Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

Диссидентами оказались только двое — мисс Келлер и мистер Пачино.

— Итак, — произнесла мисс Келлер не без ехидства в голосе, — если по сценарию, сочиненному Билли с Ици, от меня требуется предстать обнаженной перед камерой через нескоько дней, я, пожалуй, выберу салат.

— А я бы съел чизбургер, — объявил мистер Пачино. — Средней прожарки, с картошкой фри и капустным салатом.

Билли сверлил его взглядом:

— Чизбургер? Вы шутите? Где мы, по-вашему, в «Макдоналдсе»?

— Нет, не в «Макдоналдсе», — ответил Пачино. — Мне просто хочется чизбургер. Что тут такого? В любом ресторане, на любом краю света вам приготовят чизбургер, разве нет?

— Несомненно, однако мы не на краю света и не в любам ресторане. Мы в гостиной отеля «Байеришер Хоф». Здешний шеф лучший в Германии. А его фирменное блюдо — свиная рулька.

— Что ж, рад за него. Но мое любимое фирменное блюдо — чизбургер. И уверен, шеф приготовит чертовски хороший бургер.

— Может, в придачу вы закажете молочный коктейль с шоколадом? Или клубничную содовую? Пожалуй, эти напитки больше подходят к такой еде, нежели винтажный рислинг.

— Билли, — попросила мисс Келлер, — не придирайтесь к Пачино.

— Я и не придираюсь. Напротив, сочувствую ему всем сердцем. Приехать в Германию и поневоле есть немецкую еду — страшнее кошмара ни одному американцу не приснится.

— Я не имею ничего против немецкой еды, — сказал мистер Пачино. — Я лишь предпочитаю американскую еду.

— Но таковой, оказывается, нет в меню.

— Точно. Поэтому я делаю особый заказ.

— Как и некогда в «Бистро», помнится.

— Именно. То есть никакой проблемы в этом нет, так?

В наступившей паузе никто ни звука не проронил. Первым нарушил тишину официант:

— Разумеется, сэр. Мы можем предоставить вам все что пожелаете.

— В таком случае, — сказал Билли, — принесите заодно кетчуп и майонез, пожалуйста, и уберите столовые приборы мистера Пачино, чтобы он мог есть руками, а может, стоит перевести часы на тихоокеанское летнее время, и тогда мистер Пачино почувствует себя совершенно как дома, в Лос-Анджелесе.

— Ох, Билли, — сказала мисс Келлер, — вы несправедливы…

— Игнорируй его, Аль, — посоветовал мистер Холден. — В нем взыграл чертов паршивец и сукин сын. И это его фирменное блюдо.

— Принесите мистеру Пачино чизбургер. Прочее оставьте как есть, — отослал Билли официанта и воздел руки: — Mein Gott…[26] со мной обращаются так, будто я дьявол во плоти. Когда на самом деле я добрейший человек, сама любезность… Спросите кого угодно. Спросите доктора Рожа. Миклош, я когда-нибудь бывал к вам несправедлив?

— Не раз, — ответил доктор Рожа.

— Приведите пример.

— Их слишком много, долго рассказывать.

— Вот видите. Нет у него примеров и вспомнить нечего.

Билли намазал масло на хлеб. Он не улыбался, но был явно доволен тем, как завершилась беседа.

— Ладно, — сказал доктор Рожа, — я кое-что вспомнил.

Билли, не говоря ни слова, откусил от своего бутерброда.

— Тогда вы бессердечно обошлись не со мной. Но я был невольным свидетелем происшествия, и мое присутствие вас ничуть не смутило.

— Ладно, — отозвался Билли, не прекращая жевать. — Продолжайте, я заинтригован.

— Мы тогда работали над «Потерянным уик-эндом», — сказал доктор Рожа. — Припоминаете?

— С тех пор тридцать лет прошло. Никакой памяти не хватит.

— Я был у вас в конторе. Явился, чтобы поделиться моими соображениями касаемо партитуры.

— Да, помню множество подобных встреч. И в общем все они похожи друг на друга.

— Ранее секретарша принесла вам почту, и вы как раз просматривали корреспонденцию. Среди прочего письмо от одной из ваших подружек. В те времена вы были завзятым сердцеедом. Я освежил вашу память?

— Нисколько. Ничего не помню, напрочь.

— Письмо было написано на светло-серой бумаге.

— А это важно? Цвет бумаги?

— Ее сердце было разбито. Она написала, что вы поступили с ней жестоко. Использовали ее. Помните, что вы сделали с ее письмом?

— Нет.

— Вы порвали его на мелкие кусочки и бросили в мусорную корзину.

— Я мог так поступить. Хотя наверняка не помню.

— А затем… затем вы передумали, порылись в корзине, вытащили клочок ее письма и сунули в бумажник. И я спросил вас, зачем вам этот обрывок. Вы мне ответили — помните как?

— Давайте дальше, — потребовал Билли. Думаю, он действительно забыл и теперь расспрашивал из чистого любопытства.

— Вы сказали, что ваша жена намерена сделать ремонт в квартире и вы ей покажете этот клочок бумаги, потому что хотите, чтобы обои в гостиной были именно такого оттенка серого.

Гости за столом отреагировали всплеском смеха, в котором звучали возмущение, укор, но и невольное восхищение тоже, — Билли тем временем, глядя прямо перед собой, жевал хлеб с маслом. Однако глаза его горделиво сверкали, а утолки рта подергивались, он словно прятал улыбку.

— Да, вот это я помню, и весьма отчетливо. Жена отмахнулась от моего предложения и выбрала розовые обои. — Билли покачал головой: — Неудивительно, что мы вскоре развелись.

Глотнув вина, он с вызовом оглядел присутствующих. Гости помалкивали, все, кроме мистера Холдена:

— Билли, я всегда говорил и скажу еще не раз. Ты чертов паршивец и сукин сын.

* * *

Ни на секунду не поверю в то, что Билли плохо относился к мистеру Пачино. Он видел фильмы с Пачино и восхищался его талантом. Да, Билли постоянно подшучивал над актером из-за его пристрастия к американской еде. Весь вечер Билли регулярно возвращался к теме питания. С притворной озабоченностью он расспрашивал мистера Пачино о качестве и степени прожарки «немецкого» чизбургера, а заодно вызвался попросить у официанта меню американских десертов — нью-йоркский чизкейк, сливочное мороженое с фруктами и орехами, черничный пирог — от имени не владевшего немецким Пачино, хотя Аль твердил, что хочет попробовать Apfelstrudel[27]. Словом, Билли натешился всласть, но в его насмешках над Пачино угадывалась затаенная приязнь и даже уважение. Таков был Билли, мастер ироничного комплимента. Но случалось, хотя и крайне редко (в иных обстоятельствах и с другими людьми), когда Билли не снисходил до дружественной насмешки. И тогда берегитесь, вам может не поздоровиться, если мистер Уайлдер вдруг прекратил посмеиваться над вами, выслушивает вас с непрошибаемой серьезностью и точно так же отвечает.

За примером далеко ходить не надо, нечто подобное имело место на том самом ужине.

Рядом с Аль Пачино сидел молодой немец. Судя по внешности, лет ему было под тридцать либо слегка за тридцать. Я решила, что он работает в компании, финансировавшей фильм, однако позднее выяснилось, что никто толком не знает, кто он и откуда. Сперва парень в основном помалкивал, по крайней мере до того момента, когда гости, расправившись с десертом, принялись изучать перечень дижестивов в меню, надеясь с помощью Билли сделать правильный выбор.

Доктор Рожа делился впечатлениями о том, как изменился Мюнхен за последние несколько лет. Вероятно, после того как в Мюнхене прошли Олимпийские игры в 1972-м, деньги в город потекли рекой. Кроме ультрасовременного олимпийского стадиона, напоминавшего произведение искусства, в городе проложили метро. Вокруг стадиона выросла олимпийская деревня, привлекшая миллионы инвестиционных немецких марок.

— Остается лишь гадать, — сказал доктор Рожа, — откуда взялось столько денег.

— Ну, — криво усмехнулся Ици, — лучше нам не докапываться до истины.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался молодой немец.

Ответил Ици не сразу. А когда ответил, голос его был одновременно монотонным и страстным.

— Подозреваю, изрядная часть этих денег тайком переправлена обратно из Швейцарии. Эти деньги — пожива нацистов в основном, — пояснил он.

— О, прошу вас… — вздохнул один из немецких финансистов постарше.

Наступившую неловкую паузу прервал Билли:

— Мистер Даймонд много более расположен к цинизму, чем я. Откровенно говоря, по-моему, он самый циничный человек из всех, кого я когда-либо знал. Тогда как мой взгляд на человеческую природу абсолютно благодушен. Я всем сердцем верю в доброту и альтруизм человеческой расы. — Гости замерли в предвкушении ударной концовки, которая перевернет все с ног на голову. — Впрочем, коли уж зашла об этом речь, позволю себе заметить, что каждый раз, приезжая в Германию, я не устаю удивляться: как так получилось, что к концу войны все нацисты попросту исчезли, растворились в воздухе, словно дымок от сигареты.

— Да никуда они не исчезли, — раздался чей-то голос. — Их судили, выносили приговоры за военные преступления, сажали в тюрьмы…

— О, я говорю не о крупных фигурах, не о закоперщиках. Эти да, получили по заслугам. Меня же, знаете ли, более интересуют другие люди. Обычные люди. Те, кто позволил всему этому случиться. Наверное, вам это не очень бросается в глаза, потому что вы здесь живете, но когда приезжаешь в Мюнхен из другой страны и видишь вокруг столько пожилых людей, на языке невольно вертится вопрос: «Окей, а что вы делали в сорок втором и сорок третьем, когда здесь творилось черт знает что, настоящий ад?»

— Обычно они отвечают, что участвовали в Сопротивлении, — сказал Ици.

— Как тот человек из вашего фильма, — вставил финансист постарше.

Билли воззрился на него:

— Моего фильма?

— Помощник Джеймса Кэгни[28]. Из фильма, снятого в Берлине.

— Ах да. — Билли повеселел. «Раз, два, три». Напоминание было приятным. Фильму сопутствовал успех.

Немец постарше продолжил:

— Тот парень, что вечно щелкал каблуками, и Кэгни спрашивает его: «Что ты делал во время войны?», и он отвечает, что был в подполье, и Кэгни говорит: «В Сопротивлении, что ли?», и парень отвечает: «Не-е, я работал в метро, всю войну трудился в подполье и знать не знаю, что происходило наверху», и Кэгни опять: «Хочешь сказать, что ты никогда не слыхал об Адольфе Гитлере?», а парень в ответ: «Об Адольфе… как, говоришь, его фамилия?»

Гости рассмеялись. Билли удовлетворенно кивнул: сцена получилась хорошей, если зрители ее запомнили. Однако молодой немец, отметила я, не смеялся вместе со всеми.

— Наверное, нужен человек со стороны, — добавил финансист постарше несколько льстивым тоном, — чтобы показать нас такими, какие мы есть на самом деле. Вот почему нам необходимо искусство. Вот почему нам необходимо кино.

— Да, возможно, вы правы, — сказал Билли. — Моя секретарша из местных — мы наняли ее на время моего пребывания здесь — приезжает на работу из загорода, и я спросил ее, где она живет, и она ответила: «В Дахау». Буднично так ответила, для нее это место проживания, обычный немецкий городок с обычным немецким названием, ничего особенного. А у меня — как и у любого человека со стороны — от этого названия мороз по коже. Тысячи людей погибли там. Но для нее это родной дом. И только.

Гости за столом молча размышляли над точностью этого высказывания. Все, кроме молодого немца. Немного помедлив приличия ради, он сказал:

— Вообще-то в ходе исследования, начатого с недавних пор, обнаружились любопытные факты…

Все присутствующие немедленно перевели взгляд на молодого немца, особенно пронзительным и пристальным был взгляд Билли.

— …проводится оно по большей части в Америке, надо заметить, и собранные факты свидетельствуют, что число погибших преувеличено. Цифры немыслимые, они ни в какие рамки не лезут. Попросту раздутые цифры.

— Исследование? — первым откликнулся доктор Рожа. — Какого рода исследование?

— Научное исследование. Те, кто им занимается, не принадлежат к неонацистам. Это уважаемые американские ученые из различных университетов, например из Нортвестерна[29].

— Да, я в курсе, — сказал Билли, наливая себе бренди из возникшей на столе бутыли, — наслышан об этой попытке отрицания исторической правды. Но, боюсь, их выводы не совпадают с моими личными наблюдениями. Как и с моим жизненным опытом, если уж на то пошло.

— В прошлом году я прочел одну из книг об этом исследовании, — продолжал молодой немец. — Читал в Америке, конечно… здесь таких книг не найти. И я считаю аргументы автора достаточно убедительными.

Билли закурил сигару.

— Не возражаете, если я расскажу вам одну историю, — проговорил он между затяжками, — которую, надеюсь, вы также сочтете убедительной? — Молодой немец не ответил, и Билли продолжил: — А рассказав эту историю, могу ли я задать вам один вопрос? Вопрос, на который я бы очень хотел получить ответ.

Парень неуверенно кивнул, словно чуя подвох, а затем, когда за столом опять наполнили бокалы и задымили сигарами и сигаретами, мы все откинулись на спинки кресел и приготовились слушать Билли.

* * *

Обещаю вспомнить все, что сумею. А то, что не было им сказано либо выпало из моей памяти, постараюсь довообразить.

Начинается эта история примерно так:

В КАФЕ. ДЕНЬ.

ТИТР мельком: «БЕРЛИН, 1933 г.»

Камера берет интерьер кафе целиком: официанты в смокингах лавируют между занятыми столиками, старики сражаются в шахматы, бизнесмены читают газеты, друзья делятся сплетнями и слухами, молодые пары не замечают никого и ничего вокруг, — затем камера фокусируется на столике у окна, где горластые молодые люди увлеченно дискутируют. Пар от бесконечных чашек кофе и клубы табачного дыма заволокли потолок.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Итак, вот мы где, в мозговом центре немецкой киноиндустрии между войнами. А значит, в мозговом центре не только немецкой, но и всеевропейской киноиндустрии «Романское кафе» в берлинском районе Шарлоттенбург. Только посмотрите, сколько талантов собралось за тем столиком. Тут вам и Роберт Сьодмак, и Эдгар Ульмер, и Фред Циннеманн — все они вскоре окажутся в Голливуде. Немало лучших американских фильмов, которые вы видели, сняты этими немецкими парнями. Ой, гляньте — а это я…

Молодой БИЛЛИ УАЙЛДЕР сидит за тем же столиком, но не столько участвует в беседе, сколько смотрит в окно. На столе рядом с его чашкой букет цветов. Билли худой, нервный, физически крепкий, не красавец, но его юмор и задор притягивают людей.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Обычно я только рад почесать языком с друзьями, но сегодня все иначе. Заметили, я постоянно поглядываю в окно, не будучи уверен, появится ли она… а-а, минуточку, вот она идет!

Красивая молодая женщина, темноволосая, коротко стриженная, в шляпке-клош, стучит пальцами по стеклу и машет Билли. Он машет в ответ, вскакивает, хватает цветы, поеживаясь под градом шуточек, которыми провожают его друзья.

ДРУГ 1

Эй, Билли, неужто ты нас больше не любишь?

ДРУГ 2

Да брось, разве я не такой же хорошенький, как она?

ДРУГ 3

И что теперь? Шлюхи на Курфюрстенштрассе останутся без работы?

БИЛЛИ

Очень смешно, ребята. До встречи, недоумки. Желаю вам приятно провести вечер за рукоблудием, когда вернетесь в свою вшивенькую гостиничку.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

Выбежав на улицу, он скромно целует свою девушку (ГЕЛЛА) в щеку, вручает ей цветы, берет под руку, и они устремляются вниз по улице.

ПАРК. ДЕНЬ.

Нарезка кадров с БИЛЛИ и ГЕЛЛОЙ: идиллическое утро в Тиргартене — молодые люди гуляют по парку, катаются на лодке по озеру, а затем лежат рядом на траве.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Так у нас с Геллой все начиналось. Совершенно невинно. Родители ее были людьми состоятельными, отчего нравилась она мне ничуть не меньше, но привлекла она меня прежде всего своей красотой и потрясающим жизнелюбием. А еще ей была свойственна некая простоватость, что мне тоже страшно нравилось, — вожделенный отдых от всех этих всезнаек в кафе. Конечно, они были моими друзьями, но такими трепачами и хвастунами. И часто я оказывался самым большим треплом и бахвалом. Единственный из моих знакомых парней в кинобизнесе, кто вел себя иначе, был Эмерик.

В ОФИСЕ. ДЕНЬ.

Киностудия УФА, Dramaturgie[30]. Помещение маленькое, но отнюдь не тихое, работы в отделе невпроворот. Секретарши снуют туда-сюда с кипами рукописей, а за столом в углу сидит слегка подуставший молодой человек с редеющей шевелюрой. Это ЭМЕРИК ПРЕССБУРГЕР[31], исполняющий обязанности посредника между сценаристами и продюсерами.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Эмерика все любили и все уважали. Он был крайне немногословным — одним из тех редких людей, кто открывает рот, только когда действительно есть что сказать. Возможно, это чисто венгерская черта характера. На УФА он отвечал за сценарии, и, когда тебе хотелось выяснить, имеется ли у твоего сюжета шанс пробиться на киноэкран, обращаться следовало именно к Эмерику.

БИЛЛИ входит в офис, ЭМЕРИК поднимает голову и улыбается с искренним радушием.

ЭМЕРИК

Эй, Билли, как поживаешь?

БИЛЛИ

Не так чтобы очень. Послушай, что там с моим сценарием об алкоголике? Гутенберг[32] уже высказал свое мнение?

ЭМЕРИК

Он пока не прочел рукопись.

БИЛЛИ

Нельзя ли как-нибудь поторопить его?

ЭМЕРИК

У него на столе гора сценариев. Я каждый раз кладу твой сверху. Это все, что я могу сделать. Он сейчас сильно занят, обхаживает Крауса[33].

БИЛЛИ

Крауса? Этого нацистского засранца? И как только таких людей на работу берут?

ЭМЕРИК

Скоро на работу начнут брать только таких людей.

БИЛЛИ

Между прочим, я слежу за скотиной Краусом. Если то, что сейчас происходит, выйдет из-под контроля, я никогда не забуду имена людей, способствовавших такому повороту событий.

ЭМЕРИК

Что ж, ладно… Я слыхал, у тебя с Геллой все очень хорошо складывается.

БИЛЛИ

Вот как, и от кого же ты слыхал?

ЭМЕРИК

Да все ребята об этом говорят.

БИЛЛИ

Мы собираемся в Давос недельки через две. Наше первое путешествие вдвоем. Едем кататься на лыжах.

ЭМЕРИК

Ты, Гелла и больше никого? Прекрасно.

БИЛЛИ

Слушай, я проголодался. Не хочешь сделать перерыв на обед? Можно перекусить сэндвичем у Штайнгольда.

ЭМЕРИК

У Штайнгольда? Там закрыто. До них вчера добрались. Стекла побиты, а на стенах повсюду надпись Judengeschft[34]

БИЛЛИ (ужаснувшись)

Сволочи.

Он обдумывает услышанное и явно расстроен.

ЭМЕРИК

Согласен. Безобразие это, Билли. Не нравится мне то, что здесь творится. Но нельзя, чтобы эти пакости сказались на твоих отношениях с Геллой. Ты нашел славную девушку. Езжайте в Давос. И ни в чем себе не отказывайте.

БИЛЛИ кивает, улыбается и хлопает своего приятеля по плечу.

ГОРЫ. ДЕНЬ.

Лыжня в Давосе, Швейцария. БИЛЛИ и ГЕЛЛА спускаются на лыжах с горы. Съемка комбинированная, как тогда было принято, изображения актеров накладываются на проекцию фона. Мы видим, как молодые люди влюбленно улыбаются друг другу, а за их спинами стелется лыжня.

Подъехав к лыжной базе, они ловко тормозят у двери, отстегивают лыжи и входят внутрь.

ПОМЕЩЕНИЕ ЛЫЖНОЙ БАЗЫ. ДЕНЬ.

В шале полно лыжников, подкрепляющихся закусками и горячими напитками. БИЛЛИ и ГЕЛЛА сидят за деревянным столом и едят сосиски с теплым картофельным салатом, запивая глинтвейном. Из окна позади них открывается великолепный вид на горы.

На столе рядом с ними радиоприемник, диктор зачитывает свежие новости из Германии. БИЛЛИ слушает внимательно, тогда как ГЕЛЛА любуется видам.

ГОЛОС ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

Сегодня было объявлено о том, что рейхспрезидент фон Гинденбург назначил герра Адольфа Гитлера новым рейхсканцлером.

БИЛЛИ качает головой, он взволнован и опечален.

БИЛЛИ

Гелла, дорогая, думаю, нам нужно сматываться, и как можно скорее.

ГЕЛЛА

Разве? Но тут такой прелестный вид из окна.

БИЛЛИ

Я не о шале говорю. Сматываться нужно из Германии.

Плавная смена кадра:

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Спустя несколько дней по возвращении в Берлин…

БИЛЛИ под руку с ГЕЛЛОЙ шагают по улице, сворачивают за угол и становятся свидетелями жестокого избиения.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…мы увидели, как средь бела дня на Тауэнтциенштрассе избивают старого еврея. Около тридцати эсэсовцев. Здоровяки. Мясники. Они опознали в старике еврея по шляпе, пейсам и пальто. Молотили они его безжалостно. А я стоял, не в силах ему помочь, со слезами на глазах и сжатыми кулаками в карманах.

БИЛЛИ оборачивается к ГЕЛЛЕ. Она белая как мел, на глаза у девушки тоже наворачиваются слезы. Опустив головы, они торопливо удаляются.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

На следующий день загорелся Рейхстаг. И сомнения отпали: я должен вывезти нас обоих отсюда. Мы сложили вещи в два чемодана и купили два билета до Парижа. На Hauptbahnhof[35] мы сели в ночной поезд, и я представления не имел, когда вновь увижу Берлин. Через десять лет с лишним, как оказалось.

В ПОЕЗДЕ. НОЧЬ.

Поезд переполнен. БИЛЛИ и ГЕЛЛА едут в купе второго класса, они пытаются заснуть, привалившись друг к другу. На БИЛЛИ его «фирменная» шляпа с узкими полями, спать в ней неудобно. Билли снимает шляпу, но из рук не выпускает.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Мы не могли позволить себе спальный вагон, поэтому просидели всю ночь в купе с четырьмя соседями. Я страшно боялся потерять шляпу. В ее подкладке было зашито 1000 марок.

Он переворачивает шляпу и судорожно проводит пальцем по краю подкладки.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ. ДЕНЬ.

Париж, вокзал Сен-Лазар. Поезд только что прибыл на платформу. В облаках пара с вагонных ступенек спускаются пассажиры — среди них БИЛЛИ и ГЕЛЛА. Погода ветреная, и в какой-то момент с БИЛЛИ сдувает шляпу. В панике он бросается вслед за шляпой и едва успевает отловить ее.

Предъявив билеты на конроле, они выходят на площадь, ошалевшие и усталые от долгой поездки. БИЛЛИ роется в кармане, вынимает клочок бумаги и читает, что на нем написано.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Мне дали адрес отеля на рю де Сайгон, почти рядом с Триумфальной аркой. Немецкие беженцы обычно останавливались в этом заведении.

Они шагают к отелю по скучной невзрачной улице в жилом квартале. Здание отеля выглядит запущенным и унылым. Над входом можно прочесть надпись: «ГОСТИНИЦА „АНСОНИЯ“». Они открывают дверь.

НОМЕР В ГОСТИНИЦЕ. ДЕНЬ.

Комната на четвертом этаже, скудно обставленная. Окно выходит на узкую улочку, по другую сторону которой стоит здание повыше. БИЛЛИ и ГЕЛЛА входят в номер, оглядываются безрадостно и ставят чемоданы на пол. ГЕЛЛА валится на кровать и тут же, взвизгнув от боли, вскакивает. Отдергивает одеяло, простыни и обнаруживает, что из матраса торчит пружина.

БИЛЛИ

Ну, пока сойдет и так. Завтра-послезавтра найдем что-нибудь получше.

Затемнение. Постепенно экран опять светлеет.

НОМЕР В ОТЕЛЕ. ДЕНЬ.

ТИТР: «ГОД СПУСТЯ».

ГЕЛЛА лежит на той же самой кровати в той же самой комнате, она курит, раскладывает пасьянс и, похоже, одуревает от скуки. БИЛЛИ сидит за небольшим столом у окна и стучит по клавишам пишущей машинки, сочиняя сценарий. Выругавшись, он выдергивает лист бумаги из машинки, комкает его и швыряет через плечо не глядя. Целился он в мусорную корзину, но бумажный комок попадает ГЕЛЛЕ в голову. Она бросает комок обратно, прямиком в затылок БИЛЛИ.

ГЕЛЛА

Что, не понравилось?

БИЛЛИ

Страницы: «« « 23456789 » »»