Мистер Уайлдер и я Коу Джонатан

— Было настолько заметно?

— Не переживайте. Его это позабавило. С Билли никогда не угадаешь, то он тонкокожий, как призраки в аду, а то с него все как с гуся вода.

— Он, кажется, ужасно рад снова оказаться на съемочной площадке, — заметила я, наблюдая, как мистер Уайлдер уговаривает возбужденную толпу зевак отойти подальше и добивается своего, хотя и не без помощи ассистента.

— Здесь он в своей стихии. Он обожает все это. Хаос, адреналин.

— А вы?

— Я? Тихая, спокойная жизнь мне больше нравится. Но права выбора я лишен. Билли требует, чтобы я всегда был рядом.

Пребывание на съемочной площадке, как я выяснила позже, на девяносто пять процентов состоит из топтания на месте в ожидании, когда что-нибудь произойдет. Минут через пятнадцать мистер Даймонд начал проявлять признаки нетерпения. Выкурил три сигареты одну за другой, а затем выругался:

— Куда подевалась Марта, черт ее побери? — Я не понимала, о ком идет речь, и уже собралась спросить, но он вдруг вздохнул с облегчением: — A-а, вот она.

На съемочной площадке появилась женщина — в ослепительно белом брючном костюме, в соломенной шляпе с широкими полями, прикрывавшими лицо почти целиком, и массивных темных очках. Узнать ее было трудно, и тем не менее я ее узнала. Явилась она в сопровождении маленькой свиты: двух женщин, шагавших позади (гример и костюмер, догадалась я, и одна из них была матерью Мэтью), а впереди шел человек, занимавший нижнюю ступень в иерархии съемочной группы, он расчищал дорогу актрисе с ее приближенными, приказывая зевакам отойти подальше, а при необходимости отталкивая их руками.

— Ой! — воскликнула я. — Это же дама из Швейцарии!

— Точно, — подтвердил мистер Даймонд. — Швейцарская дама. Вы с ней знакомы?

— Она была в ресторане в тот вечер, — напомнила я ему. — Ужинала со своим бойфрендом. С Аль Пачино.

— И правда, — кивнул мистер Даймонд, словно эта подробность выпала из его памяти. — Ну конечно, тогда Билли с ней и познакомился.

— И вот теперь она играет главную роль в его фильме.

— Угу. — Энтузиазма в его голосе я не услышала, особенно когда он добавил: — Билли всегда получает то, что хочет.

С появлением мисс Келлер группа изготовилась к съемкам второй сцены. Я держалась рядом с мистером Даймондом, полагая, что люди из толпы захотят поговорить с ним или попросят автограф, но его никто не опознал. Роста он был высокого, и обратился к нему лишь хамоватый лавочник, потребовавший, чтобы мистер Даймонд убрался куда-нибудь, иначе не видно, как снимают кино.

— Успокойтесь, — сказала я ему. — Этот человек — один из сценаристов картины. Проявите уважение, будьте так любезны.

В ответ лавочник хмыкнул и бросил на мистера Даймонда презрительный взгляд.

И это навело меня на мысль. Я подумала, как странно и, возможно, досадно наблюдать за съемками сцены, придуманной тобой. Когда я сочиняла музыку, ее идеальная версия звучала в моей голове, но в записи та же музыка, сыгранная мною одной либо вдвоем с моей скрипачкой Хрисулой, всегда казалась немножко ущербной; всегда имелся некий зазор между идеальной версией, хранившейся в моей голове, и той, что хранилась на пленке. И не так же ли обстоит дело со сценариями мистера Даймонда, размышляла я, если не хуже. И в самом деле, съемки удовольствия ему явно не доставили. В магазины на этом отрезке улицы входили не с тротуара, но с галереи над тротуаром, туда нужно было подняться по невысокому каменному крыльцу. От мисс Келлер требовалось бегом взобраться по ступенькам, а затем устремиться по людной галерее к одному из магазинов; мистер Холден должен был следовать за ней по тротуару, отчаянно стараясь не потерять ее из вида, когда она пробивалась сквозь довольно густую толпу. Тем временем многочисленная массовка, нанятая из местных жителей, сновала вокруг, усиливая, по замыслу режиссера, общее впечатление одержимости и неразберихи. Сбои случались постоянно: то мисс Келлер споткнется о ступеньку, то мистер Холден уронит свои темные очки, то выкрик какого-нибудь зеваки собьет актеров.

— Одна из тех сцен, — вздохнув, сказал мистер Даймонд, — что на бумаге кажутся такими простыми. Но в действительности мы напрашиваемся на беду. Здесь слишком много всего, и что-то непременно пойдет не так.

На четвертом или пятом дубле, когда уже все вроде бы шло гладко, человек из массовки выскочил навстречу мистеру Холдену и они столкнулись, а рядом со мной раздался стон — стон мученика на дыбе. Неужто логистические проблемы вызывали у мистера Даймонда физическую боль?

— Вы в порядке? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Вам так больно видеть все эти шероховатости?

— Шероховатости туг ни при чем. — Обхватив ладонями поясницу и страдальчески морщась, он попытался расправить плечи. — Спина. Она меня убивает.

Я не знала, что сказать.

— Может, мы присядем где-нибудь, — рискнула предложить я, и, к моему удивлению, он согласился.

— Присядем? Вы не против? Мне в общем необязательно находиться здесь. В этой сцене нет ни одного диалога.

Мы протолкнулись сквозь толпу и направились к тихой улочке, где было кафе со столиками снаружи. Когда мы уселись, я заказала кофе себе и «перье» мистеру Даймонду.

— Началось это в Мюнхене пару недель назад, — рассказывал он. — Я проснулся среди ночи с жуткой болью в спине. Пошел к врачу, он сказал, что это опоясывающий лишай. Велел принимать витамин В, отказаться от алкоголя и избегать пребывания на солнце — что непросто, если ты собрался в Грецию посреди лета, — но никаких лекарств не выписал. Тогда Барбара навестила нашего доктора в Беверли-Хиллз, и он прописал мне демерол или секонал.

— И вы купили эти лекарства?

— Я походил по здешним аптекам, но они не поняли ни слова из того, что я говорил.

— Предоставьте это мне, — сказала я. Заставила его написать названия таблеток и пообещала раздобыть их во что бы то ни стало. Часа через два, успешно завершив поиски, я оставила таблетки на стойке в отеле с просьбой передать их мистеру Даймонду.

На следующий день, примерно в то же самое время, мистеру Уайлдеру опять предстояло раздавать интервью, а мне переводить. Прежде чем мы начали, он передал мне записку от мистера Даймонда:

Ночь я провел много лучше, спасибо таблеткам. Вам огромное спасибо. Взять Вас на работу было определенно одной из лучших идей Билли.

Я была так горда собой и так благодарна мистеру Даймонду, что на глаза у меня навернулись слезы.

* * *

Три дня спустя я стояла на балконе моей комнаты в другом многоквартирном доме, смотревшем на море, в поселке Нидрион на острове Лефкада.

Потихоньку я начинала осознавать, в какой реальности очутилась. Всего за несколько дней из преподавательницы английского с неполным (очень неполным) рабочим днем я превратилась в ценного сотрудника съемочной группы, работающей над фильмом с одним из величайших режиссеров Голливуда. Я шагнула в мир, о котором до недавних пор не имела даже смутного представления и не поверила бы, расскажи мне кто-нибудь, как он устроен. Мир этот не подчинялся расхожим правилам человеческого бытия. Например, добраться от Кофру до Лефкады весьма непросто — обычным людям. Но продюсеры «Федоры» зафрахтовали самолет и уговорили местные власти разрешить этому авиалайнеру посадку в военном аэропорту в Актиуме, а когда мы там приземлились, нам подали целый караван автомобилей, который въехал на паром и доплыл до острова. Когда мы с мамой летали из Афин в Лондон, в самолетах никогда не было свободных мест — как и в тех, что курсировали в Нью-Йорк и обратно, — и, ах, до чего же непривычно и чудесно расположиться в салоне, где всего тридцать пассажиров, на каждого по целому ряду кресел, а то и два ряда. Однако, хотя самолет был почти пустым, в кресле через проход от меня нарисовался Мэтью, а перед самым взлетом он даже пересел поближе, чтобы удобнее было разговаривать.

Возможно, я придавала чересчур большое значение его выбору места — рядом со мной. Но это укрепляло мою догадку — либо, по крайней мере, трепетное и доселе сомнительное предположение о том, что мы с Мэтью вступаем в некий процесс, в едва уловимый инстинктивный танец, который двое вытанцовывают друг перед другом иногда на протяжении многих дней; оба околдованы взаимным влечением, в чем ни один из нас пока не смеет признаться. Однако, если нашей едва наметившейся дружбе суждено было преобразиться в нечто большее, на данный момент мы находились еще очень далеко от подобного финала.

Развалившись в креслах, мы поболтали минут десять о всяких пустяках, а затем Мэтью погрузился в чтение. И читал он не что-нибудь, но сценарий «Федоры». Экземпляр его матери, надо полагать. Он дочитывал последние страницы, а закончив, со вздохом захлопнул папку.

— Тебе не понравилось? — спросила я, когда он швырнул папку на пустовавшее сиденье между нашими креслами.

Ответил он встречным вопросом:

— А тебе?

— Я его до сих пор не прочла, — честно сказала я. — Мне не дали экземпляра.

— Хм, — отозвался он, и я не сумела расшифровать, что означало это «хм». Далее, вместо критического разбора, которого я от него ожидала, он заявил: — Ну, это не тот фильм, какой бы я хотел снять.

Его слова меня всколыхнули:

— Ты хочешь снимать кино?

— Конечно. А кто не хочет?

И сколь бы стыдно мне ни было, соврать я не смогла:

— Я не хочу.

— Не хочешь?

— Нет.

— Но если ты чувствуешь, что тебе есть что сказать миру, каким еще образом ты сможешь высказаться в наше время? Стихами? Никто и слушать не станет. Книгами? Никто их не читает. Зачем писать роман для двух сотен человек, когда можно обратиться к многомиллионной аудитории?

— Но дело в том, — ответила я, — что лично мне нечего сказать миру. Как и большинству людей.

— Тяга к творчеству присуща каждому, — возразил Мэтью. — Я в это твердо верю.

— Что ж… — Во мне нарастало желание доверить ему мою страшную тайну. — Я пишу музыку.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Ты законспирированный музыкант. Играешь на каком-нибудь инструменте, да?

— На пианино.

— И какую музыку ты играешь?

— Ну, кое-что из классики, иногда джаз… Но в основном мою собственную музыку. Маленькие вещички, которые сама сочинила.

— Что лишь доказывает мою правоту.

— Да, но… это еще не значит, что мне есть что сказать миру.

— Ладно, — не сдавался Мэтью. — Наверное, я не совсем правильно выразился. Возьмем, к примеру, искусство… любое произведение искусства, — оно как… зеркало, и мы смотрим на то, что в нем отражается. Фильм — тоже зеркало, в котором отражается наш мир, так? Главное — и это очень важно, — чтобы зеркало было обыкновенным, простым и кристально чистым. Их зеркало… — он махнул рукой, указывая на сценарий, — такое старомодное и такое шикарное… Будто его поместили в толстенную, резную, позолоченную раму, и она настолько отвлекает внимание, что не получается толком разглядеть, что же в этом зеркале отражается.

Справедливо ли это по отношению к мистеру Уайлдеру и мистеру Даймонду, я не могла судить, но само высказывание нашла необычайно прозорливым. На Мэтью я взглянула с восхищением, и вдруг до меня дошло, к какой лиге он принадлежит.

— Ты — один из юнцов бородатых.

— Что?

— Мистер Даймонд их так называет. Новое поколение молодых режиссеров. Они все бородатые, хотя на самом деле еще юнцы.

Мэтью усмехнулся иронически, испытующе, отчего мое сердце затрепетало.

— Смеешься над моей бородой?

Встревожившись, не обиделся ли он, я затараторила:

— Нет, нет, нет. Я совсем не об этом.

— Я ведь понимаю, борода у меня довольно жалкая. Отращиваю ее уже три недели.

— Речь не о твоей бороде, — настаивала я. — И потом, — более вкрадчиво (я начала осваивать искусство флирта), — мне она нравится, честное слово. Тебе идет.

Он снова усмехнулся, на сей раз признательно, и ласково почесал свою бородку.

— Ты так думаешь?

Я ничего не ответила, только кивнула, и тогда он протянул мне сценарий:

— Ты должна это прочесть. Я бы не прочь обсудить с тобой этот опус. По-моему… — он словно готовился сказать нечто важное или даже судьбоносное, — у тебя интересный образ мыслей.

Я надеялась на несколько иной комплимент. Но пока и такой сойдет.

Вряд ли я запомнила наш разговор дословно, но беседовали мы, несомненно, о кино. То были первые па в нашем танце. И я была абсолютно уверена, что этот танец рано или поздно приведет нас куда-нибудь, но в то же время не испытывала искушения подстегнуть ход событий, как, судя по всему, и сам Мэтью. На данный момент мы довольствовались тем, что репетировали первые пробные движения, предоставив странному повороту событий, сблизившему нас, самому творить свою особую, неотразимую магию — и возможно, не без помощи острова Лефкада.

Многоквартирный дом, в котором нас всех поселили, имел поразительную особенность: здание было недостроенным. В 1977-м туристы только начинали осваивать Грецию, а в Нидрионе отдыхающих набиралось совсем мало, потому что попасть туда любым нормальным способом — на машине, поездом, самолетом — было затруднительно. Постепенно ситуация менялась, а поскольку туристы становились все отважнее и рассказы об этом прекрасном и неведомом уголке Греции множились, застройщики принялись возводить новые здания настолько быстро, насколько могли. В нашем случае они заверили продюсеров фильма, прижав руку к сердцу, естественно, и с искренним рвением в голосе, что к началу июня, когда киногруппа приедет в Нидрион, все квартиры будут обустроены. Но, как и следовало ожидать, слова они не сдержали, и по приезде мы обнаружили, что нам придется жить в квартирах с окнами, в которых нет стекол. Меня это не слишком беспокоило, и зачем мне кондиционер, когда имеется его натуральная разновидность, но кое-кто из съемочной группы жаловался и возмущался — хотя бы потому, что от комаров по ночам спасу не было. Сильнее прочих мучился мистер Даймонд, подозревала я; жили мы на одном этаже, и теперь ему не давал спать по ночам не только опоясывающий лишай, но и комариные стаи. Порой я слышала, как среди ночи он, громко ругаясь, лупит ботинком по стенам и мебели, пытаясь умертвить обнаглевших насекомых, которым он, кажется, особенно пришелся по вкусу.

Продюсеры наняли по меньшей мере дюжину местных шоферов; почти никто из них не говорил по-английски, и я тратила уйму времени, переводя как водителям, так и пассажирам. У мистера Уайлдера был личный шофер, у мистера Даймонда тоже, как и у мистера Холдена и мисс Келлер, а также еще у одной дамы со значительной ролью в фильме, немки по имени Хильдегард Кнеф. (Между прочим, я так и не поняла, которая из двух ведущих женских ролей была заглавной, и позднее до меня дошли слухи, будто обе актрисы непрестанно и яростно ссорились, выясняя, кто из них подлинная звезда фильма.) Этот немалый автопарк казался мне редкостной экстравагантностью, потому что, кроме пристани на берегу, находившейся в трехстах метрах от нашего дома, ездить на острове было некуда. От пристани паром доставлял нас на основную съемочную площадку — к величественной вилле на крошечном острове Мадури, из Нидриона туда можно было добраться на катере минут за десять.

Паромщик Филиппос, будучи малым обаятельным, мигом подружился со всей съемочной группой, а кроме парома, он управлял собственным катерком под названием «Сула». На второе утро в Нидрионе мистер Уайлдер решил снять его в фильме. В той сцене, когда персонаж мистера Холдена, наняв лодочника, впервые тайком едет на виллу Федоры. Филиппос, разумеется, был вне себя от радости, и ничто его не смущало: ни камеры, на него нацеленные, ни звуковая аппаратура, записывающая производимый им шум, ни толпа местных жителей, среди которых было много его друзей, что подбадривали его криками либо давали шутливые советы. Он даже позволил гримерше, когда та закончила с мистером Холденом, припудрить ему лоб под громкий хохот и насмешки приятелей, сгрудившихся на причале.

Лефкада — остров холмистый, естественное освещение меняется каждый час, и на съемках постоянно приходилось ловить подходящий момент. Поэтому мистер Уайлдер свел свою режиссуру к минимуму, торопливо расставив всех по своим местам. Впрочем, сцена была несложной. Мистер Холден является на пристань, Филиппос подает ему руку, помогая спуститься в катер, заводит двигатель, и они отчаливают.

Но когда мистер Уайлдер изготовился уже крикнуть «Мотор!», Филиппос, стоя на дне катера, помахал ему, давая понять, что у него возник вопрос. Ассистент режиссера подошел к нему и, вернувшись, отрапортовал:

— Он хочет о чем-то спросить.

— А сами не можете с этим разобраться?

— Говорит, ему нужны вы и никто другой.

Билли переглянулся с Ици, стоявшим рядом и наблюдавшим за происходящим со сценарием в руках и непроницаемым, как обычно, видом. В действительности Ици отлично знал, о чем хочет спросить Филиппос, потому что десятью минутами ранее он сам подучил паромщика задать этот вопрос. И я знала, потому что перевела вопрос на греческий для Филиппоса.

Вздохнув, Билли обратился ко мне:

— Выручайте, иначе никак.

Я последовала за ним к катеру, Билли шагал, помахивая тростью, на съемках он с ней не расставался. Между ним и паромщиком состоялась короткая оживленная беседа, которую я переводила. Обратно к камере Билли возвращался, тряся головой, вздыхая — или, скорее, рыча — и кипя от гнева.

— И что это было? — осведомился Ици.

— В жизни не догадаешься, о чем этот парень меня спрашивал. Ему, видите ли, приспичило узнать, какая у него мотивация в этой сцене!

— Да ну. — Ни единый мускул не дрогнул на лице Ици.

— Мотивацию ему подавай, господи прости. Я нанял его на полчаса прокатиться на собственном суденышке, и вдруг нате вам, оказывается, он прямехонько из «Актерской студии» и ему требуется Ли Страсберг[22], чтобы гуру объяснил ему, как играть эту сцену.

— Брешешь.

— Я говорю ему: ты не актер, ты лодочник. Твоя мотивация — перевезти вот этого человека на тот берег. Твоя мотивация — пятьдесят драхм, которыми он с тобой расплатится. Боже, наслушался я подобной фигни от кинозвезд, но чтобы… — Билли осекся, сраженный редчайшим явлением: по лицу Ици расползалась улыбка, как бы он ни старался ее унять. И Билли прозрел: — О-о, понятно. Все из-за тебя, да? Ты подучил его, верно? Ты и эта гречаночка, она для тебя переводила, так? Вы с ней спелись!

Ици почти хохотал — невероятное зрелище.

— Что ж, смешно получилось, нечего сказать. — Билли глянул на меня: — А вам разве не смешно? Я не позволил мистеру Даймонду вставить хотя бы одну смешную сцену в сценарий, потому что мы снимаем серьезное кино, и взамен он устраивает потеху лично для меня и с моим участием. Прелестно, не правда ли? Разве вы не находите это прелестным?

Я промолчала. Некоторое время спустя мистер Даймонд скажет мне, что он сожалеет об этом розыгрыше, с его стороны было сугубо непрофессионально задержать съемки на несколько минут. Но я помнила, как сияли глаза Билли, когда он снова занял свой пост у камеры, и убедила мистера Даймонда в том, что его шутка пришлась весьма кстати.

* * *

В 1951 году Билли Уайлдер снял фильм «Туз в рукаве» — о журналисте, который цинично продлевает мучения нечаянно пострадавшего человека; движет им корысть: чем дольше бедняга страдает, тем больше статеек настрочит журналист, приумножая свой гонорар. «Пронзительная, завораживающая драма, проливающая свет на малопривлекательную американскую действительность», — было написано в «Киногиде Халливелла». Мишенью фильма был не только таблоидный журнализм, но и публика, жадно поглощающая подобные статейки, что побудило известного скупостью на похвалы кинокритика добавить: «Один из шедевров режиссера». А также первый коммерческий провал Билли Уайлдера: зрители почему-то не пожелали тратиться на билеты, чтобы увидеть на экране, как в зеркале, самих себя с более чем неприглядной стороны.

Журналиста играл Керк Дуглас, и спустя несколько дней в Нидрионе я столкнулась с его греческим аналогом. Этот парень был помоложе, но за киногруппой он таскался с момента нашего приезда и, как Чак Тейтем в «Тузе», видел в нас потенциальных кормильцев — свой бриллиантовый шанс раздобыть смачную байку, которая прославит и обогатит его. Байку он собирался продать какой-нибудь афинской газете; более амбициозных планов он не строил, поскольку ни одним языком, кроме греческого, не владел, по каковой причине донимал меня ежечасно просьбой пояснить, что происходит на съемочной площадке и вокруг.

Через несколько дней после эпизода с Филиппосом мы все, ближе к вечеру, выстроились вокруг виллы на острове Мадури. Под «всеми» в данном случае я подразумеваю настоящее столпотворение. Мистер Уайлдер любил работать в такой обстановке: занятая делом, расторопная съемочная группа на площадке и уйма людей, наблюдающих со стороны, — репортеры, операторы, ярые поклонники и случайные прохожие. Зрители служили ему дополнительным источником энергии. И мешали актерам, думала я.

Кое-что еще осложняло жизнь актерам — требование мистера Уайлдера относиться к сценарию, сочиненному им и мистером Даймондом, как к Священному Писанию. Угрохав на сценарий едва ли не полгода, в муках — как мне представлялось — добиваясь ритмики диалогов, подбирая точные, не затертые слова, мистер Уайлдер категорически запрещал актерам отклоняться от текста. Вот почему мистер Даймонд обязан был присутствовать на съемках каждой сцены, сидя на раскладном холщовом табурете и сжимая в кулаке свернутый в трубочку сценарий, в который ему не было нужды заглядывать, ибо он знал его наизусть. В то время как мистер Уайлдер следил за происходящим на площадке, корректировал движения и расстановку актеров, добиваясь удачной композиции кадра, мистер Даймонд слушал произносимые диалоги, и если кто-нибудь из актеров говорил не по написанному, то по завершении дубля Ици косился на своего друга, качал головой, и все начиналось заново.

В тот день снимали сцену на террасе, в которой были представлены все домочадцы Федоры, а именно четверо актеров: мисс Келлер (в роли Федоры), мисс Кнеф (в роли графини), Фрэнсис Штерхаген (компаньонка графини) и Хосе Феррер (загадочный доктор Вандо). Подготовка к съемкам затянулась. Оператор был недоволен освещением. Тени падали не там, где надо, и пришлось дожидаться, пока они упадут в нужном месте. Ждали, рассевшись вокруг, томясь и болтая ни о чем.

Тасос (местный журналист) подсел ко мне и спросил (по-гречески):

— Вы переводчица, да?

— Да.

— Сможете переводить для меня, когда я буду разговаривать с мистером Феррером?

Мистер Феррер сидел на террасе спиной к морю, обмахиваясь веером, лица его под соломенной шляпой было почти не видно.

— Он согласился дать вам интервью? — поинтересовалась я.

— Я и не прошу об интервью, только хочу переговорить с ним.

— Ничего не выйдет. Вам надо получить разрешение у нашего пиарщика.

Столь категоричный отлуп не обескуражил газетчика. Выдержав короткую паузу, он спросил:

— Похоже, работа над фильмом идет не слишком гладко?

— С чего вы взяли?

— Слухи ходят. Эти две женщины не нравятся друг другу. И между ними возникло жуткое соперничество.

— Я о таком не слыхала.

— И обеим не нравится мистер Уайлдер.

Мне захотелось прихлопнуть его, как назойливое насекомое, у меня даже рука дернулась, но в этот момент ассистент режиссера призвал всех затихнуть, и киногруппа изготовилась снимать.

Съемки, однако, то и дело прерывались. Мисс Келлер должна была произнести несколько реплик из старого фильма с Федорой в главной роли, попутно исполняя нечто вроде дразнящего чувственного танца перед доктором Вандо. Одна из реплик звучала так: «Давайте грешить и пить. К востоку от Суэца десяти заповедей нет как нет». Но актриса путалась в словах.

В первых двух дублях она говорила: «Давайте пить и грешить». Когда она повторила ошибку, кто-то из зевак рассмеялся.

В последующих дублях слова были произнесены правильно, но мистер Уайлдер остался недоволен тем, как мисс Келлер двигалась в танце, а когда и с этим справились, казалось, работа окончательно наладилась. Все вздохнули с облегчением, напряжение спало, и вдруг мистер Даймонд встал с кресла, подошел к мистеру Уайлдеру и зашептал ему на ухо.

Мистер Уайлдер кивнул и обратился к мисс Келлер:

— Мне жаль, Марта, но нам придется повторить.

— Почему? Что я не так сделала?

Произнесла реплику не так, как она написана в сценарии, объяснил мистер Уайлдер. Вместо «К востоку от Суэца десяти заповедей нет как нет» актриса сказала: «К востоку от Суэца десяти заповедей нет и в помине».

Она уставилась на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но нет, он был серьезен. Мисс Келлер покорно кивнула: «Ок», и когда все опять вернулись на свои места, сцену пересняли, и с танцем все получилось хорошо, хотя и немножко хуже, чем прежде, но когда настал черед той самой реплики, она сказала: «К востоку от Суэца никаких десяти заповедей нет», и опять мистер Даймонд вставал с кресла и, приблизившись к мистеру Уайлдеру, шептал ему на ухо, и опять мистер Уайлдер подходил к актрисе с наставлениями, и она слушала его едва ли не с отчаянием.

Тасос, по-прежнему сидевший рядом, пихнул меня в бок:

— Вот об этом я и хотел поговорить. Что происходит? Почему он над ней издевается?

— Он не издевается. В кино часто делают много дублей, — парировала я со знанием дела. В последние дни я стала прямо-таки экспертом по кинематографу.

— Посмотрите на эту немку, — сказал он. (Имея в виду мисс Кнеф, наблюдавшую за съемками из кресла-каталки, к которому была прикована ее героиня.) — Она в бешенстве. Если я подойду к ней на пару слов, вы будете мне переводить?

— Не буду! — рявкнула я.

Наблюдать за съемками становилось физически больно. Зрители, почуяв напряжение, возникшее на площадке, ждали нечто вроде взрыва — ждали словно в предвкушении развлечения. На площадке запахло скандалом. Мне было жаль мисс Келлер, ей приходилось исполнять сложные движения и озвучивать непростые реплики на глазах у коллег и зевак. Но, с другой стороны, она лишь делала свою работу.

Я решила убраться отсюда, протиснулась сквозь толпу и двинула по тропе, что вела прочь от виллы к лесистым холмам, вздымавшимся в самой сердцевине острова. Там было прохладно и тенисто, а тишину нарушал только хруст веток у меня под ногами, когда я начала подниматься наверх. Вскоре я добралась до вершины острова, постояла немного в густой тени под соснами, наслаждаясь безмолвием и прохладной свежестью предвечернего воздуха на этом клочке земли, окруженном водой, — никакого сравнения с тягостной душной атмосферой на улице Ахарнон. Наслаждение, впрочем, быстро сменилось гнетущим чувством одиночества. Среди зрителей, топтавшихся вокруг террасы на газоне, был и Мэтью; наши глаза встретились, когда я проходила мимо, направляясь подальше от виллы, и я могла бы заговорить с ним, предложить прогуляться со мной. Но у меня язык не повернулся — почему, спрашивается? И почему я так застенчива с ним, так не уверена в себе? Этими вопросами я и была занята, спускаясь по холму на другую сторону острова, пробираясь к бухточке между скал, откуда был хорошо виден Скорпиос, еще одно островное частное владение в нескольких сотнях ярдов от Мадури, и владел им Аристотель Онассис. Сев на камень, я закрыла глаза, подставила лицо солнцу и слушала, как мелодично плещется о скалы голубая прозрачная вода. В конце концов, может, это моя судьба — всегда быть одной, мысль трагическая и не без выспренности, но, как ни парадоксально, эта мысль меня утешала, примиряя с тем, что виделось тогда моей подлинной сущностью: интровертность, меланхолия, отшельничество.

* * *

И между прочим, в этом отношении я не слишком отличалась от мистера Даймонда. Верно, он сумел найти себе жену, и брак вроде бы оказался счастливым. У них родилось двое детей, сын и дочь, о которых мистер Даймонд часто рассказывал и явно души в них не чаял. Но здесь, в Греции, он находился в тысячах миль от своих близких, его закадычный друг мистер Уайлдер был поглощен работой над картиной, а мистер Даймонд тем временем замыкался в себе, отягощенный (как я полагала) личными заботами и дурными предчувствиями — тем, чем неловко было бы поделиться с другими членами съемочной группы.

Таким я его и застала в тот вечер, за столиком на тротуаре перед баром «Александрос» — тротуаре, плавно переходившем в пляж, так что невозможно было определить, где кончается песок и начинается терракотовая плитка. Сидел он в одиночестве недалеко от воды, курил и периодически выпускал дым, поднимавшийся в небо ровной, почти вертикальной струйкой. На пляж я притопала без какой-либо определенной цели (разве что взглянуть, нет ли там Мэтью) и вздрогнула от неожиданности, когда он поздоровался со мной:

— Привет.

— Привет, — ответила я и добавила обычным для меня извиняющимся тоном: — Простите… не хочу нарушать ваш покой.

— Вы правильно поняли, — сказал он, — я сбежал сюда от всех этих людей. Но вы не одна из них. (Я потупилась, а может, даже и слегка покраснела.) Всем нравится юная греческая переводчица, а вы не знали? Для съемочной группы вы хит сезона.

Я не выдумываю, чтобы приукрасить себя. Именно так он и сказал. Естественно, я села за столик рядом с ним.

— По коктейлю? — предложил он.

— Да, спасибо, — ответила я.

Он заказал два мартини с водкой:

— Не смотрите на меня столь неодобрительно.

— Я? У меня и в мыслях ничего подобного не было. Мне часто такое говорят, но это просто мое обычное выражение лица… А разве ваш немецкий доктор не запретил вам алкоголь?

— Мой немецкий доктор никогда не бывал на съемочной площадке. Во всяком случае, на такой, как эта.

Официант принес два бокала, я отхлебнула из своего. Мартини я пробовала впервые, и мне понравилась его пряная терпкость, похожая на незлобивую пощечину, призванную привести тебя в чувство после обморока.

— Вы были там сегодня, когда снимали сцену на террасе? — спросил мистер Даймонд, закуривая следующую сигарету.

— Была, но недолго, — ответила я. — Ушла где-то посередине, захотелось прогуляться.

— Столь невыносимо было смотреть?

— Уверена, к концу стало еще хуже.

— Мы так и не сделали приемлемый дубль. — поморщился мистер Даймонд. — Освещение подкачало, и мы свернули съемки. Да и Марта к тому времени совсем расклеилась.

— Ох. — Ничего хорошего это не предвещало, и я расстроилась. — Что будете делать? Завтра попробуете снова?

— Билли предлагает переписать сцену и снять ее в интерьере. В следующем месяце в Германии.

— Вы с ним согласны?

— Может, это сработает, я не знаю, — пожал плечами мистер Даймонд.

Любопытно, нашелся бы человек, на чей совет касательно этого фильма он отреагировал бы покладистым «сгодится»? Вряд ли, подозревала я.

— То есть, закончив здесь, вы опять вернетесь в Германию? — спросила я.

Он кивнул:

— Чудесный Мюнхен. Город, что дарит вам боль в спине. Город Опоясывающего Лишая — им следует печатать это на туристических рекламных плакатах.

— Вам там не нравится?

— Не очень.

Я до сих пор пыталась вникнуть в практическую часть киносъемок и задала очень наивный вопрос:

— Мистер Уайлдер предпочел снимать фильм в Германии, потому что это недалеко от Греции? Если потребуется, он без особых хлопот перевезет всех обратно сюда.

— В кино иные порядки. — Моя неискушенность развеселила мистера Даймонда; стряхивая пепел с сигареты, он чуть ли не улыбался. — Куда проще доснять картину в Голливуде. Лично меня это устроило бы как нельзя больше. Работал бы с девяти до пяти и каждый вечер возвращался домой к жене, плохо ли?

— Тогда почему?..

— Мы не можем снимать картину в голливудской студии, — объяснил он, — поскольку ни одна из студий в нас не заинтересована. Поверьте, мы пытались.

Я совсем запуталась.

— Но это фильм мистера Уайлдера. Он же гений… Один из величайших… Как можно отказаться от фильма мистера Уайлдера?

— Времена изменились. — Мистер Даймонд медленно покачал головой. — То есть я не знаю, насколько они изменились. Но кое-какие перемены ощутимы.

— Но почему им стало неинтересно? — допытывалась я.

— Потому что они прикинули и решили, что зря потратят деньги.

Ответ удивил меня, и, должно быть, я нахмурилась.

— Ну вот, опять этот неодобрительный взгляд. — сказал мистер Даймонд. — Послушайте, в Америке кино — это бизнес. Не более и не менее. Весьма здравый подход, по-моему. А если уж совсем начистоту, другим я бы и не хотел его видеть. Все прочее… развеселая ерунда, междусобойчик, как говорится. Правда, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил, кроме меня.

— Но ведь…

— Мы с Билли не в фаворе на данный момент, — перебил он, наперед зная, что я скажу. — Наш последний громкий хит случился четырнадцать лет назад. А потом несколько картин вообще не окупились. Деньги продюсеров ушли в песок. Много денег. В Голливуде внимательно следят за такими вещами. Первым делом с утра вы читаете не Cahiers du Cinema[23]. Вы читаете сводку продаж. Прошлым летом, когда мы познакомились с вами, мы бились над сценарием и не могли сдвинуть его с места. Если я ничего не путаю, вы приходили к нам в офис, чтобы вернуть Билли книгу, так?

— Так. Но вы были на какой-то встрече.

— О да, и на какой встрече. — В ответ на мой вопрошающий взгляд мистер Даймонд продолжил: — В тот день мы отправились в «Юниверсал», поскольку утром они письменно сообщили нам, что ставят крест на сценарии.

— Крест?

— Не пожелали вкладывать в это деньги.

— Вот как? Им что, не понравился сценарий?

— Вы все еще не понимаете, — продолжил терпеливо разъяснять он. — Дело не в том, нравится им или не нравится. Будь они лучшими в мире ценителями писательского таланта, а мы написали бы для них сценарии «Мадам Бовари» или «Моби Дика», они обошлись бы с нами точно так же. Личные пристрастия тут ни при чем. Они глянули одним глазком на «Федору» и сразу смекнули: от этого добра прибыли не жди.

Потягивая коктейль, я обдумывала услышанное.

— Но они не правы, — сказала я.

Это прозвучало отчасти утверждением, отчасти вопросом. Впрочем, независимо от смысла моей фразы, мистер Даймонд мне не ответил. Он лишь смотрел на море и дымил сигаретой.

— Так-то вот, — произнес он наконец. — Отсюда и Германия.

— A-а, значит, съемки оплачивает немецкая кинокомпания, — дошло до меня, как обычно, с запозданием.

— Не совсем кинокомпания. У них бизнес в сфере минимизации налогов. Кто бы мог подумать, что Билли станет заигрывать с людьми такого пошиба. Это новая ступень для него. — И, судя по интонации мистера Даймонда, ступень вниз. — Кстати, он рассказал мне смешную историю. Когда он приехал в Мюнхен знакомиться с ними, его спросили: «Мистер Уайлдер, почему вы хотите снять фильм в Германии?» — и он сказал: «Это все равно что спрашивать грабителя банков, почему он грабит банки. Ответ очевиден: потому что там деньги лежат». — Мистеру Даймонду удалось выдавить улыбку, пересказывая шутку своего друга, но улыбка вскоре угасла. — Конечно, они не врубились. Этак серьезно уставились на него: «Вы планируете ограбить нас?» Немцы. Ни капли чувства юмора, сами знаете.

Я начала подмечать — и со временем все чаще, — что мистер Даймонд не был большим поклонником ни Германии, ни немецкой культуры. Он долго молчал, размышляя о чем-то. Потушил сигарету и пробормотал тихо, отстраненно:

— Билли, должно быть, позарез нужен этот фильм.

Будто не со мной разговаривал, а сам с собой, но я все равно решила ответить:

— Естественно, он же режиссер. Ему мало написать сценарий, ему необходимо сделать из него картину.

— Ваша правда, — согласился мистер Даймонд. — Что для меня чистилище, для него праздник. И кстати, не стоит забывать, что на самом-то деле Билли в глубине души обожает проводить здесь время.

— Здесь?

— Здесь, — он обвел рукой вокруг, — в Европе. Колыбели цивилизации. Билли — европеец.

— Как и вы. То есть вы же родом из Румынии, верно?

— Да, но разница есть. В Штатах я живу с восьми лет. И не помню ничего о том месте, где я родился.

Он замолчал, словно проверяя, действительно ли не помнит, с деловитой торопливостью перетряхивая свое далекое прошлое в попытке извлечь какие-нибудь образы.

— Неужели совсем ничего? — подзуживала я.