Очи наяды Александрова Наталья

Тот остановился, выпрямился, оперся на метлу и проговорил хриплым, словно простуженным голосом:

– Вот вспомнили! Этой мастерской уже лет пять как нет! Теперь на ее месте вот этот ресторанчик! – и он показал на вход в заведение, над которым яркими разноцветными буквами было написано: «Балаганчик».

В эту минуту Надежда вспомнила, почему лицо дворника показалось ей знакомым. Если бы не борода, он удивительно походил на известного в прошлом оперного певца-баса из Мариинского театра, блиставшего в ролях дона Базилио, Мефистофеля и Кончака.

– Вам говорили, что вы похожи на Льва Зайончковского? Знаете, был такой оперный певец… – не удержалась она.

– Еще бы мне не знать… – Дворник приосанился и повторил: – Еще бы мне не знать! Ведь я и есть он!

– Он? – недоверчиво переспросила Надежда.

– Я и есть Лев Зайончковский!

– Не может быть!.. – Надежда оглядела дворника с ног до головы. Похож, конечно, но все же как-то не верилось. Может быть, мужик просто пользовался своим сходством со знаменитостью.

Но в эту минуту дворник принял театральную позу и пропел густым, сочным басом:

– На земле весь род людской чтит один кумир священный, он царит над всей вселе-енной…

У Надежды отпали всякие сомнения. Да, точно – это Лев Зайончковский! Но почему его судьба так переменилась? Почему знаменитый оперный бас стал дворником?

– Тот кумир – телец зла… златой… – тем временем продолжал петь дворник, однако на последнем слове хрипло закашлялся и угрюмо замолчал, а отдышавшись, с горечью проговорил: – Понимаете теперь, почему я ушел из театра? Ни одну арию допеть не могу, начинаются хрипы и кашель. Медицина бессильна – к каким только врачам я не обращался, все без толку!

– Но почему вы здесь? Почему не остались в театре? Многие бывшие певцы работают там хотя бы капельдинерами. Ведь театр – это храм искусства! Его так трудно покинуть!

Надежда не знала, для чего говорит все это. Казалось бы, какое ей дело? И мало ли какие обстоятельства могут быть у человека? Хотя… глаза чуть заплыли, прожилки на носу, белки глаз желтоватые… Зашибает бывший бас, ох зашибает.

– Вы не понимаете почему? Сначала я так и поступил – пошел работать капельдинером, но вы только представьте – каждый вечер какая-нибудь пожилая любительница оперы непременно подходила и начинала ахать: «Неужели это вы! Что с вами случилось? Может ли такое быть! Лев Зайончковский – и работает капельдинером?! Какое падение!» Жалость унижает, знаете ли.

– Да, пожалуй… – вздохнула Надежда, опуская в карман дворницкого фартука денежную купюру, которую бывший бас принял весьма благосклонно. – Что ж, не буду унижать вас жалостью. Значит, вы говорите, что на месте мастерской «Реноме» теперь этот балаганчик… то есть ресторанчик?

– Совершенно верно! – и дворник продолжил подметать двор, негромко напевая себе под нос: – Погибает в общем мненье, пораженный клеветой…

Надежда вошла в ресторан и огляделась: помещение оказалось небольшим, простые кирпичные стены были сплошь увешаны старыми черно-белыми фотографиями советских артистов и эстрадных певцов. Она узнала Любовь Орлову, Лидию Русланову и Клавдию Шульженко.

Девушка-метрдотель проводила Надежду Николаевну к свободному столику (кстати, все столики были переделаны из старых швейных машинок «Зингер»), оставила меню и ушла.

Надежда присела, рассматривая фотографии на стене: Янина Жеймо в фильме «Золушка», Людмила Гурченко в «Карнавальной ночи», еще какие-то малознакомые актрисы советского кино. Внезапно ее внимание привлекла одна фотография. Лицо актрисы на ней показалось смутно знакомым – наверняка Надежда видела ее в каком-то фильме, но явно не в главной роли.

Что несомненно узнала Надежда Николаевна, так это пальто, в котором актриса была на снимке. Пышный шалевый воротник из черно-бурой лисы, стильный покрой, выгодно облегающий фигуру женщины… То самое пальто, которое Надежда видела на таинственном бомже и которое позднее на ее глазах выкинули в мусорный контейнер, только новое и красивое. И пуговицы – те самые, из резной кости…

Тем временем к ее столику подошла официантка.

– Вы уже готовы сделать заказ?

– Ох нет, мне нужно еще несколько минут! Загляделась, понимаете, на фотографии.

– Да, фотографии у нас стильные.

– Кстати, – протянула Надежда, – никак не могу вспомнить вот эту актрису, в пальто… ну, вы-то ее, конечно, не помните…

– Это Ариадна Лазоревская, – не задумываясь, ответила девушка.

– Надо же! Не думала, что вы знаете советских актрис.

– Все очень просто…

Официантка сняла фотографию со стены и показала Надежде обратную сторону, на которой ровным почерком первой ученицы было написано: «От Ариадны Лазоревской – с любовью».

– Меня о ней часто спрашивают, вот я и запомнила, – заметила официантка. – А вот уж где она играла, не знаю.

– Все равно спасибо, вы мне очень помогли.

– Так что насчет заказа?

– Да, насчет заказа… Принесите мне кофе.

– Какой?

Надежда хотела заказать капучино с пышной шапкой сливок, украшенной шоколадным сердечком, но вспомнила утренний поединок с весами и грустно проговорила:

– Нет, лучше чай, обычный черный, без сахара…

– А что насчет десерта? Чай без сахара пить невкусно.

– Ваша правда, – вздохнула Надежда. – Есть у вас что-нибудь низкокалорийное?

– Ну да, испанский пирог из чернослива.

– Ладно, вот его и принесите.

Девушка ушла, а Надежда достала телефон и набрала номер Лили Путовой.

– Лилечка, ты ведь все знаешь, а чего не знаешь – можешь найти.

– Ну, допустим, – настороженно ответила Лиля.

– Узнай все, что можно, об актрисе Ариадне Лазоревской!

– А почему она вас заинтересовала?

– Да так просто… – заюлила Надежда. – Чистое любопытство.

– Ох, Надежда Николаевна, снова обманываете!

– Когда это я тебя обманывала? – обиделась Надежда.

«Да всегда, – подумала Лиля. – Скрытная тетка, по своей воле никогда ничего не расскажет. Шифруется, как Штирлиц на задании, говорит, что мужа боится… Хоть бы получше причину придумала…»

Сама Лиля замужем никогда не была и не торопилась, так что сложные отношения Надежды с мужем были ей непонятны. Вслух же Лиля спросила другое:

– Это то самое дело? Вы до чего-то докопались?

– Ну, не то чтобы… Слушай, я же обещала – ты первая все узнаешь!

– Так это когда будет-то…

– Короче, можешь разузнать о Лазоревской или мне искать другой источник? – Надежда притворно рассердилась.

– Ладно уж, исключительно по моей доброте.

И не успела Надежда доесть испанский пирог (который, кстати, оказался сухим и безвкусным, как квартальный бухгалтерский отчет), как Лиля ей перезвонила:

– Ну, вас еще интересует Лазоревская?

– Конечно!

– Работала много лет в Театре драмы и комедии, в основном на вторых и даже третьих ролях, мелькнула в паре фильмов, тоже в основном в эпизодах, в одном ее даже заметили – «Сердце на ладони», про хирургов. Она там играла медсестру. После этого успеха загордилась, ушла из театра, но больше ролей ей не предлагали, и вообще карьера пошла под откос. Какое-то время еще перебивалась озвучкой, но потом и это прекратилось.

– Она еще жива?

– Нет, умерла примерно год назад, ей было восемьдесят девять лет. Кстати, последние годы жила очень бедно, даже квартиры своей не было, обитала в коммуналке возле Сенной площади.

– Жаль… протянула Надежда. – Значит, эта ниточка тоже оборвалась. Кстати, точный адрес той коммуналки у тебя есть?

– А то, – фыркнула Лиля, – фирма веников не вяжет! Если сказала, что все узнаю, так оно и есть.

– Лилька, ты гений!

Надежда записала адрес на салфетке с логотипом ресторана.

– И не думайте, что вам удастся от меня избавиться, – строго сказала Лиля, прежде чем проститься. – Жду еще пару дней, а потом, если не поделитесь информацией, буду принимать решительные меры.

– И что ты мне сделаешь? – легкомысленно брякнула Надежда.

– Вы меня еще не знаете!

Надежда убрала телефон в сумку и, с отвращением отодвинув от себя остатки пирога, задумалась. Одно хорошо: такая гадость ни за что впрок не пойдет и не прибавит ни грамма веса. И что теперь делать? Совесть велела ехать домой, прикупив по дороге продуктов, и приготовить мужу вкусный и калорийный ужин, а поиски второй серьги отложить хотя бы на время. Однако любопытство буквально гнало ее на Сенную площадь. Надежда решила: только взгляну, что там такое, – и сразу назад. А если Сан Саныч вернется пораньше, а у нее ничего не готово? Надежда позвонила мужу.

– Как ты, дорогой? – спросила она.

– Я – ничего. А ты что звонишь? – он явно удивился.

– Соскучилась, – традиционно ответила Надежда. – Ты скоро домой придешь?

Выяснилось, что нескоро, потому что с проектом опять запарка и без мужа никак не обойдутся. Надежда сделала вид, что расстроилась.

– А ты сейчас где? – вдруг спросил Сан Саныч.

Надежда хотела ответить, что дома – а где же еще ей быть? – но передумала и, сказав, что вышла купить кое-что по мелочи, поскорее попрощалась.

У Надежды Николаевны не было уверенности, что из поездки на Сенную площадь выйдет какой-то прок. Вполне возможно, что коммуналку, в которой жила Ариадна Лазоревская, уже давно расселили, как сделали с большей частью коммуналок в Петербурге.

Правда, район Сенной площади считался далеко не престижным. Шумный, многолюдный, криминальный, он не шел ни в какое сравнение с тихой и зеленой Петроградской стороной или интеллигентным Васильевским островом. Не говоря уже о так называемом «Золотом треугольнике» – районе элитной недвижимости, ограниченном Невским проспектом, набережной Фонтанки и Невой.

Но даже если коммуналка и сохранилась, в ней могло не остаться никого из прежних жильцов, которые застали Лазоревскую и могли хоть что-то о ней рассказать. Жильцы в таких квартирах менялись часто – кто-то переезжал в собственную квартиру или в более приличный район, кто-то умирал по причине нездорового образа жизни или просто от старости.

Так или иначе, Надежда Николаевна доехала до Сенной площади и нашла нужный дом – мрачное семиэтажное здание из красного кирпича, потемневшего от времени и грязного городского воздуха. Дом наверняка был построен задолго до революции, в те времена, когда на Сенной площади и вокруг нее обитали герои романов Достоевского и очерков Гиляровского.

Чтобы попасть в нужный подъезд, Надежде пришлось войти во двор – темный и мрачный, как большинство дворов в этом районе, где ей навстречу попался какой-то прохожий.

Мужчина как мужчина, каких, как говорят, двенадцать на дюжину – ни худой, ни толстый, лет пятидесяти, в черной стеганой куртке и надвинутой на глаза кепке. Надежда скользнула по нему равнодушным взглядом – и вдруг что-то в его внешности показалось ей знакомым.

Где-то она его видела, но вот где и когда?

Прохожий, очевидно, почувствовал ее заинтересованный взгляд и тоже быстро, настороженно посмотрел на Надежду.

В эту минуту она вспомнила, где уже видела эти глаза – маленькие, колючие. Только прошлый раз над ними нависали густые кустистые брови, а снизу лицо мужчины «украшала» неопрятная клочковатая борода…

Точно, это был тот самый подозрительный бомж. Надежда вспомнила свой страх, когда он остановил ее на тропинке, и порадовалась, что сейчас он ее не узнал. И то верно: тогда она была в старой куртке, в руках пакет с мусором, а теперь на ней приличное пальто, сумка дорогая, макияж… Нет, не узнает ее этот тип.

Пока Надежда вспоминала их первую встречу, мужчина прошел мимо. Надежда Николаевна замедлила шаги, обернулась – и с удивлением убедилась, что его и след простыл. Во дворе теперь не было ни души, если не считать элегантного черного кота, который неспешно шествовал по своим делам.

«Да куда же он подевался? Вроде бы здесь и спрятаться некуда…» – подумала Надежда и подошла к подъезду. Дверь была оснащена устаревшим кодовым замком, но кнопки от многолетней эксплуатации вытерлись настолько, что разглядеть нужную комбинацию было проще простого.

На двери квартиры номер семнадцать было с десяток звонков, и против каждого имелась табличка с фамилией жильца.

Надежда испытала сложное чувство. С одной стороны, это была ностальгия по прошлому, когда такие двери были на каждом шагу, в каждом подъезде. Не то чтобы прошлое нравилось Надежде больше, чем настоящее, – вовсе нет, просто любое прошлое, даже самое печальное или трагическое, со временем приобретает некий романтический флер, хотя бы потому, что любой человек в прошлом был моложе и питал большие надежды на будущее.

С другой – она немного испугалась того, что могло ее ждать за этой дверью. Этот страх особенно усилился, когда среди табличек с фамилиями она нашла одну, на которой изящным старомодным почерком с нажимом и завитушками было написано: «Ариадна Лазоревская».

Надо же, она уже год как умерла, а табличку никто не потрудился поменять! Может быть, и другие жильцы, чьи имена украшают дверь, тоже давно умерли и в квартире теперь обитают их призраки?

Тем не менее Надежда взяла себя в руки и нажала на первый попавшийся звонок, против которого стояла надпись, выведенная четким чертежным шрифтом: «А.Я. Гринбаум».

Где-то в глубине квартиры прозвучал звонок, в ответ на который раздался громкий раздраженный лай, а затем женский голос, полный неизбывной муки, выкрикнул:

– Да утопи ты свою псину! Дай поспать!

Тут же прозвучал другой голос – раздраженный и нервный:

– Саму тебя утопить! Спать ночью надо! А если ты ночью другими делами занимаешься, так при чем тут моя Диана?

Что характерно, открыть дверь никто и не подумал.

Надежда позвонила снова – на этот раз в звонок, рядом с которым висела кокетливая табличка в цветах и бабочках: «Эвелина Барсукова, креативный дизайнер».

Надежда Николаевна подумала, что ни один уважающий себя дизайнер, пусть даже креативный, не поселился бы в такой коммуналке.

На этот раз за дверью прозвучала звучная птичья трель, а спустя минуту раздались приближающиеся шаги, звонко брякнула дверная цепочка, щелкнул замок и на пороге появилось заспанное создание с помятым и потасканным лицом, в коротком, неплотно запахнутом халате, из которого призывно выглядывали несвежие прелести креативного дизайнера.

При виде Надежды на лице Эвелины Барсуковой проступило откровенное разочарование. Она явно ждала кого-то другого, причем что-то подсказывало Надежде Николаевне, что этот другой – мужчина.

Оглядев Надежду с ног до головы, Эвелина хриплым, невыспавшимся голосом проговорила:

– Тетя, ты кто? Чего тебе надо?

В ответ Надежда выдала домашнюю заготовку:

– Я корреспондент еженедельной городской газеты «Утреннее какао» и готовлю материал об актрисе Ариадне Лазоревской, которая много лет жила в этой квартире…

– Об этой чокнутой бабке? – губы Эвелины презрительно скривились. – Так она же померла!

– Да, я в курсе. Поэтому мы и готовим посвященный ей материал. Информационный повод…

– Чего?! Об той старухе? Кому она нужна?

– Она была актрисой, когда-то известной.

– Что, правда? А я думала, она в маразме и все про себя врет. Правда, что ли, актрисой была? И в кино снималась?

– Снималась.

– Значит, ты про эту старуху писать будешь? А тогда какого черта ты мне позвонила? Я, может, спала, а ты меня разбудила!

– Спала? – Надежда выразительно взглянула на часы.

– У меня, может, ночная работа! – выпалила Эвелина, правильно расценив этот взгляд. – Мне, может, высыпаться нужно для цвета лица и всего прочего!

– Ну да, как же, понимаю. Креативный дизайн особенно востребован по ночам.

Эвелина фыркнула и попыталась закрыть дверь, но Надежда, успев вставить в щель ногу, проговорила:

– Кстати, о креативном дизайне… Из этого подъезда только что вышел мужчина лет пятидесяти, в кепке и темной стеганой куртке. Ты его знаешь?

– Мужчина? – Эвелина явно заинтересовалась и даже отпустила дверь. – И что – интересный?

– Так знаешь или не знаешь? – Надежда усилила напор и наконец умудрилась проскользнуть в квартиру, оказавшись в длинном полутемном коридоре.

– Понятия не имею!

– А с Лазоревской ты была знакома?

– С кем?

– С Ариадной Лазоревской.

– С этой старухой? Вот еще! Ты про нее у Людки спрашивай. Она втерлась к бабке в доверие и комнату ее хапнула, вот пускай теперь за нее и отдувается, а у меня своих дел полно. Может, она силой заставила эту комнату отписать? Поди проверь. И вообще, неизвестно, своей смертью бабка померла или ей кто посодействовал. Много ли такой старухе надо!

– А где эту Людку найти?

– Да вот, как раз в бабкиной комнате. Порядок там наводит, – Эвелина махнула рукой вдоль коридора. – Заполучила ее комнату, документы оформила, теперь ремонт собралась делать.

– А конкретнее? В какой она комнате?

– Конкретнее – возле туалета.

С этими словами Эвелина захлопнула дверь и удалилась, выразительно покачивая бедрами.

Надежда пошла по коридору, узкому и извилистому, как ущелье в горах. И словно для того, чтобы усилить сходство с ущельем, навстречу ей с визгом и разбойничьим гиканьем пронесся ребенок лет пяти на трехколесном велосипеде. Надежда едва успела прижаться к стене, чтобы избежать столкновения.

Наконец она увидела обшарпанную, неплотно прикрытую дверь, постучала костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату.

Узкая, длинная и темная комната казалась еще уже и длиннее благодаря чрезвычайно высокому потолку. На первый взгляд казалось, что здесь только что учинили погром. Скудная мебель валялась в беспорядке, тут и там стояли картонные коробки с книгами и пожелтевшими от времени бумагами, на полу, рядом с опрокинутым стулом, лежала подушка в выцветшей кружевной наволочке. Стены комнаты были оклеены обоями в жутких сиреневых цветах, при взгляде на которые в глаза бросались более темные пятна, как оспины на лице, – должно быть, следы от висевших прежде картин и фотографий.

В первый момент Надежде показалось, что в комнате никого нет, однако, присмотревшись, она увидела склонившуюся над одной из коробок женщину средних лет.

Услышав скрип двери и шаги, хозяйка комнаты выпрямилась, и Надежда разглядела приземистую тетку с узкими, неприязненно поджатыми губами и лицом, по цвету и консистенции напоминающим плохо пропеченное тесто, в котором темные, близко посаженные глазки терялись, как две изюминки.

– А это вы кто? – проговорила женщина раздраженно. – А это вы почему? А это вас кто уполномочил сюда заходить?

– Я – корреспондент еженедельной газеты «Утреннее какао»! – бодро выдала Надежда уже опробованную версию. – Наша газета готовит материал, посвященный Ариадне Лазоревской…

Тетка внезапно побагровела и выпалила высоким истеричным голосом:

– Вы этой Эльке ни за что не верьте! Она все врет! Я к Ариадне Викентьевне исключительно всей душой! В магазин для нее чуть не каждый день ходила, все продукты ей покупала, исключительно полезные для здоровья, прибиралась у нее… исключительно… А что она мне комнату свою отписала, так это ее личное исключительное право! Я ее ни к чему такому не принуждала! Это она исключительно по сердечной склонности и в благодарность за мою доброту! Так что если вы про что-то такое будете писать, так это клевета!

– Нет, я ни про что такое не собираюсь писать, – поспешно заверила Надежда собеседницу. – Наших читателей интересует, как говорится, жизнь и судьба известной в прошлом актрисы. Наверняка ведь остались какие-то материалы? Может быть, дневники, письма?

– Насчет материалов – так это тоже только разговоры. Один отрез шелковый был, так выцвел совсем, да и кому он сейчас нужен? Сейчас такое никто не носит. Я-то думала, у нее и правда ценности какие-то есть, бриллианты или хоть золотишко. Все же я на нее исключительно много своего личного времени потратила – в магазин ходила, в аптеку, еще куда надо было. Так как вы считаете – положено мне за это какое-то вознаграждение?

– Ну, возможно… – протянула Надежда.

– Вот и я думала, хоть что-то найду. Все-таки актриса бывшая. Так ничего не нашла, представляете? То ли продала она все, то ли ничего и не было. А я-то губу раскатала…

– Нет, вы меня неправильно поняли. Я не о таких ценностях… не о материальных…

– А о каких? – подозрительно осведомилась тетка. – Какие еще бывают ценности?

– Я о письмах, дневниках, фотографиях… У Ариадны Викентьевны ведь были фотографии? Вон, я вижу, пятна на стенах…

– Ах, об этом! – Людка скривилась. – Этого добра у нее сколько угодно. Фотографии всякие, афиши, программки театральные… вон еще сколько осталось! Полные коробки! А сколько я уже на помойку вынесла… Это вообще уму непостижимо, сколько хлама скопилось у человека! Главное, все в рамочках было, я думала, хоть рамочки пригодятся – так нет, все оказались жучками проеденные!

– Вы позволите мне посмотреть? – Надежда шагнула к коробке, из которой выглядывали краешки фотографий. – Наши читатели очень интересуются жизнью старой актрисы, и эти фотографии могут их заинтересовать…

– Да у меня времени нет! Завтра мастера придут, ремонт делать, а мне еще столько вынести надо!

– Что вы говорите? – Надежда выпрямилась и строго взглянула. – А знаете, наших читателей могут заинтересовать и другие аспекты этой истории!

– Какие еще конспекты?

– Их может заинтересовать, как старого человека в самом конце его жизни обманули, как к нему втерлись в доверие, как заставили подписать сомнительные бумаги…

– Никто ее не заставлял!

– А среди наших читателей попадаются очень влиятельные люди! Одна женщина – прокурор…

– Ну ладно, черт с вами, смотрите, какие тут у нее фотографии! Только поскорее, ко мне завтра мастера придут…

– Я быстро, не беспокойтесь!

Надежда подняла стул, поставила его рядом с коробкой и принялась просматривать фотографии.

По большей части здесь были снимки покойной актрисы в разных сценических костюмах. Вот она в белом кисейном платье – наверное, какой-нибудь чеховский спектакль, «Дядя Ваня» или «Вишневый сад». Вот – в кожаной куртке, видимо, что-то про революцию или Гражданскую войну. А вот в ночной сорочке, волосы распущены – не иначе Дездемона как раз перед тем, как ее Отелло задушил!

Надежда порылась в коробке и вытащила следующую фотографию, на которой Ариадна Лазоревская была в том самом пальто…

– А вот это пальто… вы его не видели?

– Пальто? Какое пальто? – Людка заглянула через плечо Надежды и тут же пренебрежительно поморщилась: – Да оно совсем поношенное было! Мех весь вытертый, ткань ни к черту…

– И куда же вы его дели?

– Известно куда – на помойку выкинула! Да там моли туча была!

– Сами отнесли? – уточнила Надежда, у которой мелькнула неясная еще мысль.

– Ну, хотела сама, а тут Виктора в коридоре встретила, он и говорит: «Людмила Борисовна, что ж вы будете утруждаться, обувь опять же пачкать, я все равно на помойку иду, давайте уж и ваше пальтецо заодно прихвачу».

– Виктор? – настороженно переспросила Надежда. – А он кто?

– Жилец, который у Никанорыча комнату снимает. Вежливый такой мужчина, обходительный.

– У Никанорыча?

– Ну да. Только сегодня он съехал. То есть Никанорыч его согнал, потому что опять со своей Нинкой поругался…

– Подождите, я не поспеваю за вашим рассказом. Кто такой Никанорыч? И при чем тут какая-то Нинка?

– Никанорыч – сосед наш, в этой квартире у него комната. Хорошая комната, восемнадцать метров. Точнее, по документам восемнадцать, а так, конечно, все двадцать будет, потому что раньше там печка стояла, а ее разобрали. Но только Никанорыч в этой комнате обычно не живет, он у Нинки живет, в соседнем доме. Нинка – сожительница его, уборщица из круглосуточного. А эту комнату, которая по документам восемнадцать метров, он сдает. Деньги-то никому не лишние… Но только вчера Никанорыч с Нинкой поговорил, крупно так поговорил и пришел весь в синяках. У Нинки рука тяжелая… Ну, короче, она его выставила вместе с вещами, и куда ему деваться? Известно куда – в свою комнату. Восемнадцать метров, не кот начихал! Поэтому он Виктора выпроводил и сам в эту комнату заселился… – Людка перевела дыхание и продолжила: – Так что Виктор съехал. А жаль! Вежливый такой мужчина, обходительный, а самое главное – одинокий. То есть жена-то у него была, да только они разошлись очень давно, и с тех пор…

– Постойте! – У Надежды уже звенело в голове от непрерывной болтовни собеседницы. – Постойте, Людмила. Мне про жену неинтересно. Вы мне скажите, где найти этого Никанорыча.

– Никано-орыча? – удивленно переспросила Людка. – Да на что вам этот Никанорыч? Вот уж пустой мужик! Опять же, с Нинкой лучше не связываться, у нее рука тяжелая…

– И все-таки где его найти?

– Да дома он сейчас, где же еще? Он же с Нинкой поссорился и теперь в своей комнате, которая восемнадцать метров. А на самом деле все двадцать будет…

– А которая его комната?

– А та, возле которой санки на стене повешены. Дальше по коридору, мимо не пройдете…

Надежда круто развернулась и покинула комнату, прежде чем Людка успела спросить, за каким бесом ей нужен Никанорыч.

Надежда Николаевна двигалась по извилистому темному коридору, едва различая направление, как вдруг ударилась головой обо что-то твердое. Она чертыхнулась, попятилась и, достав телефон, посветила перед собой.

На стене, на высоте человеческого роста, висели детские санки. Что ж, Людка не обманула – мимо них действительно не пройдешь.

Из-за двери доносилось хриплое, заунывное пение:

– Сам я вятский уроженец, много горького видал… всю Россию я объехал, с Алехой, даже в Турции бывал…

Надежда постучалась, и пение затихло.

– Кого еще принесло? – раздался все тот же хриплый голос. – Ты, что ли, Нинель? Опомнилась после вчерашнего?

Надежда толкнула дверь и, войдя, оказалась в довольно большой, неожиданно светлой комнате, посреди которой стоял круглый стол, накрытый клетчатой скатертью. Возле стола сидел тощий плешивый мужичонка неопределенного возраста, в растянутых тренировочных штанах и выцветшей тельняшке.

Наверняка это и был Никанорыч, во всяком случае, ему очень подходило это имя. Точнее, отчество. Стол был богато накрыт: ополовиненная бутылка водки, граненый стакан и тарелка с выщербленным краем, на которой скучала половина селедки в голубоватых кольцах лука. При виде этого изобилия Надежде вспомнились натюрморты Петрова-Водкина.

Мужичонка удивленно взглянул на Надежду и проговорил с непонятной обидой в голосе:

– Ты не Нинка!..

– Удивительно верное замечание! – согласилась Надежда и сразу же перешла в наступление: – Празднуем?

– А хоть бы и так! – ответил Никанорыч с непонятной гордостью. – Повод у меня имеется!

– И какой же повод, если не секрет?

– Мне от общественности скрывать нечего! А повод такой, что со вчерашнего дня я свободный человек!

При этих словах мужичок горделиво приосанился и выпятил узкую грудь, но на всякий случай пояснил:

– С Нинкой я разошелся. Так что если вы, женщина, ищете спутника жизни, то он перед вами. Ежели, конечно, не пожизненно, а на какой-то срок. К примеру, от двух до пяти.

– Нет, спасибо.

– Зря отказываетесь! Обдумайте мое предложение! Жилая площадь у меня имеется, вот эта самая комната, восемнадцать метров, между прочим. И если надумаете, можем прямо сейчас отпраздновать. Выпивка и закуска имеются… я, правда, уже погулял, но еще немного осталось. А если не хватит – можно в магазин…

– Нет, гражданин, – Надежда поджала губы и добавила в голос металла. – Я к вам совсем по другому делу. По официальному.

– По официальному? – Никанорыч немного ссутулился и выцвел. – Если насчет нанесения побоев гражданину Гринбауму, так мы с ним уже достигли мирного соглашения. А вообще вы на полицейского не похожи…

– Конечно, не похожа! Я вовсе не из полиции!

– А откуда же?