Порча Кабир Максим
– Возможно, да. А возможно, и нет. Я думаю сейчас, что Костров тоже спускался в подвал.
– Ты намекаешь… он повредился рассудком? Как Тамара?
– Тамара и ее племянница… они как бы поклонялись Лицу. А Игнатьич, когда угрожал Курлыку, как бы хотел принести его в жертву. Если Лицо подчиняет себе людей, создает из них секту, я правильно сделал, что не обратился к директору.
– Но тебя оно не завербовало, – заметила Марина. – И Руденко не молится ему.
– Может, наша психика крепче? И Игнатьич, и Тамара – старики. А Костров, мне мама рассказывала, после самоубийства трудовика Тиля так винил себя, что чуть не свихнулся. Но оно пытается прорваться. – Паша коснулся виска. – С того вечера все поменялось. Мне снится подвал, что стена рушится и что-то выходит изнутри. Руду снятся те же кошмары. Я вижу Лицо наяву.
– Господи… – Глаза Марины расширились. Боковым зрением Паша уловил человека на улице, сбавившего шаг у окна. Повернулся. Проспект был пуст. Он смочил пересохшие губы.
– В пролитых чернилах. В компьютерной игре.
– В ветвях, – сказала Марина, – в стае грачей.
– Что?
– Ничего. – Она выпрямилась. – Продолжай.
– Оно преследует меня. Постоянно кажется, что за мной наблюдают. Странные тени в углах. Вон там. – Он указал за холодильники с тортами. – Еще у меня есть говорящая кукла. Не девчачья, а Чаки, как в ужастике. Он говорит вещи, которых раньше не было в его базе. Про подвал. И это, лять, жутко.
– Паша! – автоматически укорила Марина за брань.
– Простите, – спохватился он.
Марина смотрела хмуро на жужжащие холодильники.
– В Горшине пропадают люди, – сказал Паша. – Мой бывший одноклассник пропал. Проститутка, – он загибал пальцы, – Игнатьич.
– Игнатьич в отпуске, – сказала Марина.
– Курлык так не считал. По-моему, кто-то приносит людей в жертву. Или под влиянием Лица они убивают сами себя. Как в той шахтерской дыре пару лет назад.
– Варшавцево.
– Ага. Я не знаю, кем был карлик, но тут есть кое-что странное.
– Странное? – Марина саркастично выгнула бровь.
– Не совпадающее с моей теорией, – уточнил Паша. – Я думал, в опасности лишь те, кто видел Лицо. Но вы не спускались в подвал.
Марина встала резко, буровя взглядом холодильные установки.
– Пойдем отсюда.
– Куда? – засобирался Паша.
– Ко мне, если ты не против.
Он был за.
Возле общежития экскаватор сонно черпал мерзлую почву и переругивались бродячие псы. Запах халвы – запах из погреба Курлыка – въелся в поры. Паша с интересом озирал комнату учительницы. Марина сняла пальто, оставшись в джинсах и белом свитере. Такая домашняя… Принесла из аптечки йод. Он возражал, но Марина настояла. Нарисовала ватной палочкой сетку на лбу – чтобы не было гематомы. Паша смотрел на ее губы, пока она лечила шишку, на ключицы в кармашке воротника.
– Умойся, – сказала Марина. – Дверь справа.
Он заперся в ванной. Почти благодарный творящемуся ужасу за теплые руки Марины. Он был не один в конце концов. Теперь их двое. Они сцеплены воедино. Никто не поймет их, никто не поверит. Нужно держаться друг друга.
Паша закатал рукава. Намыливаясь, изучал баночки и бутылочки на полке. Стандартный набор, как у его мамы. Кремы, шампуни, одноразовая бритва с волосками, застрявшими между лезвий.
Сердце учащенно забилось. Его допустили к самому интимному. Здесь Марина раздевалась, водила мочалкой по коже. Нежилась под душем.
Он вытерся полотенцем и заглянул в плетеную корзину. Поворошил белье. Извлек со дна черно-красный кружевной бюстгальтер. Ощущая себя извращенцем, потрогал чашечки. От мысли, что сейчас в ванную зайдет Марина, по телу пробежали мурашки.
«Поройся хорошенько, – шепнул похотливый голосок, козлоногий сатир, мастер пубертатных грез, – найди ее трусики, узнай, как она пахнет».
Под двойными штанами и плавками шевельнулось.
«Пусть эта Зена, королева воинов, совладает с твоим карликом».
Мысль была настолько злобной и чужой, надиктованной извне, что он шлепнул себя по лбу и ойкнул от боли. Устыдившись, вернул бюстгальтер в корзину и тщательно скрыл улики.
На кухне Марина пила воду. Протянула ему старую на вид тетрадь в светло-коричневой обложке.
– Что это? – Он полистал страницы.
– Ты знаешь, кто такой Георгий Стопфольд?
– Конечно. Помещик. На холме стоял его дом.
– Стопфольд – мой прапрадед.
Паша присвистнул.
– Я догадывался, что в вас есть что-то дворянское.
– Я вовсе не рада этому, – без тени бахвальства сказала Марина. – Прочти его записи. Я подожду.
Она ушла в ванную. Зашумела вода. Паша сел за стол и очертил ногтем выцветшие чернила.
«5 августа. Высадился в Тифлисской губернии. Погода прекрасна, а запахи – неописуемое блаженство».
Через полчаса, вспотевший, он оторвался от тетради. Перед глазами кружились прямоходящие шакалы, призрачные любовницы, служанки, вылизывающие кости. Скалился с холста монах.
А сон про зыбучий песок, пожирающий все? Разве ему не снился точно такой же?
– Ну как тебе? – спросила Марина, неслышно скользнув на кухню. Она переоделась в клетчатую рубаху и бриджи, завязала волосы хвостом.
– Джинн, – ошарашенно выговорил Паша. – При постройке нового здания они не демонтировали подвал. Ваза Стопфольда до сих пор в стене.
– Да, – сказала Марина, слишком спокойная, принявшая иррациональную истину. – Я убеждена, что это правда.
– Нам предоставили доказательства. Он описывает такое же существо. Только оно превратилось в червей, а не в ос.
Паша вскочил и забегал от плиты до стола.
– Полиция перекопала двор бабы Тамары. Они искали трупик ребенка, которого племянница, Лиля, предположительно родила в плену.
– Ты хочешь сказать…
– Что карлик – сын Лили. Звучит бредово, но при школе нет коров.
– Здесь все бредово, – задумчиво сказала Марина.
– История повторяется в точности, – возбужденно тараторил Паша. – Джинн свел с ума слуг Стопфольда. И он зомбировал Тамару и Игнатьича, а Лиля родила ему прислужника, как Гуля родила коровьего мальчика в восемьсот девяносто седьмом. Стопфольд видел монаха повсюду – и я вижу!
– Он отпечатался на бетоне, – сказала Марина.
– Как на Туринской плащанице. Нам Прокопьев рассказывал.
– И как на холсте. На всем, чего касается ваза.
– Те, кто его видел, – прокляты, а вы…
– А меня прапрадед пообещал джинну. Забирай себе этот сюжет, напишешь роман.
Марина помассировала плечи. Она казалась страшно утомленной. Еще бы. Сегодня их мир разлетелся в клочья. За нарисованным очагом кривлялись карлики и ифриты.
– Марина Фаликовна, Курлык сказал, Игнатьич и Костров хотят снести стену.
– Костров? Он уверен?
– Кто прежде всего спустился в подвал, чтобы оценить последствия затопления? Директор и Игнатьич.
– Прорыв труб, – сказала Марина, – это точка отсчета.
Пашу осенило:
– Не трубы! Ваш приезд в Горшин! Оно почуяло вас. – Паша глянул на тетрадку. – Не хватает куска текста. Если бы знать, как Стопфольд победил джинна.
– Он его не победил, – напомнила обреченно Марина.
…Ночью Паше приснилось, что школа ожила. Выкорчевала из земли фундамент и сползла с холма, уничтожая город. Лапы – крылья здания – сносили дома и раскурочивали автомобили. Каждое окно было кроваво-красным глазом чудовища, а парадный вход – его пастью.
Паша проснулся в темноте, с трудом отделяя кошмары от реальности. Нет, покуда школа еще гнездилась на положенном месте, но опухоль пускала метастазы, убивая город. В погребах хихикали коровьи мальчики. Слуги древнего демона намеревались вызволить повелителя из темницы… или вызволили уже. Джинн жаждал заполучить Марину, а он, Паша, был единственным, кто мог ее защитить.
Лежа под одеялом, он вспомнил, как затемно ушел от Марины, как снова и снова они обсуждали то, что не обсуждают с подростками учителя. Он скормил маме невинную ложь о падении на льду. Долго купался, терзаемый страхом, порой сменяющимся приступами отчаянной смелости.
Руд сказал бы, это бесценный опыт для писателя.
Паша сел на кровати, чувствуя, что больше не уснет. Открепил мобильник от зарядного устройства. Три часа. Именно в это время происходила различная чертовщина в фильме про Эмили Роуз.
Без Марины, в темноте, липкие щупальца опутывали сердце.
Зашуршало под компьютерным столом. Паша направил туда светящийся дисплей мобильника. По загривку, щекоча, скатилась капля пота. Занемела рука.
Шелохнувшиеся занавески бросили на пол тень, словно крысы забегали по ковру.
«В соседней комнате спит мама», – сказал себе Паша.
«И что? – парировал внутренний голос. – Оно выпустит ей кишки и займется тобой».
Паша повел телефон к книжным полкам. Луч высветил иссеченное шрамами, кое-как заштопанное виниловое лицо. У изножья кровати сидел Чаки. Шалун выбрался из шкафа, чтобы побыть со своим хозяином и понаблюдать, как тот умирает от страха в проклятом городе за два дня до полнолуния.
Люба
Люба Кострова потопала ногами в прихожей, сбивая с подошв снежок. На душе скреблись кошки, а единственный кот, которого она была бы рада видеть сейчас, куда-то запропастился. Она трижды за вечер выходила на улицу и звала Матроса. Безрезультатно. Домашнего любимца будто ветром унесло. Выла вьюга, ведущие в подвал щели завалило сугробами.
«Придет, голубчик, – сказала себе Люба. – Нагуляется и утром придет».
Не только кот беспокоил ее. Основной причиной тревоги был муж. В последний месяц Сашу словно подменили. Он сделался замкнутым, заторможенным. Пустой взгляд оживлял в памяти тяжкие дни после самоубийства Тиля.
«Утомился», – коротко отвечал он на все расспросы.
Твердил во сне о подвале. И пах иначе… новый парфюм наполнял спальню приторным ароматом сладостей и восточных специй. Неужели рачительный Костров сам себе купил одеколон? Не дождавшись, как обычно, подарка от жены на двадцать третье февраля.
А недавно Любе показалось, что она уловила другой тончайший аромат в супружеской постели. Запах посторонней женщины.
Он ей изменяет? Нонсенс! Кто угодно, но не Саша. Слишком порядочный, совестливый, ответственный.
Она накручивает себя. И пустые подозрения порождают нелепые абсурдные мысли про Сашин рост: будто муж стал значительно выше за осень.
«Ну и дура же я», – усмехнулась Люба.
Им всем нужно отдохнуть. Насте – от учебы, Саше – от бумажной волокиты. Достать из чулана искусственную елку, вместе украшать, готовиться к праздникам. Рвануть на выходные в Москву. Каникулы же скоро. ВДНХ, парк Горького, Красная площадь… Настя не была в Третьяковке. Да, в Москву, в Москву…
Люба разулась, стащила куртку. На кухне покрикивал телевизор. Родные разбрелись по комнатам.
– Вы бы еще забаррикадировались, – сказала Люба, открывая дверь детской. Хотя какая же это «детская» – обитательница уютной норки незаметно превратилась в юную леди. Мультяшных персонажей вытеснили со стен коллажи и фотографии каких-то японских или корейских актеров. Моментальные снимки подружек. Подоконник заставлен шкатулочками, над изголовьем светится неоновая надпись «GIRLS». Плюшевый длинноухий заяц и голубой инопланетянин Стич составляют Насте компанию.
– Привет, Настюха.
Дочь шикнула, жестом заманивая в комнату. Люба вошла и притворила за собой дверь.
– Насть? – Она заметила настороженное выражение дочкиного лица. – Что стряслось?
– Мам, – теперь Люба видела, что Настя не просто встревожена. Она напугана. Она буквально трясется от страха.
– Солнышко. – Люба схватила дочь за холодные руки. – Тебя кто-то обидел?
– Нет. – Девочка кусала губы. – Мама…
– Да говори же ты!
– Там в кровати не папа.
Мозг Любы натужно переваривал сказанное.
– В каком смысле?
– Он похож на папу, но это не папа.
– Боже, детка. – Люба обняла Настю и прижалась подбородком к ее макушке. – Я-то думала… – Она покачала головой. – Настя, ну что за ерунду ты говоришь?
– Мам, посмотри на него.
– Тринадцать лет смотрю.
Люба погладила дочку по плечу.
– Послушай. Папа ужасно устает на работе. Тебе может казаться, что он поменялся, но это не так. Он любит тебя, меня, а мы – любим его. Дай ему выспаться, и все будет хорошо.
– Ты нашла Азуми? – Настя называла Матроса по-своему, на японский манер.
– Нет. Гуляет, бестолочь.
– Он шипел, когда пришел… папа.
– Он у нас глупый, да?
– Мам… – Настя порывисто чмокнула Любу в щеку. – Папа – это папа?
– Без вариантов.
Они болтали минут пятнадцать. Настя успокаивалась, зевала.
«Все-таки, – подумала Люба, целуя сонную дочку, – она совсем ребенок».
Коготки незримой кошки полосовали нутро.
– Солнышко, – хмурясь, произнесла Люба, – папа тебя никак не обидел? У вас нет секретов от меня?
Сам вопрос будто осквернил их квартиру-крепость.
– Нет, мам, – сказала Настя, шевеля пальцами, следя за тенью на стене. – Я, наверное, навыдумывала.
– Хорошо. – Люба пошла к дверям. – Выключить свет?
– Я выключу. Чуть позже.
– Сладких снов, милая.
Ненавидя себя за то, что позволила гнусной мысли проникнуть в голову, Люба зашагала на кухню. По телевизору демонстрировали черно-белый фильм. Актер искал в какой-то шахте или пещере какую-то Бекки.
«Сейчас же, – подумала Люба, – поставлю ультиматум. Или мы едем в Москву, или никакого секса до оттепели».
Персонаж кинокартины нашел свою полумертвую Бекки и пытался привести в чувство.
– Это были не люди, – увещевал он, – а все те же двойники! Они выращивают тысячи стручков в теплицах! Нам надо бежать!
«Ясно, – хмыкнула Люба, – Настю напугал старый фантастический фильм».
Она щелкнула пультом, и квартира погрузилась в тишину.
Вспомнила, как, наслушавшись историй Крамер о дневнике Стопфольда, пугалась шорохов. Взрослая тетка! Что уж говорить про двенадцатилетнюю девочку…
В спальне ждал ее мужчина, только ее и ничей больше. Прекрасный отец, отличный руководитель, заботливый супруг. А дурной вкус в выборе парфюма – дело десятое.
Улыбаясь, Люба открыла межкомнатную дверь.
Саша полусидел на подушках. С голым торсом, с укутанными одеялом ногами. Завитки на груди поседели, оформился животик, но именно таким он был необходим ей.
Муж держал в руках мобильники – свой и Любы. Пальцы одновременно сновали по двум дисплеям. Заготовленные ласковые слова смело раздражением: какого черта он копается в ее телефоне?
– И что это ты…
Человек в постели выронл мобильники и поднял взгляд. Сначала правый глаз уставился на Любу, а секундами позже присоединился левый. Плотно сжатые губы раскололись леденящей ухмылкой.
– Кто ты? – прошептала Люба.
Человек приглашающим жестом скинул на пол одеяло. Он был обнажен, не считая юбки из змей, облепивших его бедра. Черные гадюки и рябые рогатые гремучники ползали в паху, гладкими холодными телами струились по мошонке. Рептилии возились в постели; тошнотворный узел из хвостов.
Страх, сверлами пронзивший живот, мгновенно испарился.
Муж сказал, что все в порядке, так и должно быть.
Так и было всегда, разве нет?
Наверное…
Муж похлопал ладонью по простыне.
Люба медленно разделась. Расстегнула лифчик, скинула трусики и забралась в постель, в змеиное гнездо. Она чувствовала, как гадюки заползают на нее, исследуя и щекоча.
– Спи, – велел муж.
Она безропотно уснула.
Марина (15)
Утром Паша огорошил ее СМС-кой: «Я знаю, что было на недостающей странице».
Марина стиснула телефон мокрыми пальцами. Только что она принимала душ, тщетно стараясь выполоскать из себя последствия ночи. Ее терзали кошмары про дохлых ос, про карлика, утаскивающего ее в погреб. А на рассвете ей снова приснилось поле боя. Пустыня, засеянная трупами воинов. Все было так реалистично и детально: от оперений стрел до мухи, ползущей по штандарту. Помимо воли изучая окровавленные доспехи, она решила, что мертвецы принадлежат к одной армии, что война, убившая столько людей, была гражданской. Яростная бойня до последнего солдата, до последней лошади, до последнего слона.
Вонь крови и испражнений, горячий трепещущий воздух, раскаленный песок… и над этим адом – размытая фигура колосса. Царь дурных снов, царь горя возвышался до неба, его алые глаза полыхали вверху.
Телефон булькнул, отгоняя страшные образы. Вселяя надежду.
«Жду вас у подъезда», – написал Паша.
– Хоть бы ты действительно знал, – прошептала Марина.
До первого урока оставался час. Было так странно рассказывать одиннадцатиклассникам про истоки русского акмеизма, при этом думая о джиннах и гномах. Она быстро оделась, схватила сумочку. Перед выходом замешкалась. Сложила пальцы в щепоть. Коснулась нерешительно лба, живота, плеч справа налево, осенила себя крестом. Мысленно обратилась не к Иисусу Христу, как в юности, когда ее обуревали приступы страха – из-за опаздывающей домой мамы, например. Нет, она обратилась к Богу Синайской горы, Богу Моисея, ревнивому и суровому, споро наказывающему за грехи отцов.
«Храни нас».
Паша пританцовывал возле лавочек, раскрасневшийся на морозе.
«Я взяла в напарники пятнадцатилетнего шкета», – вздохнула про себя Марина. На самом деле ей хотелось расцеловать мальчишку. Вчерашний вечер подарил друга по несчастью, и она была признательна судьбе.
– Пойдем погреемся в торговом центре, – предложила Марина, пожав Паше руку.
Они зашагали к рынку. Что коллеги подумают, заметив их вместе рано утром? Начхать.
– Рассказывай, – поторопила Марина.
Глаза Самотина горели, он ликовал.
– Я – тупица, Марина Фаликовна. Мог бы догадаться сразу, это же элементарно.
– Ты о чем?
– О том, как Стопфольд остановил джинна.
– Тише. – Она покосилась на прохожих. Супермаркет приветливо отворил двери.
Встали в уголке у зоомагазина.
– Вам снились кошмары? – спросил Паша.
– Всю ночь.
– Мне тоже. – Паша потеребил молнию на куртке. – Оно нас прощупывает. Ищет лазейки, чтобы подчинить или запугать.
– У него получается.
– Нужно спешить.
– Что ты понял?
Паша заулыбался:
– Я солил вареное яйцо. И меня осенило. Где продавец откопал вазу?
– В озере?
– Да, в пересохшем озере, в мирабилите. Мирабилит – это природный сульфат, обогащенный кристаллизованной водой. Вот что придумал ваш прапрадед. Если ваза веками лежала в озере, вероятно, мирабилит нейтрализовал ее мощь. Вероятно, кто-то когда-то похоронил ее там, зная о его свойствах.
– Хорошо, – кивнула Марина. – Мне нравится.
– Стопфольд не мог выбросить или уничтожить кости. Но он засыпал вазу мирабилитом и замуровал в стене.
– Верно! – воскликнула Марина. Прогуливающаяся парочка удивленно покосилась на нее. – Верно, Пашка! – Она обняла ученика. Паша зарделся, он едва ли не хрюкал от самодовольства. – В августе прорвало краны! Вода просочилась в стену и вымыла этот бирамилит.
– Мирабилит…
– Да, да.
Марина подумала, что прорыв трубы – не случайность. Закованная в подвале нечисть заставила воду литься. Близость Марины придала джинну сил.
– Это еще не все, – сказал Паша взволнованно. – Я почитал, в XIX веке залежи мирабилита были обнаружены в Грузии, в тридцати километрах от Тбилиси. Это и есть озеро, которое упоминает Стопфольд.
– У Стопфольда, что, были запасы мирабилита? В кладовой?
Паша засиял:
– Вы слышали про глауберову соль?
Марина ответила отрицательно.
– Ее открыл в XVII столетии немецкий химик Иоганн Глаубер. Глаубер назвал ее «sal mirabile» – «волшебная соль».
– Мирабилит?
– Так точно! Мирабилит – природный минерал глауберовой соли, очень популярной в позапрошлом веке. Химик Глаубер мучился от сыпного тифа. Из-за болезни он не мог есть. Его организм не принимал пищу. В одном городе… не важно где, местные жители посоветовали ему смочить булку хлеба в источнике, как бы лечебном. Ученый вспоминает, что тот источник мгновенно вернул ему аппетит. Он стал изучать состав воды и нашел ранее неизвестное науке вещество.
– Солью лечились, верно?
– И лечились, и лечатся. Помогает при запорах. Еще ее употребляют для похудения. Курлык постоянно лопал глауберову соль.
Брови Марины поползли на лоб.
– Потому-то его оставили в живых!
– Да, – яростно закивал Паша, – гадина почувствовала яд внутри Курлыка и отказалась от жертвы. Глауберова соль – это наша серебряная пуля против оборотня! Осиновый кол против вампира! Клевер против лепрекона!
Читать бесплатно другие книги:
