Порча Кабир Максим
– Ладно… – буркнула Марина. – Экскурсия завершена.
Она зашагала обратно по коридору, но, глянув влево, поняла, что перепутала направление. Вместо больничной палаты увидела лабораторию, напичканную колбами. Орангутан с обритым черепом оседлал ученого и душил его. При этом пыльное чучело посматривало стекляшками глаз на Марину.
– Простите, ошиблась дверьми.
Ошибиться в полумраке было немудрено. Марина сменила маршрут. Минуя ацтеков, мысленно отшутилась песенкой Федора Чистякова о настоящем индейце и тем самым отвлеклась от возникшего в животе холодка. Разве ацтеков было четверо, а не пятеро?
«Ага, пятый ожил, чтобы снять с тебя скальп. Ему подсобят подопытный орангутан и инопланетный Айболит».
В палате врач заходился театральным смехом. Табличка, не замеченная раньше, поясняла, кто именно зверствует в комнатушках. Марина ничуть не огорчилась тому, что обделила вниманием «гипнотизера-душителя и призрачного ковбоя с лассо».
Она выбралась в зал знаменитостей и утерла лоб. В задрапированном углу пылились четыре фигуры. Первый – Цой, второй – без очков не поймешь, третий – Распутин, четвертый вообще карлик.
Марина сфотографировалась с лидером группы «Кино». Соседом оказался Аль Пачино, любимый мамин актер. Селфи! Чиз!
Вот Распутин в красном подпоясанном кафтане, патлы падают на плечи, распятие сверкает камушками.
Марина повернулась к карлику, но последняя фигура испарилась.
А была ли она там?
Марина полистала фотоальбом. Была. Лилипутская фигурка позади Аль Пачино.
Недоумение сменилось тревогой, обуявшей ее еще в отделе убийц. Занавес шевельнулся. Кто-то пробежал между драпировкой и стеной. Орангутан с выбритой черепушкой? Или ацтек с томагавком?
«Ясно же, розыгрыш».
Марина зашагала к выходу, опасаясь, что из кунсткамеры выскочит какой-нибудь переодетый шутник.
– Возвращайтесь, – сказал кассир.
«Фигушки. Как говорит Кузнецова: кто бывал на педсоветах, ужастиков не боится».
За двадцать минут в торговом центре людей не прибавилось. Никого на лавочках крытой террасы, у бесхозного автомата с попкорном, возле лотков с бижутерией. Детская комната за плексигласовым стеклом не оглашалась смехом, игровые лабиринты и надувной замок тщетно ждали малышей. И двухметровый тираннозавр Рекс потупил зубастую морду, заскучал.
Марина направилась к туалетам.
Вдыхая аромат клубничного мыла и моющих средств, нырнула в кабинку. Щелкнула замком, спустила до колен джинсы.
Как так: педагог, презирающий детей? А Каракуц – презирает. Оценки важнее знаний, показушное благополучие превыше всего. Отстрелялся, выгнал взашей выпускника, главное до пенсии просидеть в тепле.
Восковые болванчики-индейцы – и то человечнее.
«А может, это мне, вчерашней студентке, пискле, легко судить?»
В туалет вошли посетители. Марина улыбнулась, представив ожившую статую, безумного старца Распутина. Что такого? Утомился в музее, косточки размял.
Шаркающие шаги остановились у ее кабинки.
«И чего?»
Улыбка увяла.
«Дальше иди!»
Дверная ручка дернулась вниз. Марина сжала кулак, комкая гигиеническую салфетку.
– Занято!
Незримая хамка – женский же туалет! – не унималась. Дергала ручку, толкалась. Марина услышала прерывистое хриплое дыхание.
Фантазия изобразила Распутина, скребущего дверь кривыми когтями; орангутана, елозящего по ластику восковой мордой, черным языком.
– Какого черта?!
Марина подтянула джинсы.
«А если, – подумалось, – она – он, оно – залезет в кабинку сверху, упадет на меня, накроет собой?»
– Я вызову охрану!
Подействовало. Дверца перестала трястись. Ноги зашаркали к следующей кабинке. Марина щелкнула замком. Не стала мыть руки.
«Глухонемая, наверное, – объяснила себе попытку взлома. – Или сумасшедшая».
Почему-то не оставляла навязчивая мысль о карлике. И о том странном ребенке, которого она видела в школе как-то вечером. Ребенке с улыбкой до ушей.
На столешнице в атриуме, раскинув крылья и выпятив грудку, лежал дохлый голубь. Сквозняк сдул облачко перьев к ногам Марины.
«Долетался, бедолага».
С испорченным настроением она съехала на первый этаж. Каблуки застучали по свежевымытому керамограниту. Сенсорный датчик сообщил о присутствии человека электроприводу, створки автоматической двери расползлись, выпуская в ноябрьский день.
…Дома почему-то пахло плесенью и воском.
Рязан
В этом году Рязану чертовски везло. Он распрощался с дебильными учителями, поступил в шарагу, встретил нормальную девчонку. Реже бывал дома, реже слушал визг матери. Не новая жизнь пока, но взлетная полоса для новой жизни. Разогнаться и, промчав армейскую службу, приземлиться в Москве.
Горшин обойдется без него, а он – без опостылевшего Горшина.
Мучили финансовые вопросы, нищенская стипендия не давала разгуляться, побаловать малую. А маман совсем перекрыла кислород. Но и тут Рязан надеялся на лучшее.
И надежды сбылись. Помощь пришла нежданно-негаданно, на улице, возле водокачки.
Забулдыга Игнатьич окликнул, завел беседу. То да се, не желаешь поправить финансы?
– А ты, что ли, спонсор? – скривился Рязан. Щуплый мужичок в фуфайке вызывал брезгливую усмешку.
– Костров, – понизил голос Игнатьич и воровато оглянулся.
– Директор?
Проснулся интерес.
– Между нами?
– Нем как могила.
Игнатьич задымил папиросой, Рязан прикурил «Мальборо».
– Из столицы, – сказал Игнатьич, – прислали компьютеры. Конкурс мы выиграли или что. А Костров решил: зачем нам они? Есть же старые. Чего добру пропадать? Короче, про компьютеры никто не знает. Они в подвале. Велено вывезти ночью к Кострову на дачу. Машину подгонят, я – за грузчика. Но, боюсь, не справлюсь сам, спина. Подсобишь – одна коробка тебе.
– А что там? – Рязан моментально вспотел. Застучали в голове счеты, зазвенели монетки. – Хлам какой-то списанный из девяностых? ЭВМ?
– Говорят, новейшие. Целое состояние. Пер бы Костров себе на дачу дерьмо? Он бы его деткам отдал, нехай учатся.
– Я в деле, – с ленцой сказал Рязан. – Чисто мышцы размять.
– Знал, что тебе можно доверять. В полночь к школе приходи. Но – никому! Вопрос щепетильный.
«За такие вопросы, – думал Рязан, поднимаясь на холм, – люди едут лес валить. Хорошенькое дельце – директор, Борода, весь из себя порядочный, тырит у государства, у малышни, компы, и в ус не дует».
Рязан понимал самокритично, что не уродился мозговитым парнем. Но напрягал извилины, панически соображал, что и как, кроме компьютера, бонусом извлечь из сегодняшнего гешефта.
Знания – сила, так вроде?
А знание о грязных тайнах директора – сила особая. На ней и до Москвы долететь – как два пальца об асфальт.
Игнатьич впустил в школу.
– Где машина?
– За углом.
– Слышь, я тут прикинул. Маловато – один комп. Пусть денег добавит.
– Я Кострову позвоню, спрошу. Он не жадный.
Рязан ухмыльнулся.
Завтра повезет малой цветы и какую-нибудь безделушку. Бабы это любят.
У кабинета трудов – единственного предмета, кроме физкультуры, который ему давался, – ужасно зачесались глаза. Рязан потер веки, поморгал. Левая ладонь зудела. Зуди-зуди.
Игнатьич открыл желтую дверь, и они спустились в подвал. Здесь пахло мочой, зверинцем, животными.
– Свиней разводите?
Игнатьич не ответил. Посеменил к шкафу.
– А коробки где? – Рязан осмотрел озадаченно голый пол.
– Туда иди, – махнул налево Игнатьич, – я Кострову звякну.
– Учти, дед, – сказал Рязан, ступая по цементу, – за то, что я уже свое время потратил, будете мне возмещать.
В темноте за трубами шуршало и царапалось.
Рязан увидел Лицо.
А еще – глубоко внутри – он увидел реки гноя, череп быка с тремя глазницами и тремя рогами, дерево, на ветвях которого росли младенцы. Челюсть отвисла.
Сзади что-то толкнуло, некий твердый предмет преодолел преграду, отозвавшись теплотой и сосущим неприятным ощущением в правом плече. Рязан обернулся – показалось, что он отдирает от Лица на стене свои приклеившиеся глаза, будто корку от заживающей раны.
Позади стоял Игнатьич.
«Чем он меня… пихнул?»
Рязан потянулся за спину левой рукой. Пальцы коснулись рукояти. Нож торчал из – под лопатки.
Рязан кашлянул, на языке появился медный привкус, а зубы стали розовыми.
– Ах ты, мудак!
Он ударил левым кулаком – прямо в скулу. Старик отлетел к партам. Рязан намеревался добить ботинками, но боль пронзила от грудины до кончиков пальцев.
«Позже… разберемся».
Шаркая ногами, прогнув спину, Рязан пошел к лестнице.
«Это он меня за внука… имбецила… пером… за то, что „Зиппо“ у него отобрал…»
В коридоре Рязан упал на четвереньки. Пробитое легкое сипело. Промокла куртка, изо рта текло. Он пополз, а в кабинете трудов отворилась дверь, рослая фигура загородила свет.
Рязан напряг зрение.
– Сан Саныч!
Трудовик наклонился. Шершавые ладони накрыли бритую голову Рязана.
– Сан Саныч, меня… ножом…
– Скоро все пройдет, – пообещали ему.
Большие – действительно большие! – пальцы уперлись в трепещущие веки Рязана. Сан Саныч нажал, и мир взорвался красными фейерверками. Пальцы выдавили глаза, но не остановились.
Паша (7)
Уроки Антона Павловича Прокопьева были любимыми у большинства школьников. Ни таблиц, ни формул, знай себе рисуй яблоки и груши, а после девятого класса просто слушай про стародавних художников. На ИЗО и МХК Прокопьев разрешал готовиться к точным и сложным урокам коллег. Главное, не шумите.
Ухоженный, с артистической бородкой, в шейном платке, Прокопьев вызывал добродушную усмешку. Если и сплетничали про его предполагаемую ориентацию, то тихо и не зло. Даже самые отъявленные хулиганы вроде Рязана или Желудя не хамили Антону Павловичу и не подначивали в открытую.
– Прикоснемся к прекрасному. – Прокопьев щелкнул мышкой. На демонстрационном мониторе появился голый мужик. Девочки захихикали, осклабились многозначительно парни.
– Не маловат ли?
– Такие детали обсудите во внеурочное время. Нас интересует картина в целом. Кто назовет мне имя данного красавца?
– Адам!
– Другие версии?
– Это Давид, – сказала Инга. Паша целовался с ней в восьмом классе, но влюбленность давно угасла, сердце остыло.
– В точку! А кто автор скульптуры?
– Микеланджело.
– Спасибо, Инга. Микеланджело Буонарроти – величайший мастер эпохи Возрождения. А Давид…
– Додик, – вставил Руд с задней парты.
– Господи, как смешно, Руденко. Давид – библейский персонаж, второй царь израильского народа, но наибольшую известность, как говорится «хайп», ему принесла битва с Голиафом. Филистимлянин Голиаф был ростом с нашего Кострова, а Давид, допустим, моего роста.
– Вы бы Кострова не побороли, – прокомментировал Руд.
– Я бы не пытался, – сказал Прокопьев и поводил мышкой. Картинка сменилась. – Базилика Сан-Пьетро-ин-Винколи, также спроектированная Микеланджело.
Руд спросил про художника Сплинтера.
– Не было такого художника. Ни Сплинтера, ни Шреддера.
На мониторе возник Иисус.
По коже Паши пробежал холодок. Иллюстрация напомнила ему кое-что…
Подвал. Морда Зивера на стене. Нет, между Зивером и Христом не было ничего общего. Кроме линий… словно это не рисунок, а рентгеновский снимок.
– Простите, – склонился над ноутбуком Прокопьев, – не тот файл.
– А как нарисована эта икона? – спросил Паша.
– Это не икона, – сказал Прокопьев. – Это Туринская плащаница. Ученые спорят много лет по поводу техники. Христиане верят, что в это льняное полотно заворачивали распятого Иисуса. Лицо и тело якобы отпечаталось на ткани.
– Разве, – сказал Проводов, – нынешние технологии не позволяют найти ответ?
– Любой ответ может быть оспорен. Радиоуглеродный анализ…
Паша уставился в тетрадь.
Зивер отпечатался на стене, как Иисус на погребальной накидке. Бетон был его саваном.
Паша расчертил страницу синей пастой.
Сегодня ему снилось, что он вновь спустился в подвал. С потолка сочилась кровь. Лампу выкрасили в багровый цвет, все кругом стало багровым. Во сне Паша знал, что Зивера кормили.
Божество смотрело торжественно и злобно. Омытое кровью, но все еще голодное.
– Я расту в бетоне, – сказало оно трещиной рта. – Скоро я созрею и приду к тебе.
Стена начала разваливаться. Куски падали к ногам Паши. Длинная когтистая лапа вылетела из дыры на месте лица – Паша проснулся в поту за секунду до того, как когти располосовали его горло.
Ручка чиркнула по бумаге, рисуя рот. Раздувшиеся ноздри двумя жирными пятнами. Носогубные складки…
Совершенно не то!
Паша перелистнул на чистую страницу. Закусил губу. Где-то далеко, за толщей бетона, вещал Прокопьев. Эпоха Возрождения…
Возродись…
Ручка скользила, покрывая клеточки толстыми линиями. Ноздри, носогубные складки, нос.
Не то!
Паша вырвал страницу – на скобах остались клочки бумаги.
Рука бешено двигалась, ребро ладони посинело от чернил. Наконечник ручки вспарывал бумагу.
– Начало Высокого Возрождения датируется тысяча пятисотым годом… Из Флоренции эпицентр культуры перемещается в Рим…
«Заткнись, – подумал Паша. – Заткнись на пять минут, вонючий женоподобный пидор».
Он зажал ручку в кулаке и выводил глаза. Слюна капнула в центр чернильного зрачка.
Пашу осенило. Он зубами скрутил колпачок, извлек стержень, отломал пишущий наконечник. Подул в трубочку: чернила закапали на страницы. Паша закрыл тетрадь и сразу открыл.
Страницы напоминали тест Роршаха. Из клякс сложилось лицо. Рот, ноздри, носогубные складки.
– Самотин?
Красное капнуло, растеклось по картинке.
– Самотин, боже, у тебя кровь из носа идет!
Красная струйка покатилась по лбу Зивера, разделилась на два ручейка и заполнила глаза.
Марина (9)
Спецтехника расчистила Советский проспект, возвела вдоль тротуаров сугробы. В центре дворники разбросали песок, но уже за мемориалом и церковью Марина поскальзывалась на каждом шагу. С монохромных серых небес сыпались снежинки.
Переодевшись в белое, Горшин похорошел. Замаскировались выбоины, разбитая дорога, ведущая к экопарковке.
Запорошило снегом постамент и танк.
Мечталось о новогодних праздниках, мамином оливье.
Марина шагала по улочкам частного сектора. Тявкали цепные псы, нарушая торжественную звонкую тишину.
За два с копейками месяца Марина усвоила, что работа учителя не исчерпывается образованием и воспитанием детей. Отчеты и показатели были важнее реальных знаний. Каракуц чуть ли не за руки хватала, заставляя ставить липовые пятерки искусственно выращенным медалистам. В ответ на несмелые протесты фыркала: «Прочтут они вашего Булгакова когда-нибудь – почувствуют необходимость и прочтут. А сейчас нам нужны отличники, а не специалисты по Булгакову».
И почему в институте не изучают «бюрократологию»?
Марина сверилась с запиской. Седьмой переулок, дом два. Могла бы догадаться.
За высокой оградой возвышался домина из розового камня. Во дворе полнотелая женщина кормила собаку. Заметила Марину, помахала.
– Вы к нам?
«Не по собственному желанию», – подумала Марина устало.
– Айдар дома?
– Где же ему еще быть? – Мать Тухватуллина подбоченилась. – Ну как он? Не изводит вас?
Марине было грех жаловаться: по сравнению с другими учителями, с ней Тухватуллин вел себя ангельски.
«Это тебе огромный плюс как педагогу», – говорила Кузнецова.
– Мы нашли общий язык, – сказала Марина, проходя за родительницей в роскошную гостиную.
– Айдар! – крикнула женщина. – К тебе классный руководитель пришла, – она указала на дубовую лестницу, – поднимайтесь.
В субботу Тухватуллин отобрал у мелюзги санки и скатился с холма, стоя на них как на скейте. Результат: закрытый перелом малоберцовой кости.
– Привет. – Марина вошла в комнату Айдара. Логово ученика рисовалось бардачным, но на деле было уютным и опрятным. Хозяин сидел за компьютером. К стене прислонились костыли. – Я тебе витаминов принесла.
Марина вручила пакет с фруктами.
– Зачем, – пробурчал Айдар, хмурый, смущенно убравший под стол загипсованную ногу. – Бананы? Мне отец мангустины привез. Ели мангустины?
– Нет.
– А лонган?
– Не представляю, что это. Но твой папа – молодец.
– Зря вы тратились. Зарплата-то у вас – ерунда.
Сказанная тринадцатилетним барчуком правда неприятно резанула.
– Мне хватает, – натянуто улыбнулась Марина.
– Сколько вы получаете?
– Прилично. – Она постаралась перевести тему: – Как нога?
– Доктор сказал, у меня кости хрупкие. Не хватает кальция. А вы мне сегодня снились.
– Серьезно?
Колючие глаза мальчика сверлили переносицу. Кем он станет, когда вырастет? Начальником? Чиновником? Наверняка…
– Мне снилось, что вы умерли, и мы всем классом пришли вас проводить.
«Дрянной же ты ребенок, – подумала Марина, – жестокий, разбалованный».
Хотелось поскорее оказаться на свежем воздухе.
– Умирать я не собираюсь, – сказала она с вымученной улыбкой. – Рановато. А тебе советую не говорить взрослым такие вещи.
– Это же просто сон. И вы были миленькой. В гробу.
– Ладно, Айдар, я, пожалуй…
– Не уходите, – внезапно попросил Тухватуллин. – Хотите, мультики посмотрим? Видели «Мистера Пиклза»? Там так круто матерятся. – Он беззвучно, одними губами, привел пример крутого мата.
Что же ответить-то? Чему учили в университете?
Она решила пропустить ругань мимо ушей – пусть смотрит что хочет. Пусть его воспитывают мама с папой.
– Я не люблю мультики, – уже без улыбки сказала она, – и не люблю, когда матерятся.
– Папа постоянно матерится.
«Не удивлена».
– Кричит на подчиненных по телефону. На маму.
– Твои родители ссорятся?
– Они ненавидят друг друга. Если бы не я, они бы не женились. Мама залетела.
Читать бесплатно другие книги:
