Очи наяды Александрова Наталья

– Дальше ты и сама знаешь… – сказала гадалка и смешала карты. – Теперь что будет…

И снова замелькали ее руки. Вот дама пик и король, тоже пиковый, везде они вылезают, идут за дамой бубен… и король червей тоже здесь замешался.

– Это же вы! – прошептала Лиля. – И Виктор…

– Куда от него денешься? Ох, чувствую, не будет мне покоя… А чем дело кончится? – поинтересовалась Надежда, вспомнив, что время идет и скоро вернется муж, а ее дома нет.

– Имей терпение! – бросила гадалка и, разложив карты веером, посмотрела внимательно, пошептала что-то, потом собрала и снова тщательно перемешала. Наугад вытащила из колоды карту – ею оказалась дама пик, а затем еще одну – туза пик и с размаху бросила его на даму.

«Дама ваша убита!» – вспомнила Надежда классику.

И кто же у нас туз пик?

На карте был изображен древний старик. Лицо его бороздили морщины, а кожа напоминала высохший пергамент. Однако, приглядевшись, Надежда заметила, что в глазах старика горит мрачный огонь и силы у него еще много.

Она наклонилась ближе, и на миг изображение на карте изменилось. Теперь на ней был изображен ладный молодой офицер в послевоенной форме с погонами и дырочкой от ордена на френче. И правда похож на артиста, который играл в культовом сериале как его… Фокса!

Надежда моргнула и потрясла головой, перед ней лежала карта с лицом старика. Значит, показалось.

– Кто это? – невольно спросила она, хотя уже и так догадалась.

– Чистый Фраер, – подсказала Лиля, которая тоже кое-что видела. – Неужели он жив?

– Не может быть! Прошло столько лет…

– А к кому вы, интересно, только что поперлись прямо в пасть? – буркнул Виктор. – Он живет там же, где и раньше. И по-прежнему очень опасен. У него спрятана одна серьга, а вторую я тебе продал. А кто эти двое, – он указал на рыжую и ее спутника, – я понятия не имею.

– Значит, нужно натравить старика на эту рыжую, пускай они друг друга нейтрализуют, а потом добыть вторую серьгу, чтобы прочитать пророчество! – решительно сказала Лиля. – И я напишу статью.

«Как у них, молодых, все просто», – подумала Надежда, хотя была согласна с таким планом.

– Да подожди ты! – рассердилась гадалка. – Дай закончить! Не говори под руку! Вот чем сердце успокоится! – и она шлепнула на стол еще одну карту – короля бубен.

– Да это же мой муж! – ахнула Надежда. – Он-то здесь каким боком?

– Уж не знаю, – засмеялась гадалка, – а только карты врать не станут.

– Вот что, мне срочно домой нужно! – Надежда истолковала карту по-своему. – Спасибо вам на добром слове, а только сейчас я пойду.

– Идите уж, – гадалка отвернулась, – денег за работу не беру, потом сочтемся.

Надежда повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, но Виктор настойчиво потянул ее за рукав к другой двери, которая выходила прямо на улицу. На двери висела табличка: «Почтовое отделение № 42. Часы работы с 9.00 до 20.00, без обеда и выходных».

– А говорила, что обед у нее… – хмыкнула Лиля.

Они вышли на Большой проспект, немного прошли и оказались на Тринадцатой линии, где Лиля оставила машину.

– Увидимся, – бросил Виктор и шагнул в сторону.

– Куда? – заорала Путова, но мужчина уже исчез.

Лиля подбросила Надежду до дома, тем более что дождь пошел, и та побежала к подъезду, едва поблагодарив.

Надежда Николаевна успела вовремя, но взъерошенный Бейсик уже сидел у двери, а значит, муж скоро явится. Вихрем пролетев по квартире, она переоделась в домашнее, прибралась на кухне и поставила в духовку остатки вчерашней рыбы.

В эту минуту в замке заскрипел ключ, и Бейсик приветственно муркнул.

– Заждались уже! – Надежда, улыбаясь, выглянула из кухни.

– Сейчас, сейчас… – Муж наклонился, снимая ботинки. – Ну, что делала?

– Да так, прибралась немного, почитала, шкаф разобрала…

– На улицу не выходила?

– Да нет, дождь ведь идет.

– Ну ладно…

Муж скрылся в ванной, и Надежда перевела дух: пронесло. Опоздала бы на пять минут – и столкнулись бы у лифта. Ой, что было бы!..

Она не знала, что, снимая ботинки, муж заметил ее мокрые сапоги. Надо же, всего-то дошла от машины до подъезда, а сапоги замочила.

Ему снова снился все тот же сон.

Большой холодный дом. Повсюду книги и дорогие старинные вещи. Он идет крадучись, стараясь, чтобы под ногами не скрипнула ни одна половица, чтобы его не услышал хозяин.

Уже год он живет в этом доме – мальчик на побегушках, жалкий прислужник, которому повезло: в этот дом его взяли за то, что он говорил по-немецки. В Германию его привезли в простом вагоне, как скот, но в дороге кормили, давали воды и следили за тем, чтобы старшие ничего у него не отнимали; с дисциплиной у немцев было строго.

В первое время он был даже рад, что попал сюда, потому что в детском доме жилось совсем худо. Его ненавидели за немецкую фамилию, за то, что знает язык, за то, что родителей осудили как врагов народа. Детский дом не успели эвакуировать, воспитатели разбежались, и когда от немцев пришел приказ о вывозе на работу в Германию, староста включил его в список, хотя по возрасту он и не подходил – увозили с четырнадцати, а ему только-только исполнилось двенадцать.

Война подходит к концу, но в этом богатом, но опустевшем доме пока ничего не изменилось. Только стало холоднее да еды меньше, но к этому он давно привык. Он научился выживать в любых условиях.

Он подходит к кабинету хозяина, тихонько открывает дверь и, увидев, что в комнате никого нет, входит внутрь.

Книжные шкафы, давно остывший камин, огромный глобус, письменный стол черного дерева, а на этом столе, в обитой черным бархатом коробке…

В обитой черным бархатом коробке – два камня, словно два сгустка холодного синевато-зеленого пламени, которые смотрят на него, как глаза бога, зовут, манят…

«Иди сюда, мы подарим тебе богатство и могущество! Иди сюда! В нас скрыт смысл твоей жизни! Иди сюда – и ты больше не будешь жалким, ничтожным, никому не нужным».

Он делает шаг вперед, потом еще один…

Вдруг за спиной раздается скрип двери. Он вздрагивает и оборачивается.

Это хозяин.

– Что ты здесь делаешь? Как ты посмел сюда войти?

Хозяин подходит к нему, грозно хмурит брови и протягивает руку, чтобы схватить его за ухо…

В этот момент он просыпается.

Сколько лет ему снится этот сон? Сколько лет прошло с того дня? Больше семидесяти.

Но сияющие глаза древней богини манили его по-прежнему, не оставляя ни на секунду…

В тот далекий день он поверил, что они предназначены ему. Поверил, что если завладеет ими, если сможет прочесть скрытое в них древнее заклинание, жизнь его волшебным образом изменится, расцветет, засверкает всеми красками радуги. Он обретет богатство, могущество, вечную молодость…

Вечная молодость… ха-ха!

Он встал с кровати, прихрамывая, прошел в ванную, включил свет и посмотрел на себя в зеркало.

Господи, какое жалкое зрелище!

Он старик, жалкий, уродливый, беспомощный.

Желтоватая, покрытая пигментными пятнами кожа, такая дряблая и морщинистая, как будто ее надели на него, сняв с другого человека, гораздо более крупного, чем он. Кожа с чужого плеча… ха-ха!

У него еще осталось чувство юмора. Хорошо, что хоть что-то осталось.

Он побрился все той же старой немецкой золингеновской бритвой – привык. Принял душ. Прислушался к своему телу.

К счастью, сегодня у него почти ничего не болело. Только отвратительная старческая слабость давала о себе знать. В его возрасте это удивительное везение, но он и сам всю жизнь заботился о своем здоровье, о своем теле, потому что верил – оно ему еще понадобится.

Он слегка побрызгался одеколоном, надел чистую рубашку, повязал галстук и только тогда позволил себе ежедневную радость – встречу со смыслом своей жизни.

Вернувшись в комнату, он подошел к книжной полке и взял толстый том в кожаном переплете. «Молот ведьм». Книга, написанная сотни лет назад двумя инквизиторами, книга, в которой они записали свой успешный опыт по разоблачению и осуждению ведьм.

Он раскрыл книгу и достал маленькую бархатную коробочку, лежащую в круглом отверстии, вырезанном в середине страниц. Открыл ее и на мгновение зажмурился от хлынувшего голубовато-зеленого света.

Она здесь, здесь… никуда не делась.

Одна из двух серег с большим удивительным бриллиантом.

Безграмотные идиоты называли их «Очи наяды», но он-то знал их настоящее имя – «Очи Анаит».

Одно око уже давно хранится у него, но не принесло ни богатства, ни могущества. А все почему? Потому что ему нужно заполучить второе. Только вместе эти камни обретают истинную силу.

Старик еще немного полюбовался серьгой, ощутил, как из камня в него переливается чудесная сила, которая поддерживала его все эти годы, и взял с полки другую книгу – «Средневековые заговоры и заклятия».

В ней тоже была вырезана середина, где хранился мешочек с особой травой, купленной за большие деньги у одного сибирского шамана. По весу старик почувствовал, что травы осталось совсем немного, может быть, еще на один ритуал. Значит, расходовать ее нужно бережно.

Чтобы хоть немного взбодриться, он заварил кофе и выпил большую чашку, а затем опустил плотные шторы, зажег свечу в подсвечнике и насыпал на нее щепотку травы.

Запахло хвоей, лесом, тайной, по стенам поползли багровые отсветы огня. Старик достал из коробочки серьгу и поднес ее к свече, чтобы пламя согрело и оживило бриллиант. Отсветы на стене изменились, ожили, приобрели смысл.

Сначала на стене проступили буквы – изящные, совершенные буквы древнего армянского алфавита, так называемого железного письма. Он много раз видел эти буквы и давно убедился, что, даже зная язык, прочесть их без второй серьги невозможно.

А потом буквы расплылись, утратили свои очертания, и вместо них на стене появились живые туманные картины – действие той таинственной травы, которую он купил у шамана. Шаман поклялся ему, что такой ритуал позволяет раскрыть неведомое, узнать, что замышляют твои враги, и даже заглянуть в будущее.

Именно с помощью этого ритуала несколько месяцев назад он узнал о смерти той женщины и о том, что второе «Око Анаит» все эти годы было у нее.

Надо же… Значит тогда, шестьдесят лет назад, он был почти у цели, когда отыскал жадного полковника, ограбившего его хозяина в Нюрнберге.

Город заняли русские войска, и его задержали на улице, когда он шел на рынок по поручению хозяина. Документов у него не было, так что его два дня продержали в комендатуре. Когда выпустили, он пошел в тот дом, потому что серьги неудержимо звали его к себе, но опоздал: хозяин был при смерти. Не то чтобы его ранили – просто старый человек не выдержал потери всего. Заплетающимся языком он поведал про полковника, который забрал все драгоценности, а главное – удивительные серьги.

Это был удар. Он тряс хозяина, пытаясь выяснить имя полковника, из какой он части, хоть какие-то подробности, но все было тщетно: старик умер. И тогда он решил, что настала пора действовать, что теперь вся его жизнь будет подчинена одной цели.

Он достал хорошие документы, потом еще одни. Легче всего было представляться боевым офицером, к фронтовику все относились с уважением. Он добывал деньги грабежами и обманом, связавшись с такими бандитами, которые не стеснялись отнимать последнее у матерей с детьми и инвалидов. Они уважали его и боялись за то, что человеческая жизнь не имела для него ни малейшей ценности.

Через двенадцать лет он нашел наконец того полковника, но, когда они совершили налет на его квартиру, оказалось, что этот идиот подарил серьги своей любовнице! Он тогда потерял над собой контроль, впрочем, полковник получил по заслугам. Однако громкое убийство всколыхнуло весь город, оперы забегали, как тараканы. Он был очень осторожен и не сомневался, что бандиты не смогут навести на него уголовку, но кое-какая информация о нем все же просочилась. Ему срочно нужно был обрубать все концы, но прежде забрать серьги у этой актрисульки.

Она казалась ему недалекой, глуповатой простушкой. Носила этот раритет словно какую-нибудь побрякушку! Он почти добился своего в ресторане, нужно было просто увезти дамочку на машине, а потом выбросить где-нибудь в пригороде ее труп… Но тут вмешалась старая грымза, которая буквально выдернула дурочку из его рук.

Пришлось снова обращаться к бандитам. И снова милицейский патруль подоспел некстати, в руках у него оказалась только одна серьга. Он навестил актрисульку в больнице и, не найдя камня при ней, подумал, что второе «Око Анаит» потерялось где-то на улице. Но, выходит, она каким-то образом все же сохранила его… Теперь, через столько лет, когда он уже потерял всякую надежду, серьга всплыла!

Настал его час. Пусть он старик, пусть жить ему осталось совсем недолго, но его мечта может осуществиться…

Туманные узоры на стене меняли свою форму, становились все четче. Теперь в них можно было узнать человеческие фигуры. Он увидел женщину средних лет, с виду ничем не примечательную, но от нее исходило слабое голубоватое свечение.

Значит, второе «Око Анаит» каким-то образом попало к ней. Но кто она такая?

За спиной этой женщины появилась еще одна – с острым лисьим личиком, в ней было что-то знакомое. Она подкрадывалась к первой, с угрозой нависала над ней… Ага, это явно конкурент.

Рядом появилась еще одна фигура – на этот раз мужчина. Приземистый, чуть сутуловатый, косая челка прилипла ко лбу, застарелый шрам на щеке… Он точно кого-то напоминал старику.

Старик бросил в пламя еще небольшую щепотку шаманской травы, и картина на стене стала ярче, отчетливее…

В эту минуту он понял, кого напоминает ему человек рядом с женщиной-лисой. Но этого не может быть! Тот его старый подельник давно умер, уже и кости его наверняка истлели. Однако такое сходство не могло быть случайным… Так, может, это его сын?

Пламя свечи затрепетало, изменило цвет. Туманные картины на стене начали бледнеть, терять очертания.

Нужно поспешить, он не сможет повторить этот ритуал. Он сейчас вообще уже мало что может. Пока не поздно, он прошептал заклятие, которое узнал у шамана. Шаман не хотел им делиться, долго сопротивлялся, но все же не выдержал. Конечно, это его не спасло, зато сейчас заклятие очень пригодится.

Старик произнес несколько бессмысленных, таинственных слов. Тени на стене замерли, словно ожидая приказа, – и этот приказ последовал:

– Приказываю вам именем богов Нижнего и Верхнего мира – придите сюда! Придите сюда – и принесите мне «Око Анаит»!

Белый голубь летел над городом, над его красными черепичными крышами, над шпилями его церквей. Вдруг в воздухе просвистел камень, выпущенный из чьей-то пращи. Голубь дернулся, заклекотал и упал на землю – возле порога богатого купеческого дома.

Дочь купца, которая в это время шла в сад, бросилась к нему и подняла жалкое окровавленное тельце со сломанным крылом.

– Отец, отец! – воскликнула она, взбегая на крыльцо. – Посмотри, кто-то убил голубку!

Навстречу ей вышел крепкий широкоплечий старик в расшитом серебром камзоле.

– Что так расстроило тебя, свет моих очей? – проговорил он, ласково глядя на девушку.

– Голубка! Эта голубка! Может быть, она еще жива? Может быть, ее еще можно спасти?

– Нет, радость моя, она уже мертва. Не огорчайся – на свете происходит много печального… – Тут он присмотрелся к мертвой голубке и посерьезнел: – Дай-ка ее мне…

Он внимательно оглядел маленький трупик: кровь на крыле, и на голове, и на грудке. Но на грудке было не простое пятно. В нем различались несколько букв железного письма – древнего армянского алфавита.

На лицо старого купца упала тень. Того человека, который совсем недавно побывал в его доме, больше нет в живых. И над ним самим и над его семьей тоже нависла опасность. Но самое главное – он должен сберечь доверенную ему тайну: два священных камня и пергамент, на котором записано древнее заклинание. Камни спрятать не так уж сложно: нужно всего лишь сделать так, чтобы они всегда были на виду. Тогда никому и в голову не придет, что они те самые.

С заклинанием сложнее. Для пергамента трудно найти надежное хранилище. Нужно придумать, как его сберечь.

И купец придумал.

В тот же день он отправился на улицу ювелиров, к знакомому мастеру, и попросил того отпустить слуг.

Когда они с ювелиром остались одни, купец сказал мастеру, что хочет поручить ему трудную работу и доверить важную тайну.

– Вот два эти камня. Сделай для них оправу. Я хочу подарить их моей дочери.

– Это не сложно.

– Другое куда сложнее. Запиши на этих камнях слова, что начертаны на пергаменте. Причем так, чтобы прочесть их можно было, только совместив оба камня.

– Да, это и правда трудная работа. Бриллиант тверд, и чтобы написать на нем слова, придется потрудиться. Но я сделаю это ради вас, господин, и ради вашей дочери.

В субботу Надежда спала долго, а муж не стал ее будить и даже выгнал кота, который топтался по подушке и орал, чтобы его срочно накормили. Сквозь сон Надежда слышала, как Сан Саныч вполголоса уговаривал Бейсика вести себя прилично, а потом оба вышли из комнаты.

Когда она окончательно проснулась, за окном было светло и даже осеннее солнце несмело пробивалось сквозь занавески.

Надежда села на кровати, протирая глаза и очумело качая головой – с чего это она так разоспалась? Ах да, вчера такие приключения были… Она вспомнила бесконечные лестницы и коридоры, гадалку в почтовом отделении и огромную кухню, до того заполненную чадом, что хоть топор вешай. Интересно все же, что там висело над плитой…

Тут Надежда отогнала от себя видение жуткой кухни и поежилась. Немудрено, что она проспала! Неудобно перед мужем, хотя сегодня суббота…

Из кухни доносился аромат свежезаваренного кофе. Ну вот, Сан Саныч уже и завтрак сам готовит… Потом послышались шаги, мявкнул кот, сунувшись, видно, под ноги хозяину, Сан Саныч вполголоса чертыхнулся, потом сдвинули стул и что-то мелкое посыпалось на пол. Но не стекло, поскольку Надежда не услышала звона.

– Бейсик, ну что ты устроил? – закричал Сан Саныч.

Ого! Если муж кричит, стало быть, кот и правда здорово нахулиганил. Обычно он все прощает своему рыжему сокровищу.

Надежда вздохнула и нашарила на полу тапочки.

– Ну что там у вас? – Она на ходу застегнула халат и пригладила волосы.

– Надя, ты встала… А что это такое? – спросил муж, помахивая какой-то карточкой.

Надежда взглянула и похолодела – Сан Саныч держал в руках фотографию Ариадны Лазоревской. Да откуда же она взялась? Ведь Надежда спрятала дневник актрисы в такое место, куда муж ни за что бы не заглянул!

Ну да, дневник она спрятала, а про снимок забыла, и он так и остался лежать в пуфике, где сапожные щетки и крем для обуви. А Сан Саныч очень аккуратный и по выходным всегда приводит обувь в порядок, причем не только свои ботинки, но и Надеждины сапоги тоже. Мне, говорит, нетрудно. Значит, пока она, соня этакая, валялась в кровати, он решил почистить ботинки… И что теперь делать?

Надо сказать, что все эти мысли промелькнули в голове Надежды за считаные доли секунды, пока она наклонилась, чтобы завязать пояс халата, а когда подняла голову и посмотрела мужу в глаза, взгляд ее был ясен и тверд.

– Понятия не имею, – отчеканила она честным голосом. – В первый раз это вижу.

– Но как это здесь оказалось? – Муж недоуменно вертел в руке фотографию.

– Слушай, это у тебя спросить надо, это же твоя квартира! – Надежда решила применить тактику сплошного отрицания – ничего не знаю, ничего не видела, понятия не имею, как эта фотка здесь оказалась. И стоять насмерть, как спартанцы у Фермопил.

– Ты в этой квартире всю жизнь прожил, а я-то при чем? У тебя на антресолях разных бумаг полным-полно, сколько раз обещал разобрать! – Надежда решила перейти в наступление.

– Да-да, конечно… – муж сразу же пошел на попятный. – Ну надо же, Ариадна Лазоревская!

– Ты ее знаешь? – Надежда непритворно изумилась, но тут же поправилась: – Ну вот, я же говорила, что это твое!

– Да не то чтобы знаю… это актриса, старая, давно про нее ничего не слышал, а вот в детстве…

– Знаешь что, пойдем завтракать, и ты мне расскажешь!

Надежде нужно было его увести из прихожей.

– Ах да, я же омлет пожарил! С ветчиной! – муж оживился и проследовал на кухню.

Надежда прибрала разбросанные по полу щетки и тюбики крема, показала кулак коту, чтобы не смел ябедничать, и тоже поспешила на кухню.

Омлет чуть подгорел, но его съели. За чашкой кофе муж неспешно начал рассказывать:

– Надя, я ведь уже говорил, что в детстве жил в большой коммунальной квартире на Охте. Не буду утомлять тебя рассказами обо всех соседях, это займет слишком много времени, но вот одна соседка, тетя Шура, как называла ее вся квартира, а если полностью – Александра Васильевна, была личностью колоритной…

Сан Саныч замолчал, словно всматриваясь или вслушиваясь в свое прошлое, затем продолжил:

– У нее был патефон. Это такой старый проигрыватель для грампластинок…

– Да что я, по-твоему, не знаю, что такое патефон?

– Ну, знаешь, знаешь! Она бесконечно проигрывала на нем одни и те же пластинки – Клавдию Шульженко, Петра Лещенко, еще каких-то допотопных певцов, которых я не запомнил. Но мне она иногда ставила детские пластинки – «Старик Хоттабыч», «Чиполлино», «Ухти-Тухти»… А еще она шила.

– Портниха, что ли?

– Ну да. У нее была дореволюционная швейная машинка фирмы «Зингер».

– У моей бабушки тоже.

– Иногда к тете Шуре приходили заказчицы – модные такие тетеньки с завитыми волосами, мама говорила: с перманентом… тогда многие шили у частных портних. Одна из них, высокая брюнетка, каждый раз угощала меня конфетами «Белочка» в зеленых фантиках… Вкуснее этих конфет ничего не помню! Но тетя Шура шила не только новые платья, иногда она перешивала и старые вещи. Как-то она сшила мне штаны из старой маминой юбки. И даже денег не взяла, по-соседски. Из ее комнаты постоянно доносился стрекот швейной машинки и голос Петра Лещенко или Изабеллы Юрьевой. Иногда пластинку заедало, и я помню, как бесконечно повторялось: «Ты помнишь наши встречи…» Были и другие песни, более современные. Мне нравилась про рыжика «Руды-руды-руды-рык, а по-русски рыжик…» и еще про два берега…

– Мы с тобой два берега у одной реки! – пропела Надежда. – Мама недавно эту песню вспомнила. – Она улыбнулась и погладила мужа по щеке. – Я понимаю, что тебе приятно вспоминать свое детство, но к чему ты все это рассказываешь?

– А вот к чему. Кроме патефона и швейной машинки, у тети Шуры была большая коллекция фотографий.

– Фотографий? Каких фотографий?

– Тогда многие собирали фотографии артистов, выпускалась даже целая серия – «Артисты советского кино». Эти фотографии продавались в газетных киосках, за ними гонялись, ими обменивались, некоторые фотографии очень ценились. На каждой было как бы от руки написано имя. Как будто это автограф артиста. Конечно, этим больше увлекались девочки, школьницы – восьмой, девятый классы, а тетя Шура была вполне взрослой, но тоже их собирала. Так вот, когда она шила мне штаны, я сидел у нее в комнате и от нечего делать перебирал эти фотографии. Среди них был снимок вот этой самой актрисы, и снизу написано аккуратным почерком: Ариадна Лазоревская. Только фотография другая была – она на ней постарше и в другом, нарядном платье. Но это точно была она – Ариадна Лазоревская.

– Ты так хорошо запомнил ее имя? Ведь столько лет уже прошло!

– Ну, в детстве все удивительно хорошо запоминается! А лет и правда с той поры прошло очень много. Это ведь было еще до того, как вернулся Котик.

– Котик? Какой котик? – Надежда взглянула на Бейсика, который материализовался рядом.

– Нет, не такой котик… – Сан Саныч усмехнулся и почесал кота за ухом. – Так звали племянника Александры Васильевны. Вообще-то его звали Константином, но тетя Шура, а за ней и вся квартира называли его Котиком.

– И откуда же этот Котик вернулся?

– Как тогда говорили, из мест, не столь отдаленных. То есть с зоны. Он попал туда еще по малолетке, за какую-то кражу, отсидел то ли два, то ли три года и вернулся уже законченным уголовником, хоть и было ему всего семнадцать лет. Весь в татуировках, с приблатненными манерами, говорил, растягивая слова, и смотрел на всех пацанов во дворе сверху вниз. Но меня не обижал, я ведь был его соседом. Наоборот, всячески покровительствовал как маленькому. Однажды, не успел я выйти со двора, меня прихватили двое каких-то незнакомых хулиганов и стали требовать деньги. Им и лет-то было небось десять-одиннадцать, но мне, пятилетке, они казались большими. Один держит, второй карманы выворачивает, я реву. И тут сверху кто-то как гаркнет! Смотрю, а это Котик. Одному мальчишке по шее дал, второму – оплеуху. Деньги мои отобрал да пинками их со двора погнал. Кричит: «Чтобы больше я вас не видел!» Вот так вот.

«На Охте, значит, – всплыло у Надежды в голове. – Знакомое место…»

– Тогда же в нашей квартире стал появляться человек из угрозыска, кажется майор, с какой-то смешной фамилией. То ли Красный, то ли Синий… а нет, вспомнил – Зеленый!

– Зеленый? – переспросила Надежда.

В рассказе Лили Путовой тоже фигурировал человек по фамилии Зеленый, старый писатель. И отец этого Зеленого служил в угрозыске. Значит, правильно она сообразила насчет Охты, этот самый Котик и есть сын погибшего бандита Чалого. По возрасту вполне подходит. Надо же, какое совпадение…

Теперь она слушала рассказ мужа очень внимательно, стараясь ничего не пропустить. Выходит, не случайно его лицо появилось на карте той армянской гадалки, муж тоже действующее лицо этой истории.

– Да, точно! Макар Зеленый! – уверенно проговорил Сан Саныч. – Он часто приходил к нам в квартиру, разговаривал с Котиком. Я как-то случайно услышал их разговор. Зеленый говорил, что обещал отцу Котика присмотреть за ним, проследить, чтобы тот стал человеком. Котик слушал его молча, но даже я, совсем малолетка, понимал, что ему все эти разговоры осточертели и проку от них никакого. Он слушал Зеленого только потому, что тот – начальник, мент, с ним спорить – себе дороже. При этом Зеленом Котик помалкивал, держался тише воды, ниже травы, а стоило тому уйти – орал на тетку, а позднее даже поколачивал ее. Как-то раз я подслушал их разговор…

– Что-то ты много всего подслушал! Это у тебя хобби такое было?

– Нет, что ты… – Сан Саныч смутился, – никакое не хобби. Просто все в одной квартире, слышимость хорошая, и не хочешь, да услышишь. Опять же, взрослые ведь всегда считают, что маленькие ничего не понимают, и при них разговаривают свободно.

– Это точно… – Надежда вспомнила свое детство.

Какие интересные вещи она слышала, тихонько играя с куклами в уголке, когда мать болтала с подругами за чашкой чая! Или отец вполголоса разговаривал по телефону, а маленькая Надя рассматривала книжку с картинками. Вот только слышать-то она слышала, но толком ничего не понимала. Подтекст стал ясен ей через много-много лет. Да что уж теперь, отец давно умер…

– Вот и в тот раз я катался по коридору на велосипеде и застрял под дверью тети-Шуриной комнаты, – продолжал муж. – Из-за двери доносились громкие голоса, волей-неволей я услышал. То есть в основном слышался голос Котика, тетя Шура только слабо отбивалась и оправдывалась, а Котик наседал на нее. Видно, началось все за ужином. «Что ты мне даешь? – орал Котик. – Я пустую картошку жрать не буду! Что я, свинья, одной картошкой питаться?» – «Почему пустую? Не пустую, с постным маслом!» – «Сама жри это масло! Меня от одного его запаха воротит! Хоть бы сливочного дала!» – «Котик, – уговаривала его тетя Шура, – так ничего больше нет… деньги кончились… завтра мне заказчица обещала заплатить, тогда я куплю тебе и масла, и колбаски, и еще чего-нибудь…» – «А пива?» – «И пива завтра куплю!» – «Завтра-завтра! Надоели мне твои завтраки! Хочется уже и пообедать! Где все деньги, что от отца остались?» – «Тише, Котик, тише! Не кричи! Какие деньги? Ты же знаешь, милиция все конфисковала…» – «Я знаю, что ты сама ментам все на блюдечке принесла! Все отцовские захоронки им показала! Я ведь знаю, что там всего было немерено! Золото, серебро, цацки всякие! Мы могли бы жить, как короли иноземные! Как сыр в масле могли кататься! А ты мне вместо этого картошку пустую пихаешь!» – «Котик, Котик, не кричи! Соседи услышат! От тех денег все равно были бы одни несчастья! Ведь то кровавые были деньги! Отцом твоим награбленные! Кровь на них человеческая! Нельзя их было оставлять, я бы тогда соучастником стала!» – «Много ты понимаешь! У одного только полковника столько всего было – не на одну жизнь хватило бы! Думаешь, у него это честные драгоценности были? Нахапал там, в Германии, да и вывез! Только справедливо, что отец их забрал!»

– Он сказал – у полковника? – переспросила Надежда. – А фамилию полковника не назвал?

– Вот чего не помню, того не помню!

– А самого Котика фамилию помнишь?

– Котика? Конечно! Чалышев он был. И тетя Шура тоже Чалышева, она замужем никогда не была.

– Чалышев, значит, – протянула Надежда. – Интересно, очень интересно…

– Что тебе интересно? – насторожился муж. – Надя, а зачем тебе эти фамилии?

– Для достоверности! А может, ты все выдумываешь? – не растерялась Надежда, но, увидев, что муж надулся, добавила: – Ну ладно, не сердись, продолжай уж…

– Да продолжать-то почти нечего. Кажется, Котик еще сказал, что всю жизнь на это положит, но непременно вернет отцовские ценности, что кое-что от отца должно было остаться, что не такой он был человек, чтобы все тебе, дуре, доверить. Это он так тетку свою называл, единственную родню на свете. А потом он вроде услышал, что под дверью кто-то скребется, замолчал и подошел к ней. Хорошо, я успел отскочить и спрятаться за соседские пальто, которые висели в коридоре на вешалке, маленький ведь был, как раз поместился. Котик из комнаты выглянул, огляделся, выругался и обратно ушел…

– И что дальше было?

– А дальше… дальше такая страшная история случилась… Котик с двумя приятелями ограбил шофера такси. Взяли у него всю выручку, а самого шофера ударили молотком по голове. Поймали их быстро, попались по глупости, кто-то стал деньги тратить, кто-то проболтался по пьянке… Шофер этот, которого они ограбили, лежал в больнице, в тяжелом состоянии, и я слышал, как взрослые между собой разговаривали, что если он выживет – это одно дело, и статья одна, а если умрет – то совсем другое. Тогда наш Котик на много лет сядет. Потому что к тому времени ему уже восемнадцать лет исполнилось и за убийство он на долгие годы загремит. Другие-то двое еще несовершеннолетние были, им меньше грозило. Один, между прочим, из очень хорошей семьи. Отец у него – капитан дальнего плавания. Помню, мама все приговаривала: «Господи, да чего этому-то не хватало? Дом – полная чаша, одет всегда с иголочки, мать ему деньги давала – так нет же, пошел на преступление!» В общем, не только вся квартира, весь двор ждал, чем дело обернется. А потом возвращаемся с мамой как-то из садика, а навстречу нам тетя Шура идет и плачет. Оказывается, умер шофер. А она Котика все же с пеленок вырастила, потому что мать его умерла родами, и тетя Шура его любила, хоть и обращался он с ней, конечно, по-свински…

– И что – на этом все?

– Ну да. Котика посадили, а нам скоро собственную отдельную квартиру дали от отцовской работы. Так что я больше никого из тех людей не видел. Переехали мы, я в школу пошел, там все другое уже было.

– А ведь этот Котик уже давно должен был на свободу выйти… столько уже лет прошло.

– Да, конечно. Это ведь очень давно было. Наверняка вышел, если, конечно, еще жив. Да вот, кстати, я еще вспомнил. Мне уж лет двенадцать было или даже больше. И вдруг мама говорит: звонила бывшая соседка с той квартиры на Охте, сказала: тетя Шура умерла. Ну, мама расстроилась, конечно, и собралась на похороны, хотя отец ей и не советовал. И правильно делал. Но она его не послушалась и пошла. А потом рассказывает: жуткое дело, тетя Шура так и жила в той коммуналке, там нищета страшная, все жильцы, кто поприличнее, давно оттуда съехали, остались одни алкаши да уголовники бывшие. Грязища – не описать просто, в голове не укладывается, как люди в таких условиях жить могут. И Котика там видела, он как раз только по условно-досрочному вышел. Вид, сказала, тоже жуткий, зубов совсем нет, сам худой, трясется весь, и шрам во всю щеку. Плакал там, на похоронах, слезы размазывал – на кого же ты, тетенька, меня покинула. Противно смотреть было. Отец тогда на маму очень ругался: мол, вечно тебе неймется, нашла куда ходить… тете Шуре уж все равно, а там и заразу любую подцепить можно.

– Так, значит, Чалышев этот отсидел свой срок и вышел? – оживилась Надежда.

– Ну, может, потом снова сел. Или умер. Уголовники долго не живут… А почему ты о нем спрашиваешь?

– Да так, просто любопытно стало. Ты так интересно рассказал – все люди как живые.

Надежда знала, как безотказно действует на мужчин самая грубая и примитивная лесть – даже на таких умных, как ее муж. И на этот раз лесть сработала – Сан Саныч приосанился, подхватил кота на руки и не стал расспрашивать Надежду об истинной причине ее интереса к делам давно минувших дней. А про то, как фотография актрисы Лазоревской оказалась в пуфике со щетками и сапожным кремом, он и вовсе забыл.

Супруги позавтракали и долго обсуждали, как провести сегодняшний выходной день – сговориться с друзьями и встретиться вечером в каком-нибудь ресторанчике или поехать сразу за город, но уже с другими друзьями. И пока они предвкушали приятное времяпрепровождение, у Сан Саныча зазвонил телефон. Он поговорил и явился на кухню очень расстроенный.

– Что опять случилось? На работе пожар, потоп или шаровая молния? – осведомилась Надежда.

– Да нет… понимаешь… звонили от заказчика из Москвы, там давно уже должны были документы привезти, а все никак им было не собраться, а тут как раз человек едет, так что нужно его на вокзале встретить.

– А что, кроме тебя больше некому?

– Ну, сегодня же выходной день, кого я могу послать, все по домам сидят… Да я быстро обернусь!

– Ну, ничего, иди уж…

Оставшись одна, Надежда прикинула, что муж вполне может задержаться, а стало быть, и проголодаться. Так что нужно озаботиться приготовлением обеда. Или ужина, как получится. Она выложила из морозилки куриное филе и обнаружила, что не хватает ингредиентов для сырного соуса, а заодно и хлеба свежего надо прикупить. Да и печенье с корицей там, в пекарне, просто изумительное… муж его так любит…

Надежда вошла в подъезд, осторожно держа коробку с пирогом. Печенья с корицей не оказалось, пришлось купить песочный пирог с грушей. Она вызвала лифт, вошла в кабину и уже хотела нажать на кнопку своего этажа, как вдруг рядом с лифтом появилась смуглая женщина в синем сатиновом халате и черном платке. В руках она держала ведро и швабру.

– Подождите, женщина! – крикнула она. – Я с вами!

– Конечно…

Наверное, новая уборщица, подумала Надежда и нажала кнопку. Двери сомкнулись, кабина поползла вверх.

Надежда скользнула взглядом по своей попутчице и заметила рыжую прядь, выбившуюся из-под черного платка. В смуглом лице было что-то лисье… Неужели?..

Додумать эту мысль она не успела. Перед глазами что-то вспыхнуло – и Надежда потеряла сознание.

Надежда пришла в себя от боли в руках и оттого, что ей было трудно дышать. Она попыталась пошевелить ими, но руки ее не слушались. Она попыталась вскрикнуть, но издала только невнятное мычание. Тогда Надежда открыла глаза и узнала кабинет мужа, который он переделал из бывшей детской своего внука Вовки. Она сидела посреди кабинета в рабочем кресле, руки ее были привязаны к подлокотникам, а во рту торчал кляп. Плотные шторы на окнах были задернуты, люстра включена.

Перед Надеждой стояла женщина с острой лисьей физиономией. Лицо ее по-прежнему было смуглым, но теперь Надежда разглядела, что это всего лишь грим.