Порча Кабир Максим

Костров (9)

В темном тире гигантские красные муравьи ползали по облупленной штукатурке. Кострову казалось, он слышит, как шуршат их лапки. Школа опустела, новая вахтерша погасила свет. В кармане вибрировал телефон, звонила Люба. Костров не отвечал.

Он сидел в кабинете трудов, а у стенда задумчивый Тиль рассматривал инструменты.

– Ты вспомнил? – спросил Тиль, не оборачиваясь.

Костров сглотнул ком, и в желудке забурлило.

– Я… запутался.

– Немудрено. – Тиль потер ладони. – Странные вещи, дружище. Странные времена.

– Ты умер, – констатировал Костров.

– Само собой. Четыре года назад. Повесился на батарее центрального отопления. Точнее, удавился. Разве не ты обнаружил мой труп?

Костров моргнул и увидел: записка, приколотая к дверям: «Не пугайтесь, вызовите полицию». В комнате великан Тиль полулежит под батареей, лицо покраснело и надулось, язык вывалился изо рта. Тонкий ремешок – от кожаного плаща жены – впился в кадык.

– Я…

– Ты устал, дружище, – миролюбиво сказал Тиль, садясь за стол. Он не отбрасывал тени, но теней в мастерской было предостаточно.

– Почему, Сань? – спросил Костров, вглядываясь в зыбкую фигуру на фоне классной доски.

– Ты так часто задавал этот вопрос. Около моей могилы. Ты винил себя, что не заметил, не уследил, не спас. Не прочел мои страшные мысли.

– Мы были друзьями. Нас даже звали одинаково: Сан Санычами.

– Люба боялась за твое здоровье, да? Когда меня не стало.

– Она думала, я свихнусь.

– Ты говорил со мной во сне, тезка.

– Не только…

– Искал слова, которые бы отвадили меня от самоубийства.

– Я представлял тебя рядом. На собраниях, на уроках. Что ты живой, продолжаешь работать и помогать мне.

– Говорил, говорил и говорил. В директорской, если никого не было рядом. Уединившись в туалете.

– Особенно в тот год.

– И я воскрес, – Тиль коснулся пальцем виска, – вот здесь.

– Сначала ты был просто голосом разума. Дельные мысли я озвучивал от твоего лица.

– Но в августе…

– В августе прорвало краны.

– Вы с Игнатьичем спустились в подвал.

– Да, мы вдвоем.

– И ты взаправду забыл. Забыл, что меня давно нет.

– Постой…

Костров схватился за спасительный круг: свидетельство, что Тиль бредит, что никто не вешался – он, директор школы, не позволил бы сотрудникам вешаться!

В сентябре – абсолютно точно! – Мачтакова зашла к нему. Спросила, давно ли он беседовал с Тилем. Он сказал, что давно.

«А что стряслось?» – озаботился Костров.

«Да чудной Тиль какой-то, – сказала физрук. – Я сегодня проходила мимо его кабинета. Слышу, дети его зовут и хихикают. Заглядываю, он сидит за столом, как будто спит с открытыми глазами. Дети ему кричат, а он не реагирует…»

– В сентябре, – начал Костров.

– Да, знаю, – терпеливо вздохнул Тиль. – Мачтакова предупреждала тебя. Но это было в сентябре пятнадцатого года.

– Нет!

– Да. И тот разговор ты воспроизводил снова и снова. Потому что ты забегался, не отреагировал на ее слова, слишком поздно вспомнил о них, а я уже повесился. Вернее, удавился.

– Эти чертовы реестры, – прошептал Костров, – столько хлопот. Но, – он растерянно осмотрелся, – кто же ведет труды?

– Да ты и ведешь.

– Действительно. – Он уставился на ладонь, рассеченную шрамом от стамески. Один, в пустом кабинете, спросил сам у себя: – Дружище, мы кого-то убили?

– Да, но это не страшно.

Пальцам стало тепло, как тогда, когда они проникли за глазные яблоки Рязана.

– Мальчик… – Костров задрожал всем телом. – Я выдавил ему глаза.

– Так было нужно.

– Убил девочку молотком…

Он увидел отчетливо в глубине разрушающегося мозга рыжую девчонку, которую подобрал на трассе, привез в школу и скормил Нечестивому Лику. Он, примерный муж и любящий отец, а не Тиль, им придуманный!

– Выходит, я обычный псих? Маньяк?

– К счастью, нет, – утешил Тиль. – Бог из стены создал меня, чтобы тебе было проще.

– Я своими руками…

– Он. Он нашими руками.

– Зачем?

– Не все ли равно? Если ты не можешь сопротивляться – какая к черту разница?

Костров встал, расстегивая рубашку. Крупные капли пота стекали по коже. Он лично помогал Тамаре – сколотил трон для ее племянницы и смотрел, как одурманенная бедняжка рожает серых существ, что теперь носились по школе и хихикали во тьме.

– Ты видел льва?

– Да…

– Это сила его. Ты видел саранчу?

– Да, да! – закричал Костров, хватаясь за голову.

– Это армия его. Он придет, и Горшин станет его дворцом.

– Но Настенька…

– Он примет твоего ребенка, как родную дочь.

Тиль выпростал палец и протянул к круглым настенным часам. Поднялся и вытащил из-под стола кувалду.

– Пора.

За желтой дверью пахло словно в кондитерской. Костров затрясся, различив в полумраке чей-то силуэт, но Тиль сказал:

– Это всего лишь Игнатьич.

Старый пьяница блаженно улыбался.

В глубине подвала, где Костров собственноручно прикончил рыжую девчонку, скалился Нечестивый Лик. Он рвался на свободу, скрежетал бетонными губами. Голова Кострова будто превратилась в улей, в гнездо, полное разгневанных ос. Мыслями о дочери он пытался заткнуть дыры, но черный свет просачивался внутрь, испепеляя прошлое, создавая идеального раба для рождающегося бога.

Костров заплакал оттого, что не сумел найти в душе ни жалости, ни раскаяния, оттого, что хруст костей пробуждал лишь сытую ухмылку, от череды образов, мелькнувших в улье: вот его женушку, похотливую самку, насилуют на цементном полу перекачанные стероидами мужчины, заливают семенем, мнут и щиплют, а она хохочет. Вот его освежеванная дочь висит на ржавом крюке; мухи слетаются полакомиться соками, обильно выделяемыми изуродованной плотью.

Костров замычал гортанно.

Игнатьич встал на колени и прислонился лбом к намалеванному Лику. Так иудеи припадают к Стене Плача.

– Закончи вместо меня, – сказал Тиль, растворяясь в тусклом свете лампочки. Костров опустил глаза и понял, что сжимает в руках кувалду.

– Давайте, Сан Саныч, – поторопил коленопреклоненный старичок.

Костров оголил десны, верхней губой касаясь носа. Оскалился и занес молот.

Маленький мальчик, боящийся темноты, истошно закричал в его голове.

– Стой! Не надо!

– Пусть бог родится, – сказал Игнатьич.

Костров ударил, метя в седой затылок. Кувалда сплющила череп, разнесла его на куски и грохнула о стену. Осколки костей повисли в разодранном чехле скальпа. Мозговое вещество обрызгало змеящиеся по бетону трещины. Игнатьич, практически обезглавленный, завалился на бок. Серые твари выползли из-под труб насладиться зрелищем, оглаживали животы и мурлыкали.

А Костров бил, бил, бил, с каждый ударом становясь счастливее и свободнее.

Марина (13)

В воскресенье три «К» – Крамер, Кострова и Кузнецова – отправились пообедать в Стекляшку. Город замело, метель словно ластиком стерла блочные дома, детский садик и корпус новой школы. Из панорамных окон на втором этаже женщины видели только неустанно двигающиеся массы снега. У рынка ветер выкорчевал деревья, орех упал на Советской, раздавив детскую площадку. Синоптики каркали, что непогода продлится до конца недели.

Горшинцы прятались по квартирам, в кафе скучали официантки. Восковые фигуры во главе с Распутиным уехали «чесать» по провинции, но, кажется, забыли свои тени: за стеклянными стенами, где располагалась выставка, клубилась живая дышащая тьма, будто там рыскали ацтеки и оперировал марсианский врач.

– Какой кобель, – воскликнула Люба, накладывая в тарелку пышущую жаром пиццу. – Рассчитывал провести нашу Крамер!

– Знаю, – сказала Марина, – нельзя лазить по чужим телефонам, но…

– Еще как можно! – возразила Люба гневно.

– Ну не знаю, девочки, – заколебалась Ольга Викторовна.

– Вот ты, – спросила Марина Любу, – читала переписку мужа?

– Кострова? Он не зарегистрирован в социальных сетях, слава богу.

– А ему разрешила бы читать твою переписку? – спросила Ольга Викторовна.

– Ага, не хватало.

– Разгонит поклонников?

– Он с ума сходит от ревности, даже когда к нам подходят консультанты в магазинах. Но я-то не изменяю мужу. А этот…

– Ты, конечно, спровадила его, – заключила Кузнецова.

– Да. Но утром. – Марина виновато улыбнулась.

– Почему утром?

– А я… использовала его по прямому назначению.

– Ах ты, бестия! – рассмеялась Люба.

– Я стала прагматичной, – вздохнула Марина.

Тот, чье имя нельзя называть… да хорош, тоже мне выискался Волан-де-Морт! Макс его имя… Макс наутро пел соловьем и конструировал совместные планы, но Марина остудила пыл.

– Между нами все конечно.

– Но… я думал, ты простила меня…

– Простила. Я себя не прощу, если впредь вляпаюсь в такое дерьмо. Катись в Москву, во Владимир, куда угодно. А ко мне больше не приезжай.

– Я приеду. – Он хватал за руки, Марина отстранилась. – Через неделю я поеду в Москву, я обязательно приеду…

– Я тебя не впущу.

– Марин, но ночью…

– Это физика. Как с твоими подружками. Я примеряла твою шкуру: без любви, да и без особой страсти. Мне не понравилось.

– Никаких подружек больше нет.

– Макс, – она уперлась пятерней в его грудь, – ты меня слушаешь? Слушай внимательно: Я. Тебя. Не люблю. Прощай.

– Получается, – сказала, надкусывая тесто, Люба, – ты трахнула его и выбросила.

– Бедный, – покачала головой Ольга Викторовна.

– Бедный? – негодующе переспросила Люба. – Вы на чьей вообще стороне?

– На стороне Марины, конечно! Просто мне почему-то всегда жаль подонков. В кино и в книгах. Ничего не могу поделать с собой.

– Сама поражаюсь, – сказала Марина. – Откуда во мне столько цинизма? Я полтора года с ним провела. А читаю его сообщения девицам и ничего не чувствую. Будто он не человек, а кусок мяса. Или ну…

– Огурец, – сказала Люба, нашпиливая на вилку корнишон.

– Главное, – сказала Ольга Викторовна, – надеть на этот огурец презерватив.

– После его Оль и Карин? Не сомневайтесь.

– Ничего, – Люба взяла бокал с пивом, – найдем мы тебе нормального парня, Марин.

– Ага, – вторила Кузнецова, – в крайнем случае воспитаем. Предлагаю выпить за нашу дворянку.

– Спасибо, девочки. – Марине хотелось обнять коллег. Метель атаковала стеклопакеты, она словно отрезала кафе от остального мира.

– А я на вас ужасно обижаюсь, – вспомнила Люба, – отличные подруги! Одна три месяца молчала, что приходится Стопфольду праправнучкой, другая вообще годами скрывала его дневник.

– Ты поймешь почему, когда почтешь.

– Там действительно что-то страшное?

– Точно не для музея, – сказала Ольга Викторовна.

– Мой прапрадед сошел с ума. Он думал, что привез из Грузии джинна.

– Как в «Аладдине»?

– Только очень злого. Ваза с костями, которая влияла на обитателей поместья.

– Так, может, правда привез?

Марина удивленно посмотрела на подругу. Та не улыбалась.

– А что? – повела плечами Люба. – Учитывая судьбу Стопфольда. Вы знали, что кто-то из его слуг покончил с собой в доме?

– Да, – сказала Ольга Викторовна, – няня его дочери. Это есть в дневнике.

По просьбе Любы Кузнецова пересказала в деталях содержание коричневой тетради.

– Мне и без чтения стало страшно, – поморщилась библиотекарь. – Коровий мальчик? Шакалы в наших широтах? Ему определенно не откажешь в фантазии. А про портрет монаха я слышала.

– Серьезно?

– Есть мемуары врача, бывавшего в поместье. Похоже, Стопфольд нарисовал исключительную гадость. Гости были напуганы и смущены.

– Нарисовал или купил в Тбилиси, – сказала Марина, отхлебывая пиво. – Ольга Викторовна, ваша мама не говорила, при сносе особняка не находили ничего такого?

– Вазу с джинном? – спросила Кузнецова.

– А вдруг.

– Судя по дневнику, ее замуровали в стене подвала, а подвал они не трогали. Забетонировали кирпич.

– Забавно, – нахмурилась Люба, – недавно мой Саша расспрашивал про подвальные стены.

– Ему-то зачем?

– Не знаю. Это было в тот день, когда Тамара напала на поварих. Но… после того как он побывал в подвале, его словно подменили.

– В каком смысле? – Марина ощутила холодок.

– Он замкнулся… ведет себя странно. Шарахается, стонет во сне. Четыре года назад его друг покончил с собой…

– Тиль, – сказала Кузнецова, – наш трудовик. Не пережил смерть жены.

– Да, и я даже боялась грешным делом, что Костров последует его примеру. Он мучился, ел себя поедом. Думал, что мог спасти товарища. Трудные были времена. Со временем все устаканилось… а теперь я слышу, как он во сне обращается к покойному Тилю и умоляет не разрушать какую-то стену. Да, именно так.

– Проклятие Стопфольдов до сих пор действует? – спросила Кузнецова и, увидев лица подруг, поспешно уточнила: – Это шутка. Глупая.