— Что ж, — мрачно произнес Ици после долгой паузы, — мы это сделали.

— Да, — откликнулся Билли, — мы это сделали.

И опять тишина. Билли попыхивал тоненькой сигаркой. Ици пялился на столешницу. Что у него на уме, гадала я, и у меня от сердца отлегло, когда я заметила улыбку, медленно, исподволь расплывавшуюся по его лицу. Грустную улыбку, кривоватую, и все же улыбку. Наконец Ици поднял голову, и в тот же миг, словно между ними существовала некая телепатическая связь, Билли перевел взгляд на Ици, их глаза встретились. И Билли улыбнулся в ответ.

— Мы это сделали, — повторил Ици, поднимая бокал.

— Сделали, — подтвердил Билли, и они чокнулись.

И опять замолчали, не нуждаясь ни в словах, ни в жестах, для того чтобы выразить свои чувства, они понимали друг друга без слов. Внезапно я почувствовала себя здесь лишней. Пора было пожелать обоим спокойной ночи и попрощаться.

По пути в свой номер я притормозила у стойки администрации и обнаружила, что меня там поджидает записка. От Мэтью.

Дорогая Калиста,

Что случилось? Почему ты ушла? Где ты? Надеюсь, с тобой все в порядке. Мне надо ехать в аэропорт. Пожалуйста, черкни мне пару строк по адресу…

Но когда спустя несколько дней я написала ему из Афин, оказалось, что адрес, который он оставил, неправильный. Я отправила ему длинное письмо и заодно кассету с записью «Малибу» — исполненным мной и Хрисулой на пианино и скрипке, но ни письмо, ни кассета до Мэтью не дошли. Возможно, он уже успел переселиться в студенческое общежитие при киношколе. Впрочем, я могла бы написать ему еще раз на адрес его матери, но что-то удержало меня — подозрение, что он намеренно дал неверный адрес, не желая впредь и слышать обо мне. И чем дольше я об этом думала, тем убедительнее казалась моя догадка. Вот так перемолол меня мой первый опыт любви. Настоящий был адрес или нет, кассета, которую я ему отправила, благополучно вернулась обратно.

ЛОНДОН

«Федору» отсняли целиком и полностью. Но на этом трудности, преследовавшие фильм, не закончились.

По возвращении в Штаты Билли с Ици наняли нового монтажера и скомпоновали черновую версию фильма. А затем Билли принял роковое решение. По сюжету голоса двух исполнительниц главных ролей должны были звучать очень похоже, и Билли переозвучил все их реплики одним голосом, принадлежавшим немецкой актрисе Инге Бунш. Сотни и сотни реплик с выверенными, прочувствованными интонациями Марты Келлер и Хильдегарды Кнеф выбросили на свалку, заменив их однообразным монотонным бубнежем мисс Бунш.

В декабре 1977-го Билли снова посетил Мюнхен, чтобы с симфоническим оркестром Курта Граунке записать музыку к фильму, сочиненную Миклошем Рожа. Однако в фильме он использовал лишь малую часть этой музыки. К примеру, увертюре к начальным титрам Билли предпочел «Последнюю весну» Эдварда Грига. Рожа был в ярости и, по слухам, на много лет прекратил всякое общение с Билли. В своей автобиографии «Двойная жизнь» доктор Рожа рассказывает почти обо всех картинах, для которых он писал музыку, — кроме «Федоры». Настолько сильно он был разгневан.

Предварительный просмотр в Санта-Барбаре прошел неудачно. К концу фильма зрители начали откликаться смехом на реплики, предположительно сугубо серьезные. Далее картину показали на фестивале в Каннах; европейским критикам фильм понравился, американские камня на камне от «Федоры» не оставили. Лишь в 1979-м фильм выпустили в ограниченный американский прокат. В Нью-Йорке картина имела успех, но более нигде. В итоге «Федора» стала местью Билли за Освенцим, но не отмщением Голливуду.

В начале восьмидесятых Билли с Ици сняли еще один совместный фильм, комедию «Друг-приятель». Замысел фильма принадлежал не им, они просто выполняли заказ — профессионально, но без души, — и чем реже упоминают об этом фильме, тем лучше.

А потом они замолчали.

* * *

Как сложилась моя жизнь?

В 1981-м на нашу маленькую семью обрушилось несчастье: долгие годы чересчур страстной привязанности к вкуснейшей греческой выпечке не прошли для отца даром — два инфаркта с промежутком в несколько недель. Второй оказался фатальным.

Осиротевшие и горюющие, мы с мамой продали нашу квартиру на улице Ахарнон и перебрались в Лондон. Купили квартиру с двумя спальнями по соседству с мамиными родственниками в непритязательном лондонском районе Бэлем.

Мама не стала менять фамилию мужа на свою девичью, а поскольку в Бэлеме проживало немного семей по фамилии Франгопулу (точнее, одна-единственная), спустя некоторое время Мэтью не составило труда отыскать меня в телефонном справочнике.

Позвонил он в начале весны 1985-го. Мою личную жизнь трудно было назвать бурной, и признаюсь, я дико обрадовалась, услышав в трубке его голос. Он пригласил меня поужинать в итальянское заведение в Сохо, и я весь день мучительно выбирала, что бы мне надеть. Ведь на моем счету — как вы уже знаете — числилось немало эпических промахов касаемо нарядов. В итоге я решила, что было бы слишком унизительно наряжаться в нечто сексуальное (даже если бы у меня подобное имелось) ради встречи с Мэтью, и остановилась на красивом, но консервативном платье из тонкого бархата в стиле 1920-х от Лоры Эшли, темно-красном, с заниженной талией и воротником «матроска». Тем не менее я почувствовала себя расфуфыренной, поскольку Мэтью явился в старом поношенном свитере и джинсах, изготовленных примерно десятью годами ранее, судя по штанинам клеш. Повзрослевший Мэтью разочаровал меня, увы. В моей памяти он оставался отчаянно красивым, по-мальчишески красивым, вопреки бороде, а возможно, благодаря ей. Бороду Мэтью сбрил, щеки у него округлились, да и живот слегка выпирал. Вряд ли бы я столь придирчиво сравнивала нынешнего поблекшего Мэтью с тем красавчиком, каким он виделся мне в Греции и Париже, не вообрази я, будто на самом деле он позвал меня на свидание. Заблуждение мое скоро рассеялось — даже раньше, чем мы покончили с закусками. Не прошло и десяти минут, как я узнала, что Мэтью женат и жену его зовут Джульет. Отчего я даже испытала облегчение. По крайней мере, это означало, что знойным парижским летом 1977 года интуиция меня не подвела. Но я надеялась, что Мэтью предложит переспать с ним, и тогда бы я отплатила ему высокомерным, насмешливым отказом.

Ладно, Мэтью разыскал меня вовсе не для того, чтобы заново разжечь огонь нашей юношеской любви. Он пришел с деловым предложением. Выяснилось — к моему вялому изумлению, — что ему дали денег на съемки художественного фильма. Если помните, хотя вряд ли, как раз в ту пору, в середине 1980-х, британское кино переживало очередной ренессанс. Недавно народившийся «Канал 4» щедро вкладывался в развитие кинопроизводства. Недовольство тэтчеризмом гальванизировало режиссеров. «Огненные колесницы»[50] помогли кинематографистам уверовать в свои силы. Мэтью, маркированному как «талантливая молодежь», выдали несколько сотен тысяч фунтов, с тем чтобы он перенес свою собственную мутноватую смесь из Мартина Скорсезе, Николаса Роуга[51] и левацкой полемики на экран. Вряд ли вам запомнился этот его фильм — в наши дни о нем мало кто помнит, — но в свое время он пользовался успехом, хотя и не сумасшедшим. Впрочем, когда мы встретились в тот вечер, Мэтью еще не приступал к монтажу, а одна из ключевых должностей в его творческой команде до сих пор пустовала — должность композитора.

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»