Порча Кабир Максим

Ноги Марины подогнулись.

За стеллажами прошествовал вальяжно лев. Самый обычный лев, как в передачах National Geographic, находился в библиотеке с Любой! От страха кружилась голова.

Не сопротивляйся, – зашептало где-то в лобных долях, – прими как должное. Это было начертано на твоих ладонях. Библиотечный лев, лето посреди зимы, школа, построенная на фундаменте старого проклятия.

Настя напомнила о себе, тряхнув вялую кисть учительницы.

В приемной сосредоточенная секретарша Ира калечила маникюр. Пилочка стесала ногти вкривь и вкось и добралась до мяса. Кровь капала на документы.

– Александр Александрович готов вас принять, – отстраненно сказала Ира.

Настя и Марина вошли в директорскую, дверь затворилась сама собой.

Костров стоял у окна, спиной к визитерам. В руке он держал дрель с длинным устрашающим сверлом. Провод исчезал за шкафом. Настя, отпустив запястье учительницы, покорно удалилась в угол и там застыла.

– Что происходит? – спросила Марина.

– А как ты считаешь?

– Вы извлекли вазу из подвала, да?

Костров повернулся. Но это был не Костров. Лицо директора сидело на древнем чудовище, как плохо пригнанная маска. Оно вздувалось парусом, чавкало, когда шкура отклеивалась от мяса. Веки словно зажарились и черной коркой обрамляли остекленевшие глаза. Правый глаз закатился, левый буравил гостью.

Марина отпрянула.

– Я не нравлюсь тебе? – спросила тварь. Палец Кострова нажал на кнопку, запуская сверло.

– Ты…

– Ужасен? – ухмыльнулась тварь, прицеливаясь дрелью.

– Неуместен, – выговорила Марина. Губы Кострова оттопырились, оголяя кровоточащие десны. По надетой наизнанку водолазке ползали мухи. Он походил не на божество с древнеассирийских барельефов, не на демона из сур Корана, а на идиота.

Дрель выключилась.

– Что… ты… сказала?

Слюна пузырилась в бороде.

– Тебе нет места в XXI веке, – голос Марины твердел с каждым словом. Страх отступал, сменяясь яростью. – Ты – долбаная сказка! Друг Аладдина!

– Я – Шайтан!

Вонь разложения обрушилась на Марину вместе с ревом.

– Я – лев, я – змея, я – свет, я – тьма!

Костров смел со стола папки и монитор компьютера. Сверло указало на Марину.

– Я хожу по небу и повелеваю в аду!

– Ты боишься соли, Хоттабыч.

Кулак врезался в стол, и столешница разломилась, вздыбившись краями.

– Ты увидишь, кто я. Ты будешь жить, пока не уразумеешь. Этот город – мой, и я утоплю его в крови.

– Какой дешевый пафос. – Марине нечего было терять. – В Википедии написано, джинны питаются навозом.

– Ложь, – зарычала тварь, прорубаясь сквозь массивный стол, как сквозь картон. На пол сыпалась щепа. Марина закрылась руками. – Утром, – понизил голос лже-Костров, – горожане проснутся и не обнаружат своих отпрысков. Они придут на холм, но дети будут мертвы.

– Нет, – прошептала Марина.

– Да, – ухмыльнулась тварь. Она снова наслаждалась человеческим страхом. – Их выпотрошенные трупы будут свалены в спортзале. Учителя облачатся в их кожу и станут танцевать.

Лицо Кострова вспучилось. Правый зрачок канул за сожженное веко.

– Родители накажут убийц, но им будет мало. Отцы обвинят матерей. В забытьи они будут душить и вешать женщин. А когда женщины погибнут, они примутся друг за друга.

– Зачем? – тихо спросила Марина. – Какой в этом смысл?

– Чтобы вы вспомнили! – пророкотала тварь. Сверло впилось в системный блок. – Вы загородились своими игрушками от истины! Перестали бояться!

– В чем истина? – Марина пятилась к Насте, которая не замечала ни ее, ни фальшивого отца.

– В том, что за пределами вашего жалкого разума клокочет мрак! В том, что вы – мясо для стервятников! И с той поры, когда вы умирали от страха в пещерах, ничего не поменялось!

– А что будет со мной? – Марина присела на корточки возле ученицы. Настя Кострова была укутана в ее пальто.

«Прости меня, маленькая», – подумала Марина.

– О, – промурлыкала тварь, – тебя я заберу в свой дворец. Ты проведешь вечность, постигая порядок вещей, наблюдая из дворцовых окон, как собратья твои уничтожают друг друга, беспощадно и беспричинно. Войны прошлого, настоящего и будущего будешь ты созерцать, и каждый солдат, умирая, увидит тебя в окне, и последней его мыслью станет: «Эта сука, эта падальщица наслаждается моим бесславным концом!»

Рука Марины юркнула в карман пальто.

Со стены падали грамоты. Двуглавый орел звякнул об пол.

– Боги вернутся, – сказала тварь. – Они уже возвращаются.

– Эй! – Марина прервала монолог. Обняв Настю, она приставила нож к ее шее.

Тварь воззрилась удивленно.

– И что? – спросила она.

– Я убью ее, – сказала Марина. – Избавлю от мук.

Настино личико оставалось бесстрастным, но Марина чувствовала, как колотится ее сердце, словно желая сбежать на волю.

– Отрежь ей голову, – проронила тварь.

Пот щипал глаза. Марина вдавила острие ножа в бьющуюся жилку под подбородком. Зарылась носом в мягкие волосы Насти.

– По-твоему, мне не плевать?

Марине казалось, она режет саму себя. Лезвие царапало Настино горло.

Костров затрясся. Искривились и побелели губы. Мухи одновременно вспорхнули, покинув его вздымающуюся грудь. Правый зрачок выплыл из-под века. Сосуды лопнули, окрасив розовым белки.

– Н-нет, – проскрежетал Костров. – Не тронь…

Будто сгибал стальную трубу, он согнул руку в локте. Жужжащей дрелью прикоснулся к уголку оскаленного рта. Сверло намотало мясистые лоскутья и раздробило зубы, щека лопнула и болталась, вывернувшись слизистой. Кровь хлестала из разодранной пасти.

– Отрежь, – зашипела тварь, разбрызгивая ярко-красный сок.

Костров ударил себя дрелью, на этот раз в нос, снизу-вверх. Сверло разрушило перегородку и размазало по лицу кусочки хрящей.

Костров рухнул на стул. Взвизгнули колесики.

– Не трогай ее, – сказал он.

– Это вы? – Марина осторожно убрала лезвие. – Джинн ушел?

– Не… надолго…

Из дыры в носу выплескивался багровый ручей. Костров с трудом двигал челюстью. Слова были слипшейся кашей.

– Где ваза? – Марина подскочила. Она думала о библиотечном льве.

Костров, чья любовь к дочери была сильнее демона из доисламской эпохи, просипел:

– На крыше.

– Как мне туда попасть?

– Лестница… восточное крыло… ключ… – Он замолк, и Марина испугалась, что он умер в кресле. Но изувеченный рот шевельнулся: – Сейф… десять… ноль шесть… и… и…

Марина уже крутила колесико старомодного, стоящего в углу сейфа.

Десять, ноль шесть.

– Что дальше?

Костров хрипел и мотал головой, пачкая кровью руины стола.

«Год рождения дочери, – осенило Марину. – Ноль семь!»

Дверцы открылись. В сейфе лежали одинокий ключик и синий рюкзак Пашки. Марина повозилась с молнией и возликовала. Контейнер, полный глауберовой соли. Бутылка с раствором.

«Самотин, я тебя люблю».

Она повернулась к Кострову.

– В школе я видела льва…

– Это не по-настоящему, – прохрипел директор. – Это все… фикция… мы – его оружие…

– Спасибо. – Марина выскользнула из кабинета. В приемной секретарь чиркала пилочкой по обнажившимся дистальным фалангам.

– Никуда не ходи, – сказала она отрешенно.

Туман в вестибюле сгустился, будто под досками настила чавкало болото, окуривая здание ядовитыми испарениями. Кто-то стучал в припадке по клавишам пианино. Грохотало и подвывало из спортзала. Марина побежала к ступенькам, стараясь не замечать шарахающихся во мгле существ. Призраков, спрессованных из тумана.

На лестничном пролете караулила завуч. Круглые линзы очков запотели.

– Честь школы, – промямлила она. – Измерять черепа. Красивые черепа. Медали. Ломброзо говорит…

Она словно начитала фразы на диктофон задом-наперед, и теперь прокручивала в обратную сторону, игнорируя эмоциональную окраску и ударения. Марина оттолкнула Каракуц, и та обиженно ойкнула.

У столовой ползали на карачках сестры Зайцевы. Ловили снующих по паркету скорпионов.

Марина заслонилась от паники рюкзаком, как щитом. Рванула направо. В кабинетах шли уроки. Шестой класс внимал бессвязному заикающемуся бормотанию Аполлоновой. Швец демонстрировала восьмиклассникам банку с каким-то омерзительным пауком. В следующем кабинете Кузнецова царапала мелом доску, рисуя хаотичные спирали. Ольга Викторовна была одета в легкомысленный пеньюар.

Дети поднимали руки, вставали, тут же садились обратно. Учителя, как на ускоренной пленке, рыскали вдоль парт.

Все это Марина заметила мельком, не сбавляя скорость.

Она одолела восточное крыло и приближалась к тупику. В тумане очертились лестница, люк. Абрис льва, охраняющего мужской туалет.

Зверь зарычал.

«Не по-настоящему! – подумала Марина. – Фикция, ложь, восковые големы!»

Львиные когти полосовали паркетины, выламывали доски. Зверь перебирал лапами, напружинивался. Облизывал огромные клыки.

– Ты меня не остановишь, – прошептала Марина.

Лев ударил мордой в пол. Глазища пылали, хвост извивался и грива вставала дыбом. Когти, будто гвоздодеры, выкорчевывали паркет. Возможно, джинн явился из глубин Черного континента и приволок с собой память о существах, там обитавших. Но – сказала себе Марина – люди смиряли древнее зло как минимум дважды. Тот, кто закопал вазу в мирабилите, и Георгий Стопфольд, настоящий хозяин этой земли.

И холм принадлежал Марине по наследству.

– Он – мой, – процедила Марина, направляя на льва нож. Жуткая тень вскинулась до потолка. Прожорливая пасть истекала слюной, в ней трепетал широкий язык. Хищник крался вперед, не сводя с учительницы глаз, повергая в трепет.

– Хороший мальчик! – Марина опустила нож и выставила левую руку, ладонью к зверю. – Тише, тише.

От львиного рыка кровь превратилась в ледяной кисель.

«Дети внутри этой чертовой школы, – подумала Марина, – ни в чем не повинные дети!»

Она сделала шаг навстречу гортанно рычащему льву.

– Ты же не обидишь меня?

Зверь словно сомневался. Морщинил морду, показывая клыки. Косил янтарный глаз, но не двигался, пока Марина обходила его, теснясь к подоконникам. Свет луны заполнял этаж, учителя в кабинетах порхали марионетками на ниточках лунных лучей.

Лев закричал, разъяренный своим бессилием, своей эфемерностью. В отличие от карлика, коровьего мальчика, он был просто фантомом, дурным сном наяву.

Марина зажала зубами нож и полезла по перекладинам к подвесному замку. Сунула ключ в скважину.

– С-стой!

Марина оглянулась, свисая с лестницы.

В тумане ковылял Костров. Показалось, он нацепил клоунский нос, но одержимый приближался, и она поняла: это алый пузырь выдулся из дыры над обвисшим кровоточащим ртом.

– Я сожру тебя! – завопила тварь. Тень металась по стенам, двоясь и троясь, словно веер.

Прикусив лезвие ножа, чтобы не взвыть, Марина повернула ключ и сдернула замок. Прободала головой люк, выползая на крышу.

Снаружи было так же душно, как в здании. Горячий ветер трепал волосы. Школу будто сунули в сердцевину урагана. Темные воздушные массы перемещались по кругу, отсекая холм от зимнего города и от дремлющего в неведении мира. Ночь хлопала крылами; птицы, в которых Марина опознала грифов, пикировали из мрака.

Тут была вотчина демонов, древних свирепых божков. Там – мир смартфонов, бархатных революций, политических интриг, комиксов, плохих ремейков, прожиточных минимумов, социальных сетей и всего, что люди считали реальностью.

В пяти метрах от люка Марина увидела вазу, высокий медный сосуд с узкой горловиной. Над сосудом, над крышей чернело грозовое облако, так низко, что можно было допрыгнуть. Марина разжала губы непроизвольно, нож стукнул рукоятью в кровлю. Стервятники садились на свесы, шуршали крыльями, щелкали клювами. Их шеи и лысые головы напоминали гадюк.

Но не птицы испугали Марину.

«Что-то не так с небом», – подумала она.

Мысль ударялась изнутри о черепную коробку, рикошетила, прожигала мозг.

«Что-то не так с небом».

В небесах распростерлось опрокинутое Лицо с промоинами безжалостных глаз. Лицо-облако, следящее за Мариной. Джинн, ифрит, великан из подростковых снов.

Приводя в чувство, позади лязгнул металл. Костров лез из люка, как оживший мертвец из могилы. Ногти царапали рубероид.

Грифы взмывали, паря между ошеломленной Мариной и Лицом вверху, предвкушая пиршество.

Взятая в кольцо врагом, Марина бросилась к вазе. Скинула с плеча рюкзак, вытащила бутылку. Зубами свинтила крышку.

Молния полыхнула, озарив стервятников и ползущего на четвереньках Кострова. Глаза его закатились, по бороде струилась кровь.

– Не смей! – прорычала тварь в теле директора.

Марина схватила вазу. Внутри перекатывались кости. Пальцы коснулись шероховатой поверхности, и все растворилось в огненном вихре: Костров, грифы, облако.

Она не ощущала ни рук, ни ног, ни своего веса. Теперь она летела, легче перышка, и картина, представшая перед ней, потрясала воображение. Земля внизу была незнакомой, задымленной и чуждой. Причудливые растения выстреливали в раскаленный воздух споры, по лишайнику и губчатым грибам шествовали монстры, скопище клещей и когтей. На глазах они гибли, проваливаясь в болота. Зеленые долины становились бурыми и багровыми. Клокочущие вулканы изрыгали лаву, котлованы бурлили кислотой, но затем пламя гасло, пышное буйство джунглей маскировало пепелище. Зловонная клоака, плесень и перегной, леса, произрастающие из тлена и гнили более старых лесов. Планета возвращала изначальную склизкость, восставала против твердости, крошила камни. Илистые водоемы пожрали деревья. Мягкая, бесформенная и аморфная, планета сбрасывала кожу, оголяя парящее булькающее нутро, точно вывернутое наизнанку. Исполинские чаши с гноем, супницы, нарывы; распухшая тестоподобная масса – зародыши, внемлющие симфонии распада. Это была родина заключенной в сосуде твари, кульминация студенистого хаоса. Первобытные океаны, кишащие протожизнью, мыслящими комками слизи в кромешной тьме.

Марина открыла глаза, завопила и вылила на кости соляной раствор.

Под ее коленями крыша плавала, будто плот по волнам. Костров распластался на спине, хватал порванными губами кислород и смотрел, как в сердцевине облака возникают зигзаги молний.

Марина подумала о прапрадеде, так любившем свою Иду, и о серьезных взрослых глазах их дочери, которую Стопфольд все же спас от непостижимого и злобного монстра.

Набрав жменю крошащихся кристаллов, Марина высыпала их в вазу. Глауберова соль заполняла пустоты между костями.

Стопфольд затих, и грифы не кричали.

Марина плакала, словно хотела вымыть из глаз картину пригрезившейся планеты.

Господь, обитающий на Синайской горе в ветхозаветные времена, не создавал ни тех лесов, ни тех океанов. Если он вообще что-то создавал, помимо консервативных самолюбивых законов для вымотавшихся в пустыне людей.

Марина поняла, всхлипывая, что крыша больше не двигается, а ветер приносит в разомкнувшийся мир зимнюю стужу.

Она подняла взгляд. Облако теряло пугающую схожесть с чем бы то ни было, таяло стремительно. Сквозь него Марина увидела звезды.

Горшин (3)

Не было ни репортеров, ни сенсационных журналистских расследований. Газетные заголовки не пестрели названиями вроде «Помешательство в Горшине» или «Массовый приступ сомнамбулизма». Полицейские не ломали головы над загадкой века.

Никто вообще не заметил случившегося.

К тому моменту, как Марина вызволила из заточения Самотина и Руденко, этажи обезлюдели. Испарились лев, плющ и прочие чудеса. Мухи улетели, зима возобновила свои права, быстро закидала снегом оттаявшую землю. Школьники и учителя заперли кабинеты, покинули здание, сошли молчаливой вереницей с холма и разбрелись по домам. Их лица были пусты и беззаботны. Они легли в постели и вырубились. Родители не узнали о ночных похождениях чад, мужья забормотали сонно и обняли своих жен. Утром дети и взрослые сняли грязную одежду, вымыли ноги, задумчивы и тихи.

– Заболеваю, – сказали, трогая лбы, некоторые из них.

Соблюдая неписаные законы мироздания, они притворились, что ничего не произошло, и близкие охотно поддержали их, будто тем самым уберегали от вещей гораздо страшнее простуды. Безумия, например.

И Айдар Тухватуллин проснулся в своей кровати, Александра Михайловна Аполлонова – в своей, и так далее, и так далее, и так далее.

Они чистили зубы, завтракали, громко смеялись над плоскими шутками теледикторов, и эти простейшие ритуалы помогали ограждаться от тьмы.

К тете Тамаре не вернулся рассудок. Ее внучатая племянница продолжала кричать во сне. Не воскресла Мария Львовна Боброва, а трое горожан, включая шестнадцатилетнего выпускника школы, так и числились пропавшими без вести. Люди поразились бы, обнаружив в стене, в кирпичах рыжие локоны, седые пряди, зубы и ногти, но подвал заперли и вычеркнули из памяти, как многое другое. К марту подружка Рязана нашла себе нормального парня, и даже его мать редко вспоминала о нем.

«Уехал», – говорила соседям.

«Конечно, уехал», – с радостью и облегчением соглашались они.

Так совместными усилиями горшинцы прогоняли темные мрачные мысли.

Мэр города за новогодним столом внимательно посмотрел на дочь, и что-то мимолетное мелькнуло в его глазах. Будто черный ворон пролетел за окном, на секунду заслонив крыльями свет. Он заулыбался принужденно и залпом осушил рюмку. Подобным же взглядом иногда будет смотреть на подопечных учительница младших классов Линтинская. Так иные жены, простив мужьям измену и научившись жить с этим, научившись забывать, хмурятся, когда в фильме показывают супружескую неверность.

Мама Нестора Руденко ничего не сказала про исцарапанные щеки сына.

Марина осознала, похолодев: даже Люба Кострова охотно отвергла бы всякие мысли о той ночи и прикинулась бы, что лицо ее супруга не превратилось в хеллоуинскую маску.

Но Костров оказался серьезной помехой для разыгрываемого городом спектакля. И это было единственное уголовное дело, заведенное полицией, которая приложила все усилия, чтобы нарисованный очаг снова прикрывал жуткую червоточину в их мироустройстве.

Самотин и Руденко стащили Кострова с крыши. Карета скорой отвезла его в больницу. На следующий день Любе позвонили сообщить, что неизвестные грабители напали на директора школы и изувечили.

– Мы обязательно найдем подонков, – сказал пожилой майор, на ходу сочинивший историю о нападении и сфабриковавший улики, чтобы вскоре арестовать парочку рецидивистов. Это была его обязанность: подставить городу плечо, не дать скатиться в клокочущую бездну.

Каждый защищался, как умел.

Вахтерша Римма и поварихи Зайцевы выскоблили школу до блеска. Родительский совет пришел, не сговариваясь, починить паркет. Исцарапанные когтями доски сожгли, старший Тухватуллин спонсировал ремонт. Выгружать доски помогал его сын Айдар.

– Ну что же это? – спросила Каракуц, изучая осиротевший кабинет Кострова. Разломанный стол, дрель на полу и лужи засохшей крови.

– Безобразие, – охнула завхоз.

– Срочно устраните, – велела Каракуц. – Это все-таки школа.

В приемной она кивнула на забинтованную руку секретарши:

– Чем вы так?

– Я… я собственно… – Секретарша задумалась.

– Натирали картошку, – подсказала завуч. – И – вжик – по пальцам.

– Вот! – улыбнулась девушка. – Точно!

Люба с дочерью переехала на время в Москву, чтобы быть ближе к Кострову. Навещала его в больнице. Угроза жизни миновала, лицевые хирурги пытались восстановить внешность. Чтобы оплатить ринопластику, Люба продала дачу.

Настя немного боялась папу и в палате смотрела куда угодно, только не на страшно плоский профиль. Чтобы не видеть швов, навсегда искалечивших брак, Люба припадала к груди мужа и говорила:

– Я очень тебя люблю.

Она его не любила больше. Она мечтала забрать Настю и сбежать от чужого, некрасивого человека. Бывший директор подолгу молчал и таращился вглубь себя, но ничего не находил внутри. Выжженная пустыня.

Однажды ему приснился подвал, девушка, повторявшая:

– Я знаю вас. Я знаю вас!

Муравьи выползали из рыжих волос и образовывали второе лицо, шевелящуюся маску с трещиной рта.

– Это не я, – шептал Костров во сне.

Любу мучили кошмары о гадюках. Она закричала, когда по телевизору показывали рвущих добычу львов. Тайно Люба записалась к психологу, импозантному душевному мужчине, тайно пила с ним кофе, тайно отдалась между визитами в больницу.

Она защищалась по-своему.

Три человека в городе помнили все: Нестор Руденко, Павел Самотин и Марина Крамер. Была еще мама Самотина, единственная из учителей, она не откликнулась на дьявольский зов и мирно проспала до утра. Сработали Пашины «специи».

Но почему физрук Вита Георгиевна Мачтакова вздрагивала беспричинно в спортзале и озиралась на тени в закутках? Почему она уволилась через три недели, не вняв уговорам Каракуц потерпеть до конца полугодия?

Свято место редко пустует. Из области, проявив удивительную расторопность, прислали нового физрука, а с ним – учителей физики, ОБЖ, трудов. Назначили нового директора – женщину. Ей все чудилось, что в приемной пахнет рахат-лукумом.

Вахтерша Римма кормила у оранжереи очередную Муську.

Учительница биологии Швец периодически доставала из шкафа пустую трехлитровую банку и, если никто не наблюдал, прижималась щекой к стеклу.

Антон Павлович, ИЗО, и Анна Ивановна, музыка, сконфузились, столкнувшись в столовой, сухо поздоровались и быстро расселись по разным углам.

Тьма отступала.

Прошмыгнула весна и совсем незаметно пришел июнь.

Марина (17)

– Что у тебя тут? – спросил дедушка, забрасывая сумку в кузов грузовика. – Гантели?

– Девичьи штучки, – сказала Марина.

Во дворе благоухало жимолостью. Экскаватор рыл глину, будто намеревался докопаться до земного ядра. Солнечным погожим утром Марина освободила временное жилье от книг и платьев.

– Еще две сумки, – сказала она. Взгляд зацепился за фигуру под кленом. – Деда, я сейчас.

– Иди, иди, – кивнул дедушка.

Марина пересекла двор.

– Привет.

– Привет. – Паша убрал со лба челку. За весну он повзрослел и возмужал. Мальчик, забежавший проводить ее, убил в подвале двух карликов. Демонов или чертей – кто знает? Он был смелым, этот Паша Самотин.

– Уезжаете?

– Да. – Марина двинулась вдоль палисадника. Завершающая прогулка по городу ее прапрадеда. – Каракуц отпустила на все четыре стороны.

– А ваш класс?

– Передан в надежные руки Ольги Викторовны.

Накануне она попрощалась с детьми, выслушала напутствия завуча. Всплакнула, обнимая Кузнецову. Чуть не разрыдалась, получив от Айдара Тухватуллина букет орхидей.

– Руд передавал вам привет. – Паша обижался на учительницу за побег. Шел потупившись.

– Как он?

– Планирует летом снять кино.

– Здорово… а ты? Пишешь?

Страницы: «« « ... 1718192021222324 » »»