Порча Кабир Максим
«О боже», – мысленно застонала Марина. Она оказалась не готова к таким беседам. Намеревалась вручить долбаные бананы и сбежать.
– «Залетела», Айдар, это очень грубо. Особенно по отношению к своей маме. И к тому, что она забеременела тобой.
– Большое дело, – хмыкнул Тухватуллин. – Швец нам рассказывала про презервативы. Купил бы их папа, не пришлось бы страдать.
«Он себя ненавидит, – осознала Марина, – винит за развод родителей».
– Контрацепция – это здорово, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Но дети – смысл жизни, – банальность вязла на зубах. Отступать было поздно: – Ты – смысл жизни мамы и папы.
– Я – дерьмо, – спокойно произнес Айдар. – Я – ошибка.
– Кто тебе такое сказал? – изумилась Марина.
– Никто. Сам додумался. Вы так не считаете?
– Конечно нет.
– Я думал, вы – другая.
– Какая?
– Честная. Вас разве не предупреждали заранее, что в седьмом классе учится такой Тухватуллин, и он – чудовище?
Марина открыла рот. Что говорить? Солгать? Сама же минуту назад про себя «дрянным» обозвала.
– Айдар…
– Вот! Предупреждали. Меня учителя на дух не переносят, за спиной шепчутся, а в глаза сказать не могут. Терпят. Потому что папа в спортзал маты купил.
– Неужели, – завелась Марина, – ты правда считаешь, что мне есть дело до матов?
– Вам – нет. Но Каракуц вас науськала: «Тухватуллина не тронь».
Умный пацан. Умный и одинокий, оттого злой.
– Мне нравится, что ты – личность. Это для меня главное, а не Каракуц.
– Джеффри Дамер тоже личность. И Тэд Банди.
– Кто?
– Серийные убийцы. Американские.
– Ну и примерчики.
– Марина Фаликовна, вы сами решили меня проведать? Или Костров заставил, а вы охали: «За что мне это»?
– Сама, конечно.
Ложь! Ложь! Ложь! От лжи было противно на душе.
– Понятно. – Тухватуллин словно мысли ее прочел. Темные, взрослые не по годам глаза погрустнели. – Идите, Марина Фаликовна. Не мучайте себя. За бананы спасибо.
«А ведь он тысячу раз прав, – думала Марина, балансируя на льду, – и про меня, и про Каракуц. Что лебезим перед папашей-спонсором, откупаясь оценками. И что навесили ярлыки, не разобравшись, не спросив, отчего он так щетинист. Бананы лицемерные притащила – как „подавись“!»
Подошва скользнула, Марина нелепо замахала руками, приложилась задницей об лед.
– Так мне и надо, – процедила она сквозь слезы.
Костров (7)
На четырнадцатом году брака у Кострова появились секреты от жены, не сказать что маленькие. Страшные, клыкастые секреты, способные разорвать в клочья. Глодать кости и высасывать мозг.
Он принял правду. Стихийный агностик, насмехавшийся над экстрасенсами из телепередач, над бабушкиными суевериями, он понял абсолютно четко: на вверенной ему территории завелось чистое зло. Банальный прорыв трубы разбудил что-то темное, доселе дремавшее под землей. Вымышленный психолог лгал, и Костров нуждался в экзорцистах, а не в мозгоправах.
Простой взгляд на Нечестивый Лик отравил его. Впустил в привычный мир чудовищ.
В оранжерее он видел льва. Из плоти и крови – разбитый горшок тому доказательство. Но в то же время лев был частью пробудившейся темноты. Как и ночные кошмары, и галлюцинации, преследующие Кострова.
Смирившись, директор избавился хотя бы от одной проблемы. Он не сумасшедший. Не факт, что доктора подтвердят это, вздумай он рассказывать о львах в оранжерее.
Но он никому не рассказал.
Жена, волновавшаяся за его здоровье после «постельного» инцидента, успокоилась. Он выглядел бодрым, удивительным образом он и чувствовал себя значительно лучше. Словно лев расставил все на свои места. Целуя Любу, гуляя с дочерью, занимаясь должностными делами, он параллельно вел собственное расследование.
Сворачивал вкладку с сайтом министерства и читал статьи о порче, проклятиях, фантомах. Кенийский охотник, убивший льва, был найден растерзанным в запертом доме. Жителя Дрездена преследовал демон: инфернальное лицо мерещилось всюду, складываясь из мозаики в театре, из ветвей деревьев, из узоров инея на стекле.
Особенно Кострова интересовали две темы: аномалии в прошлом Горшина и рисунки, сводящие зрителя с ума.
Город не был богат мистическими историями.
В две тысячи втором охотники нашли в лесу причудливый каменный диск – по мнению уфологов, деталь летающей тарелки. В девяносто седьмом пилот военного истребителя, совершавшего учебный полет, наблюдал над Горшином скопление неопознанных объектов.
На этом – все.
Поразмыслив, Костров вычеркнул инопланетную версию.
Зато запрос про рисунки, обладающие сверхъестественным влиянием на человека, Гугл удовлетворил с лихвой. Целая галерея зловещих полотен.
Самая известная картина американского художника Стоунхема называлась «Руки сопротивляются ему». Тревожный сюрреализм с мальчиком, куклой и детскими ладошками. Первый владелец картины, актер, игравший в «Крестном отце», скоропостижно скончался, как и искусствовед, первым оценивший ее. Полотно очутилось на свалке, где его подобрала семья, вскоре заметившая, что персонажи «Рук» перемещаются. Установленная камера с датчиком движения включалась несколько раз за ночь. Балуют ли малыш и его кукла в новом доме у чикагского коллекционера – история умалчивала.
Другим проклятым полотном был «Плачущий мальчик» испанца Браголина. По легенде, натурщику, сыну художника, никак не удавалось заплакать, и горе-папаша искусства ради зажигал перед его лицом спички – мальчик боялся огня. Слухи, что Браголин сгорел заживо, опровергает Википедия (он умер в тысяча девятьсот восемьдесят первом от рака пищевода). «Плачущая» картина, говорят, опасна: дома, где висели репродукции Браголина, сгорали дотла.
«Водяные лилии» Моне, «Венера» Веласкеса, даже «Мона Лиза»: картин с дурной репутацией – пруд пруди.
Но то картины на холсте… нарисованные людьми…
«А почему, – задумался Костров, – подвальный Лик не мог быть нарисован? В особняке жил художник, Стопфольд».
Чувствуя, что напал на след, Костров забарабанил по клавиатуре. Скачал мемуары посещавшего Горшин врача.
«…Г. С. презентовал новую картину. „Монах-отшельник“. Ужас ужасный. Вместо монаха – некое чудище, прожигающее буркалами публику. Дамы покинули гостиную – смотреть на полотно гадко и неловко…»
Похоже на описание Лика? Да, и прожигающий взгляд, и неловкость, вызываемая им.
Допустим, Стопфольд нарисовал в подвале портрет, который исчез со временем, но после потопа проявился, как симпатические чернила…
Теория рушилась, не успев оформиться. Бетон в подвале родом из СССР…
Погруженный в раздумья, директор вышел в коридор. Знали бы коллеги, чем он занят. Но коллеги не спускались в подвал. А кто спускался?
Тиль и Игнатьич. Повлиял ли на них жуткий портрет?
Тиль определенно изменился. Избегал Кострова, улыбался себе под нос, бродил неприкаянный по школе. Игнатьич где-то умудрился заиметь фингал, Костров потребовал, чтобы он носил солнцезащитные очки, не позорился при детях. Но в остальном слесарь был прежним, нормальным.
«Кто же ты?» – спросил Костров притаившуюся внизу тьму.
Идущий мимо Прокопьев предложил пообедать. Директор отказался – не до того. Заглянул в библиотеку.
– Не помешаю?
– Что ты. Ищу рецепты на вечер. Приготовлю нам папарделли.
– Гороховый суп?
– Нет, дурачок. Яичную пасту.
Он притворил за собой дверь. Люба поманила жестом.
– Выдалась минутка.
– Целуй меня, пока никто не видит.
Вспомнилось, как тринадцать лет назад они зажимались по углам, прячась от Каракуц.
Он обнял жену, чмокнул в губы.
– Как там мэрия?
– Воюю. – Костров сел напротив Любы.
Если в школе действительно есть нечто потустороннее, оно угрожает не только ему, но и его семье. Настеньке…
– Люб, а ты не в курсе, когда сносили старое здание, подвал разобрали по кирпичам?
– Вовсе нет. Его забетонировали. Пол залили цементом.
– Получается, под бетоном – стены особняка?
– Получается, так. А что?
– Да ничего… – Он перевел задумчивый взгляд вправо: что-то крупное стукнулось в окно. – Пытаюсь понять…
Предмет величиной с указательный палец ударился о стекло и прилип.
Костров встал, подошел к окну.
– Чем займемся на выходных? – спросила Люба. – Не хочешь погулять по лесу втроем?
– Отличная идея.
Костров поскоблил ногтем стекло. Снаружи трепыхалось желто-черное насекомое. По обледеневшему подоконнику прыгало второе.
Бам! – третье врезалось в стекло, и Костров вздрогнул.
– Что ты увидел?
– Ничего.
Он склонился к подоконнику.
Четвертое насекомое прыгнуло на карниз. Пятое, шестое, седьмое. Черные и желтые тельца вылетали из снежной завесы и стучали о двойное стекло так, что Люба должна была услышать. Но она не слышала.
Саранча атаковала окно.
Дверь грохнула за спиной окаменевшего Кострова, в библиотеку ворвалась секретарша. Люба приподнялась, удивленная:
– Что стряслось, Ир?
– В столовой! – выкрикнула секретарша, пуча глаза.
– Говори толком.
Костров посмотрел отупело на побелевшую Иру, снова на окно. За стеклом не было насекомых. Их не могло там быть посреди ноября.
– В столовой…
– Драка? Что?
Секретарша уперла в бедра кулачки и сказала:
– Баба Тамара убила в столовой кучу народа.
Тамара (3)
В кармане лежала баночка из-под детского питания. Тамара любила иногда побаловать себя яблочным пюре. Но сейчас в баночке плескалась жидкость, вытекшая из трещины в бетоне. Божья слюна.
Прозвенел звонок, дети покинули коридоры. В столовой одиноко пил чай учитель рисования.
От счастья кружилась голова. Улыбаясь, Тамара вошла в пищеблок.
– Привет, девочки.
– Здравствуйте, тетя Тамара.
На кухне пахло корицей. Повариха Оля Зайцева чистила картошку. Ее сестра Катя нарезала лук. В сотейнике кипели голубцы, в печи румянились булочки.
– Что сегодня на первое?
– Суп с курицей.
– Вкуснотища.
Тамара ощупала баночку сквозь карман. Близость Бога придавала сил.
Забот у Тамары теперь было множество. Кормить Господа – самая сложная, ел он плотно. С молочка перешел на кровушку. Сначала Сан Саныч привел в подвал проститутку, потом Игнатьич заманил бывшего ученика Рязана. С Рязаном случилась оплошность – едва не убег. Но Бог хранил, удалось предотвратить.
Благо Господь не оставлял объедков. Стена, как губка, впитывала кровь, мясо, волосы. Перетирала кости. Труп уходил в бетон за ночь, утром Тамара находила лишь изодранную окровавленную одежду. Уносила в лес и сжигала.
Ей было жаль и девку, и балбеса Рязана, как бывает жаль человека, которому даешь тяжелую, но выполнимую работу. Бог обещал воскресить их, как только покинет стену. А это – чувствовала Тамара – произойдет в скором времени.
И тогда весь мир преобразится, как преобразилась она сама, и Сан Саныч, и пьяница Игнатьич.
Недавно внучатая племянница родила деток. Троих, по очереди. Семя приживалось сразу, живот рос на глазах. Детки были сладкоежками: беременная Лиля питалась одной халвой. Неделю вынашивала каждого, рожала легко. Черная жижа брызгала из чрева, малыш выползал, помогая себе лапками. Улыбался, в свете ночника блестели зубы. Тройняшки были ангелами, посланными защищать Бога от недоброжелателей, от тех, кто с дьяволом заодно. Когда школа закрывалась, они носились по этажам, хихикали и скреблись. Дополнительные хлопоты: до прихода учителей убрать дерьмо, катышки крысиного помета, валяющиеся тут и там.
«Негодники», – ласково охала Тамара.
Лиля хорошо держалась. Девятнадцать лет была слепым несмышленым котенком, а испив слюны, прозрела. Увидела, как устроено все и кто это создал.
А другие слепцы? Они же тоже детишки Тамары – каждый школьник.
Тамара сняла крышку с крупногабаритной, помеченной цифрами, кастрюли. Вдохнула аромат. Стоя к поварам спиной, в кармане откупорила баночку, осторожно вынула.
Это было ее собственное решение. Проявить инициативу, услужить волшебному Лицу. Чтобы не только она, не только Игнатьич, но и малыши, и учителя впустили в свою душу свет.
Тамара улыбнулась и вылила в бульон слюну.
– Что вы делаете? – спросила Оля Зайцева.
– Ничего. – Она спрятала в карман пустую банку. Повернулась. Повариха преградила путь. Сдула выбившуюся из-под шапочки прядь, уткнула кулаки в бока.
– Что вы туда вылили?
– Я только понюхала, – оправдывалась Тамара. Сердце заколотилось учащенно, забегали глазки.
– Кать, она какую-то дрянь в суп плеснула.
– Девочки, вы чего…
– Дай сюда банку! – потребовала повариха.
– Это водичка была. Густоту разбавить.
– Дай! Сюда! Банку!
Зайцевы наступали, хмурясь.
– Хорошо, хорошо! – Тамара подошла к столу. Во рту пересохло. Что же она наделала? Зачем не послушала Господа, поторопилась, побежала впереди паровоза? А если они не поймут? Из-за ее глупой нетерпеливости откажутся принимать Бога? Если узнают о Боге, а Он не будет готов?
«Господи, прости меня! – взмолилась Тамара. – Я как лучше хотела!»
Она схватила за ручки тележку для противней и толкнула в сестер.
– Ах ты ж…
Тамара ринулась к выходу. Катька Зайцева вцепилась в плечо.
«Ради тебя, Господи, живу, и умру ради тебя!»
Взгляд уперся в висящие над столом ножи. Она пихнула Катьку локтем, так что у той клацнула челюсть. Сорвала с крючка тесак. Лезвие рассекло воздух… и подставленную ладонь Катьки. Брызнула кровь. Эх, ею бы Боженьку напоить…
Катя верещала, прижав кисть к груди.
Оля ошарашенно моргала.
На мгновение Тамара очутилась в подвале. Лицо вздувалось и шевелилось на стене. Нарисованные зрачки вращались в глазницах.
– Убей их, – проскрежетала трещина рта.
Тамара крепче стиснула рукоять.
– Убью вас!
«Убей».
– Убью!
Она наступала, чертя острым лезвием зигзаги.
Оля ринулась к печи. Тамара атаковала, чиркнув тесаком. Наточенная кромка распорола белый халат и плечо. Тамара зарычала, тыкая ножом в дернувшуюся было Катьку – та отпрыгнула.
«Режь! Режь! Режь!»
Тамара накрутила волосы Оли на кулак, впечатала повариху в посудомоечную машину. Занесла лезвие.
Она не слышала, как учитель рисования Прокопьев влетел на кухню, мигом оценил ситуацию и схватил первое попавшееся под руку – разделочную доску.
Тесак пошел вниз, метя в горло кричащей Зайцевой.
Разделочная доска рубанула по затылку, останавливая лезвие на полпути. Нож выпал, звякнув о плитку. Тамара повернулась к Прокопьеву профилем, вытаращенным глазом. Учитель ударил; доска плашмя врезалась в висок, накрывая Тамару багровой мглой беспамятства.
Ушаков
Участковый уполномоченный отдела внутренних дел младший лейтенант Ушаков покормил кроликов и подоил корову, подискутировал с женой и показал теще дулю, после чего отправился на «развод» в актовый зал ОВД. По дороге узнал, что свихнувшаяся Тамара Яшина, устроившая в школьной столовой резню, жила не одна, а с внучатой племянницей из Пскова, и племянницу эту никто не видел с октября.
Родители девушки – Лили – разрывали телефон звонками.
– Сучье вымя, – бормотал Ушаков, вылезая из «нивы».
Слухи о поножовщине молниеносно разлетелись по Горшину. Небывалая история: человек, работавший с детьми, оказался психопатом. Ранил двух поварих и неизвестно, чем бы занялся дальше. Хвала небесам, расторопный учитель обезвредил сумасшедшую. Прибывший наряд арестовал вахтершу.
И ведь не спишешь на влияние компьютерных игр и американских фильмов.
Ушаков вошел в заваленный снегом двор. Сгущались сумерки, жилье Тамары выглядело пустым. В соседнем доме горел свет, мальчишка наблюдал из окна за участковым. На звонок никто не среагировал. Лейтенант плюнул в сугроб, побренчал ключами. С третьего ключика отпер дверь.
– Полиция! Есть кто живой?
Дом хранил тишину. Ушаков поскрипел половицами.
Коридор, туалет, кухня. Смотреть не на что, типичная обитель пенсионерки. Ушаков выудил из упаковки мятную пластинку, разжевал.
«Ладно в Штатах, – думал он, – подростки устраивают в школах стрельбу, так у них же мозг с детства промыт кровавыми сценами. А чем не угодили смирной седой вахтерше поварихи? Вчерашний салат подали? Черствую булку?»
Ушаков включил кран и холодной водой ополоснул лицо. Харкнул в мойку, снова вышел в коридор. Половицы надсадно пищали. В унисон застонали дверные петли.
– Эй! – крикнул Ушаков. – Полиция, выходи.
Крррр…
Дверь в конце коридора приоткрылась, оголяя черную утробу комнаты. Ушаков достал телефон и зажег фонарик.
– Не шути со мной! – предупредил он.
Кругляш дверной ручки стукнул о стену. В проеме клубилась тьма. Челюсти Ушакова двигались напряженно, жуя резинку.
– Хорошо, я сам зайду.
С папкой под мышкой и фонариком в правой руке он подошел к дверям.
– Лиля?
Пахло скисшим молоком и мочой.
«Сучье вымя», – занервничал лейтенант.
Большое, громоздкое вырисовывалось в темноте. Послышалось, кто-то хихикнул на кухне, но, вероятно, это старые половицы шутили с нервной системой участкового. Папка выскользнула на пол, он не обратил внимания. Левой рукой ощупывал стену возле дверной коробки.
Луч фонаря высветил ногу. Босую стопу с облезшим лаком на ногтях.
«Плохо», – констатировал Ушаков.
Пальцы нашли клавишу выключателя.
Клац.
Посреди комнаты стоял грубо сколоченный великанский трон. Не то деревянная кушетка, созданная полоумным плотником, не то гинекологическое кресло из Средневековья. Вместо спинки возвышался, отбрасывая зловещую тень, крест с тремя перекладинами, как на кладбище. Под крестом сидела отощавшая чумазая девушка. Руки закреплены ремнями на подлокотниках, ноги согнуты в коленях, раздвинуты и привязаны к доскам-подставкам.
Взгляд лейтенанта заметался по комнате, по зловонным лужам на полу, по ночному горшку и тарелке с засохшей горкой пюре.
– Что же это такое? – спросил Ушаков.
Девушка на троне разлепила искусанные губы, обвела участкового мутными, будто нарисованными на веках глазами и широко улыбнулась.
Эта улыбка будет преследовать Ушакова до самой смерти.
Паша (8)
«Пардус понимал, что ему не справиться с Зивером, древним богом людей-леопардов».
Паша перечитал абзац и ткнул пальцем в кнопку «Backspace», безжалостно стерев все до буквы, очистив документ. Раздраженно отпихнул мышку. Встал из-за стола и подошел к окну. Соседский дом окутала темнота. Бабу Тамару скрутили санитары. Племянница лежала в районной больнице, и ходили слухи, сознание ее было помутнено не меньше, чем у старухи.
Месяц Лиля – так звали племянницу – пробыла в плену. Соседи ходили мимо тюрьмы, не подозревая о насилии, творящемся под боком. Вот тебе и XXI век. Вот тебе и тихая провинция.
История всколыхнула Горшин. Обросла сенсационными подробностями. Социальные сети докрутили ее до того, что вахтерша зарезала в школе пятерых детей, а племянницу… насиловала подручными предметами. Паша не выдержал, набросал под постом гневный комментарий: «Как вы можете выдумывать подобное?»
Он думал о негритяночке, такой милой и сексуальной, загорающей на шезлонге, пока у тетушки шарики заходили за ролики и крыша съезжала.
Мог ли Паша защитить ее? Например, рассказав маме о том, что видел в подвале?
Тамара заставляла Лилю раздеваться перед мордой Зивера. Узнай об этом Костров, вахтершу уволили бы. Целы были бы поварихи, Лиля, возможно, тоже. Это ли не признак безумия: ночные ритуалы в средней школе.
Еще кое-что не давало Паше покоя.
Рисунок на стене обладал мистической силой. Властью над людьми. Он влиял на мозг – на Пашин мозг в первую очередь, транслируя дурные сны, и наяву… галлюцинации, миражи…
Паше снилась пустыня, которая была Лицом: барханы собирались в надбровные дуги, песочные глаза вращались, рот – гигантская воронка – утаскивал в себя луну и звезды, само небо срывалось, будто занавеска, и винтом утекало в пасть Зивера.
На уроках Паше казалось, что кто-то наблюдает за ним. Он впадал в прострацию, зависал, теряя нить беседы. Руд озабоченно спрашивал, все ли в порядке. «Задумался», – виновато говорил Паша. «Задумался? Скорее уснул с открытыми глазами».
Школа заполнилась тенями. В столовой, за спинами перебинтованных сестер-поварих, двигались нечеткие силуэты. В кабинете Швец скелет повторялся черным марионеточным абрисом на стене: череп в два раза больше, чем должен бы быть. На уроке Прокопьева, которого теперь боготворили и почитали за героя, репродукции картин шевелились и шептались, пока Паша не щипал себя за руку до красноты.
Читать бесплатно другие книги:
