Порча Кабир Максим

Тиль

У автовокзала паслись заляпанные грязью ЛАЗы. Пригородные автобусы курсировали по соседним деревням. «Мерседесы» катили в Москву. Было лишь два внутренних маршрута: круговой, для ленивых, от Стекляшки до рыбокомбината, и номер восемь, до кладбища, расположенного за чертой Горшина.

Тиль часто ездил на восьмерке, проведать могилку, посидеть у надгроия. Но сегодня он высадился раньше, возле леса, угрюмого, шумящего на ветру. Стемнело несколько часов назад. Грузовики, рыча, проносились мимо. Мокрый асфальт отражал свет фар. Казалось, сквозь лужи виден мир-перевертыш, где спешат кверху брюхом машины.

Тиль повертелся разочарованно. Обочина была пуста. Да и кого он рассчитывал найти в такую погоду?

Ветер, и пакостный дождь, и трескучий сосняк, и…

Тщедушная фигурка, карабкающаяся из низины. Девчонка, на ходу застегивающая ширинку.

Тиль перебежал дорогу. Знал, что может напугать своими габаритами, потому сбавил шаг, прикинулся дачником, возвращающимся домой пешком. Исподлобья изучал девчонку.

Молоденькая, в узких джинсах и дождевике. Замерзла, притоптывает каблучками. Из-под капюшона выбились огненно-рыжие волосы.

Оказалась не из пугливых, заговорила сама:

– Добрый вечер. Заблудились?

Тиль возвышался над рыженькой почти на полметра.

– Гуляю, – пробасил он.

– И я гуляю. Можно с вами? До остановки, а то тут лазят всякие.

– А я – не всякий?

– Нет! Вы – учитель. У моего брата труды вели.

– Так и есть. Идем.

Они перебежали дорогу. Тиль махнул встречному автобусу. В салоне – дремлющая бабка с накрытым тряпкой ведром. От ведра пахнет рекой. Автобус тронулся. Рыжая фривольно устроилась в третьем ряду. Тиль не сел рядом – выбрал место впереди.

– Передайте. – Между сидений сунулась миниатюрная рука с купюрой.

– Я за тебя заплатил.

– Ой, спасибо.

Девица зашуршала дождевиком. Помолчала, снова склонилась к Тилю:

– А вам ничего не надо?

«Надо, – подумал Тиль. – Чтобы мертвые восстали из могил и воссоединились с любимыми, как обещал Бог».

Именно обещал. Не словами, но Тиль почувствовал в подвале. Бог появился на стене, чтобы изменить порядок вещей. И он, Сан Саныч Тиль, должен помочь Богу.

– В каком смысле? – спросил он попутчицу.

Тиль смутно понимал, что поменялся и сам. Что не живет, как раньше, а мчит, подобно комете, и не умеет ни свернуть, ни сбавить скорость. А когда он начинал задумываться – например, про племянницу Тамары и про то, что они с ней сделали – мозг словно отключался. Боль накатывала. Вместо мыслей приходил образ женщины, снова и снова умирающей на больничной койке. Странно, что ни коллеги, ни ученики не замечали. Порой хотелось ножовкой распилить голову и выпустить наружу терзающий огонь.

Ледяные пальцы девчонки коснулись загривка. Он скривился.

– Вдруг вам нужно расслабиться.

Само собой, на трассе она не грибы собирала, и все равно учитель был шокирован. Подавив негодование, он ответил:

– Можно и расслабиться.

Они вышли на вокзале.

– К вам? – спросила рыжая.

– В школе сейчас никого нет.

– В школе у меня еще не было. – Она улыбнулась. Худая, с плохой кожей, с гнойником на губе, но глаза – голубые, красивые. – Идите вперед, чтоб нас вместе не видели. А то раструбят.

Сообразительная.

Запахнув пальто, Тиль шагал по проспекту.

Он изумлялся, как так произошло, что Господь выбрал именно его – из шести миллиардов землян, из семнадцати тысяч горшинцев – какого-то несчастного трудовика, чтобы разгрести мусор, скопившийся за два тысячелетия.

Впрочем, и апостолы, кажется, были из народа, не благородными мужами.

Бог знал: Тиль не подведет.

У холма он сделал звонок.

– Подходите? – спросила Тамара. – Подходите, подходите, свободно.

Зорким оком Тиль засек силуэт около кустов: Игнатьич.

Дождь омывал школьный фасад.

В субботу внучатая племянница Тамары родила первенца. Живот вырос быстро, за неделю. Как тут не уверовать в чудо? Тамара приняла роды. Черное, пахучее хлынуло из Лили. Существо, ангелок, мурлыкало на руках вахтерши. Улыбалось – мозг закипал от его улыбки. Так много зубов…

Тиль вошел в вестибюль. Через минуту подоспела рыжая.

– Давненько я здесь не была. Бобриха работает до сих пор? А Кузнецова?

Тиль односложно бурчал. Спустились по лестнице, миновали кабинет трудов. Тамара не заперла желтую дверь. Внизу горела лампа.

– Булками пахнет, – сказала рыжая.

– Кровати нет, – буркнул Тиль.

– Я на коленях сделаю, – не огорчилась девчонка, – сексом не занимаюсь, это для будущего мужа, – она коснулась своего паха, – в рот – и все. Пятихатка – нормально?

– Нормально. – Тиль снял пальто. Под ним была его старая спецовка. – Иди налево. Я подойду.

Он доставал из шкафа киянку, когда услышал изумленный всхлип.

«Увидела, – подумал, улыбнувшись. – Проняло».

Волосы Тиль убрал под душевую шапочку. Надел резиновые перчатки. Пошел к рыжему пятну, яркому на фоне серого бетона.

Девчонка мелко вздрагивала, словно сквозь тело пропускали ток. Электричеством был взгляд Бога.

– Что же это, – застонала она, протягивая к рисунку руки. Она плакала. – Черви и колтуны. Колтуны и черви.

Тиль ударил. Плоский боек раскроил затылок. Создалось ощущение, что он вколотил девчонку в пол, как гвоздь. Повторный удар вмял скальп в осколки костей и мозговое вещество. Девчонка упала. Тиль опустился рядом и орудовал молотком, пока чавканье не сменилось глухим стуком о цемент.

«Не беда, – подумал он, стирая со щек багровую росу, – ты тоже переродишься».

Подхватив легкое тело, Тиль усадил девчонку спиной к стене.

Рыжие завитки влипли в кашу, которым стал ее череп. Височная кость торчала закрылком. Правая глазница походила на арку, в ней лежало залитое юшкой глазное яблоко.

Разглядывая труп, Тиль не испытал ровным счетом ничего. Ни раскаяния, ни жалости, ни скорби. Но когда кровь и серые сгустки, презрев физические законы, поползли по бетону вверх, к трещине, когда тело завибрировало, отдавая себя в пищу стене, Тиль облегченно улыбнулся.

Паша (6)

Руд застыл в дверях, вопросительно глядя на приятеля.

«Да иди ты уже», – взмолился Паша. Одноклассники надевали куртки, покидали класс.

– До свидания, Марина Фаликовна.

– До завтра, ребята, – сказала Марина, склонившаяся над журналом.

Паша зажестикулировал: «Иди без меня!», и показал глазами на учительницу.

– О! – оскалился Руд и похотливо высунул язык. Потом приложил к сердцу ладонь: «Любовь, понимаю!» – и наконец сдымил.

Паша остался наедине с учительницей. От волнения взмокла спина.

«Сейчас или никогда!»

Собравшись с силами, комкая распечатанные страницы, он поковылял к учительскому столу.

– Марина Фаликовна…

– А? – Она оторвалась от журнала. Такая миленькая, с пухлыми губами и живыми искрящимися глазищами. Ей бы в кино сниматься, в экранизации классиков позапрошлого века. Софья Фамусова или Татьяна Ларина, которая «расцвела прелестно». – Ты что-то хотел, Паш?

– Да. – Он покосился на дверь. Не помешал бы никто, и так неловко.

– Поговорить? Садись.

Она закрыла журнал, одарила своей особенной улыбкой. Не показушной, дежурной, а искренней, подкупающей собеседника.

Как она видит Пашу?

А, Самотин! Сын Ларисы Сергеевны! Неглупый мальчик, но молчаливый, безынициативный.

Почему-то все вокруг – даже Руд – считали, что быть учительским сынком – сплошное удовольствие. Но чем старше он становился, тем больше минусов находил в своем статусе.

Да, Рязан, Желудь и их компания третировали его реже, чем прочих. Ни разу не били, не отнимали карманные деньги. Максимум – тихие колкости в его адрес. Но ведь не из уважения школьное хулиганье игнорировало Пашу. Из-за мамы. Кому надо связываться с училкой?

Влада Проводова они тоже не обижали: он давал им списывать. Выходит, Проводов добился спокойной жизни самостоятельно, а Паша – за счет чужого авторитета.

В аттестате у него были сплошные четверки. «Отлично» – по литературе, русскому языку, истории и химии, хотя после олимпиады химию он подзабросил. Но заслужил ли он четверки? Знал математику и английский лучше твердого троечника Руда? Или Аполлонова, Боброва, Швец ляпали ему оценки из уважения к маме? Реже спрашивали, меньше требовали?

А если так, то где он сам – настоящий Паша Самотин? Не уничтожили бы его без мамочки гопники, не загнали бы под плинтус, как Курлыка? Сколько честных четверок заработал бы?

Нет уж, это Руду повезло, что его родители пашут на комбинате и не имеют отношения к учебному процессу…

– Марина Фаликовна, – он репетировал речь, но стушевался под лучами улыбки. – У меня есть друг…

– Из нашей школы?

– Нет. Вообще не из Горшина. Друг по социальным сетям. Он пишет рассказы. Прислал мне парочку, чтобы я оценил. – Показалось, что от вранья и смущения голова раздувается воздушным шариком, краснея в процессе. – Но я не специалист. Нет профессионального взгляда.

– Ты хочешь, чтобы я прочла и высказала свое мнение? – Марина Фаликовна протянула руку к распечаткам.

– Просто вы разбираетесь в литературе. Не потому, что вы – учитель. Ахметова вон – потарахтела, и все. Не научила, а натаскала.

– Не будь к ней строг, – сказала Марина. – Зачастую педагоги поставлены в такое положение, вынуждены давать материал скороговоркой. С нашим количеством часов…

«Интересно, чем пахнут ее волосы?» – Паша скользнул глазами по вьющимся локонам.

– В каком жанре пишет твой друг?

– Пробует разные… – Он поерзал на стуле. – Предупреждаю, это не серьезная литература.

– А что такое «серьезная литература»? – иронично спросила Марина.

– Ну… – Он повернул свою громадную разбухшую голову к портретам Маяковского, Шолохова, Толстого.

– Ага, – сказала Марина, – почему-то под «серьезной литературой» обычно подразумевают заумную и занудную. Но я не вижу ничего заумного и занудного ни в «Тихом Доне», ни в «Войне и мире». А Маяковский вообще – бунтарь и хулиган. Что такое «несерьезная литература»?

– «Гарри Поттер», – попытался Паша пошутить.

– Правда? Но по «Гарри Поттеру» пишут монографии. Ищут евангелистские мотивы, влияние прозы Диккенса на Роулинг…

– Тогда ужастики.

– Стивен Кинг – ведущий современный писатель. Эдгар По и Амброз Бирс – классики. «Джекил и Хайд» – низкопробный ужастик, по мнению самого автора, – предвосхитил идеи Фрейда.

– Я люблю Стивенсона, – поспешил Паша блеснуть эрудицией. – Этот рассказ как раз о пиратах.

Он прикусил язык. Раскололся? Догадалась?

«Еще бы подписал рассказ своим именем, дурак».

– Про пиратов – это здорово. Я обязательно прочту.

– Но, пожалуйста, не надо просто хвалить. Ему хочется услышать объективную критику.

– Обещаю не хвалить.

– Спасибо.

В коридоре Паша привалился к стене.

«Пять минут позора, чтобы Марина, диагонально пробежавшись по тексту, выдала пару ободрительных реплик».

Ну а если рассказ – самый свежий, для которого он понадергал мудреных словечек из пиратской энциклопедии, – действительно не так плох? Допустим, на четверку с минусом, но на свою, а не мамину четверку…

– Целовались? – Руд спрыгнул с подоконника.

– Угу, – проворчал Паша. – Аж губы печет.

Мозес (1)

Капитан Мозес Данн стоял, широко разведя ноги в ботинках из шкуры буйвола, уцепившись за леер мозолистыми руками. Ветер окроплял мокротой, выл насмешливо.

«Где твоя удача, Мозес?»

Палуба ходила ходуном. Волны таранили борт «Скитальца». Взбунтовавшиеся бочки катились, норовя сбросить в ревущий водоворот. Ванты трещали. Но опыт подсказывал капитану, что опасность миновала. Он смотрел, сжав прокуренные зубы, как пучина забирает второе судно, прекрасный клипер «Гром», как исчезают в вихре паруса.

Данн шутливо называл «Гром» «флагманским галеоном». Позаимствованный у голландцев, он два года служил береговым братьям верой и правдой.

Шторм выломал бушприт, рухнула фок-мачта. Трупы кружились в бурлящем море. Буруны вспенивались и поглощали бедолаг. Сколько членов его команды успело перебраться на «Скиталец»? Матросы помогали побратимам, вытаскивали из неуклюжих шлюпок. Мертвец хватался окоченевшими руками за фальшкиль.

«Скиталец» выручила остойчивость и маневренность. Пускай потрепанный, шлюп вышел из передряги целым. Пощадив шхуну, стихия сожрала десятки лучших флибустьеров и тысячи фунтов стерлингов.

Смачно плюнув, Данн зашагал мимо суетящихся матросов. Штурман Джеймс Келли буквально рыдал, поминая навигационные приборы, находившиеся на главном корабле.

В трюме царил хаос. Пахло дегтем и протухшей водой. Со сводов часто дождило. Боцман Абрахам Тернер орал до хрипа, поторапливая подчиненных. Команда суетилась вокруг насосов. На фоне стен, обработанных свинцовыми белилами, матросы казались призраками, заточенными в тонущую тюрьму. Крысы пищали на ящиках. Водная поверхность подернулась белой ряской муки, в холодном бульоне болтались дохлые куры.

– Нам не повезло, – объявил Данн. – Смерть побрезговала нами.

– Шельма, – с облегчением проворчал боцман.

Утром дул юго-западный ветер. Море было покладистым, ласковым, словно не унесло три дня назад тридцать жизней. Ни дать ни взять зеленая равнина, над которой лениво планировали альбатросы.

Данн жевал черствую галету на шканцах. Под его командованием теперь осталось двадцать восемь флибустьеров, и их нужно было кормить. Отчитались плотники и бачковые: «Скитальцу» требовался ремонт. Пока изможденные матросы еще скребли ложками миски, доедали пудинг из муки, сахара и сала. Но скоро закончатся и эти крохи.

Удача, сопровождавшая Мозеса Данна, кажется, отстала в пути. Сперва испанское ядро угодило в крюйт-камеру, потопив корвет «Грозный», потом губернатор Барбадоса послал за «Громом» и «Скитальцем» пару каракк – насилу ушли от артиллерийского обстрела. Шторм довершил то, что не успели губернаторские пушки. Полсотни моряков за месяц и два корабля…

Сорокасемилетний капитан родился в Уэльсе и всю жизнь провел на кораблях, а если суммировать опыт предков, Данны два века бороздили моря. Его прадед грабил гамбургские галеры с гезами вице-адмирала Ланселота де Бредероде. Погиб в Фрисландии во время страшного наводнения тысяча шестьсот семидесятого. Дед же в седьмом колене, по чудной семейной легенде, был вепрем, выбравшимся из чащи и изнасиловавшим крестьянку. От зверя она понесла, основав славный пиратский род.

– Земля по курсу, – доложил помощник Уолтерс.

– Позови сюда Келли, – велел Данн.

Вода в лагуне была изумрудной и прозрачной. Отмели напоминали луга. То тут, то там выныривали черепахи. Стайки пестрых рыбок сновали среди вьющихся людвигий и водорослей. Шторм потрепал пляж, устелил берег илом. Лодка ткнулась носом в песок. Капитан и пятеро его людей высадились на остров.

Данн был облачен в абордажную кирасу, подбитые конским волосом штаны и рубаху из пакли. На бедре раскачивались ножны. Индийская сабля была позаимствована у командора эскадры Великого Могола.

Солнечные блики резвились на гладкой поверхности стального нагрудника, который капитан носил не столько из необходимости, сколько для боевого вида. Рядом спотыкался и поминал через слово святую Варвару Томас Ди Кон, канонир и опытный мореход, тринадцать раз плававший между трех мысов. Оторвавшийся шкот распорол его щеку, но доктор Броуди заштопал рану льняной нитью. На шее Ди Кона висели жемчужные бусы, золотой зуб блестел во рту. Засунутый за пояс тесак был призван рубить канаты и сухожилия.

– Помню, – говорил Ди Кон, озираясь, – он это, точно.

Пляж зарос свечным деревом и веерниками. У кромки леса стояла пирамида из черного от золы камня – буканьерская коптильня.

Подступы к лагуне преграждали песчаные мели. Штурман вел замеры глубины, чтобы провести «Скитальца». Данн же решил немедленно разведать обстановку. История канонира заинтересовала его.

Келли слышал об острове Семи Холмов, а Ди Кон бывал тут в бытность честного матроса. Расположенный к северу от мыса Тибурон, холмистый клочок земли не представлял интереса для морских добытчиков, но испанцы предпринимали попытку обжить его. Неудачную – подчеркнул канонир. Колонисты спешно покинули остров. Судачили о дьяволе и ведьмовстве – обычные байки. Но кое-кто здесь-таки обитал.

Следуя за канониром, Данн и моряки вскарабкались по зеленому склону. И увидели трех рыбаков на северной оконечности суши.

– Это ее слуги, – сказал Ди Кон. – Смирные ребята, как мне помнится.

– А где сама хозяйка? – спросил Данн.

Ди Кон махнул рукой на крыши домишек за зарослями.

– Что же, давайте навестим ее.

Поселок давно поглотила природа. Кровли провалились. Возле сгнившего столба паслась одичавшая корова. Запустение не коснулось лишь одной постройки: мраморной виллы на возвышении. Туда флибустьеры и зашагали.

У ворот караулил высокий негр. В черных бриджах, белых чулках и башмаках с медными пряжками. Будто дворецкий при аристократической семье.