Таинственные расследования Салли Локхарт. Тигр в колодце. Оловянная принцесса Пулман Филип
– Хорошо, – начал он. – Иди и скажи своему хозяину, что мы хотим поговорить с ним. А потом можешь отправляться за врачом.
Уинтерхалтер кивнул и надел шляпу.
– Думаю, вы понимаете, что моему хозяину понадобится несколько минут, чтобы одеться и приготовиться к вашему визиту. Дворецкий выйдет и даст вам знать, когда он будет готов принять вас.
– Хорошо, – ответил Липман. – Только смотри – без глупостей.
– Нет, нет, нет, – замотал головой Уинтерхалтер. – Конечно нет.
Он вышел из повозки и побежал к дому.
Когда секретарь скрылся внутри и за ним захлопнулась дверь, один из людей Липмана тихо спросил:
– Босс? А если он вызовет полицию?
– Как? – усмехнулся Липман. – Почтового голубя пошлет?
Они натянуто рассмеялись, и Мойша еще раз повторил свой ответ на случай, если подельники не поняли всей прелести его шутки. Но спустя пять минут, когда приехала полиция, никто уже не смеялся.
– Значит, ребенок у Пэрриша, – сказал Цадик Уинтерхалтеру. – Конечно же. А эти идиоты следили за домом, думали, он привезет девочку сюда… Следовательно, они знают, что ребенок у него, но не знают где. Но если бы они были полными идиотами, как ты их представил, откуда бы они узнали этот адрес? Они каким-то образом связаны с Локхарт.
– О ней не упоминали, – ответил секретарь. – Может, за ними стоит кто-то другой.
– Возможно, Голдберг…
– Это были евреи.
– В таком случае, несомненно, Голдберг. Что ж, планы меняются, Уинтерхалтер. Пэрриш схватил ребенка, но не привез его сюда, значит, он хочет поторговаться. Тебе незачем встречаться с ним. Под дождем не придется бегать, пусть сам придет сюда. Полиция уже приехала?
– Их как раз уводят, мистер Ли, – ответил секретарь.
– Отлично. Как хорошо, когда полиция у тебя в кармане. Что ж, если у Пэрриша девочка, у меня ее мать. Я хочу спуститься в подвал и допросить ее. Пришли сюда Мишлета, пожалуйста.
– Доктор Штраус сказал, его глазу требуется покой, сэр…
– Пришли его! Он мне нужен!
Уинтерхалтер удалился, чтобы позвать слугу.
Мишлет застонал и сел на кровати.
– Я слышал… Да, сейчас приду… Который час, герр Уинтерхалтер? Я не вижу часов…
– Два часа ночи. Мне и вправду очень жаль вас, Мишлет, но доктор Штраус сделал все необходимое, а вы сейчас очень нужны мистеру Ли.
Мишлет накинул халат.
– Я сам не справлюсь… Мне нужен помощник…
– Я помогу вам. Мистер Ли хочет спуститься в подвал. Наверняка вы понадобитесь ему.
Здоровый, налитый кровью глаз Мишлета с любопытством уставился из-под повязки на Уинтерхалтера, сохранявшего непроницаемый вид. Слуга облизнул губы и направился в комнату хозяина.
– Да, мистер Ли? Хотите полностью одеться, сэр? Может, сначала побрить вас? Еще рановато, но уверен, вы почувствуете себя гораздо лучше…
– Покажи руки.
Тот протянул вперед руки. Они сильно тряслись.
– Нет, побреешь позже. Умой меня и одень.
– Слушаюсь, сэр, – ответил Мишлет. Он глубоко вздохнул, покорно и несчастно, и отдернул покрывала.
Поперек кровати под простыней проходили три кожаных ремня, крюки на концах которых были спрятаны под балдахином. Мишлет достал один из них, прицепил к блоку, закрепленному на металлическом каркасе, и начал крутить ручку в изголовье кровати. Ремень натянулся, и мало-помалу Цадик принял полусидячее положение.
Мишлет закрепил ремень и снял с хозяина пижамную куртку. Затем он присоединил остальные ремни к таким же блокам и стал крутить ручку, пока тело Цадика совсем не оторвалось от ложа. Прежде чем налить воду в таз, слуга накрыл простыню большим куском прорезиненной материи.
Когда Мишлет собирался опустить хозяина обратно, тот заговорил:
– Уинтерхалтер, глазированный орех.
Секретарь нашел возле кровати коробку и положил сладость в рот мистеру Ли небольшими серебряными щипчиками. Цадик медленно жевал миндаль, пока Мишлет мыл его с головы до пят, поворачивая немного в воздухе, чтобы достать до пролежней на бедрах и ягодицах. Он отлепил пластыри, нежно вымыл эти места, высушил, натер минеральным лосьоном и прилепил новые пластыри. Уинтерхалтер впервые стал свидетелем этого действа; он был потрясен количеством пролежней, наползавших один на другой, язвами, струпьями и гноем на тех местах, что день за днем принимали на себя всю тяжесть этого огромного тела.
Когда мытье было закончено, Мишлет припудрил тело хозяина тальком.
– Уинтерхалтер, пожалуйста, выйди из комнаты, мне нужно опорожнить мочевой пузырь, – попросил Цадик.
Когда секретарь вернулся, Мишлет надевал на хозяина шелковое белье, аккуратно продевая его через ноги и постепенно подтягивая все выше и выше. Манипулируя ремнями и блоками, слуга так же легко справлялся с массивной тушей, как акушерка с новорожденным ребенком. Он очень ласково и даже любовно ухаживал за своим хозяином, шутил и сюсюкал с ним, как с ребенком. Один ущербный человек ухаживает за другим, еще более ущербным. «Они нуждаются друг в друге, – подумал Уинтерхалтер, – как крокодил и те маленькие птички, которые питаются тем, что выковыривают из зубов у этих гигантских рептилий».
Цадик держался достойно, и даже тогда, когда его, по идее, должно было смутить присутствие другого человека, он был спокоен и бесстрастен, тогда как Мишлет, не стесняясь посторонних, пресмыкался перед хозяином.
Уинтерхалтер задумался, и не в первый раз, о том, что будет с ребенком. Задача сложная. Естественно, его хозяину нужен кто-то, кто станет выполнять все эти унизительные обязанности, и, вполне естественно, ребенку какое-то время это будет не под силу; но настанет час, когда девочка всему научится и станет незаменимой, как обезьянка. Человек, который будет к тому времени иметь власть над ребенком, будет иметь власть над всем. Нет, он не позволит, чтобы Мишлет обучал девочку! Этот слуга какой-то не такой, он морально нездоровый человек. Без него будет лучше. Секретарь взял себе на заметку, что нужно связаться с каким-нибудь агентством, где нанимают сиделок ухаживать за больными.
Он подкатил каталку к кровати, на то место, что указал Мишлет, они вдвоем, с помощью ремней и блоков, подняли Цадика и усадили в кресло.
Мишлет взял на руку немного помады для волос из специального сосуда и втер ее в рыжие волосы хозяина. Потом причесал их, так что они легли ровно и заблестели.
Слуга вытер руки, поправил галстук Цадика и накрыл пледом его ноги. И застонал, приложив руку к повязке, закрывающей один глаз.
– Сэр, позвольте мне прилечь, – попросил он. – Глаз болит, нет мочи.
– Позже. Я хочу, чтобы ты спустился со мной в подвал. Спасибо, Уинтерхалтер. Сегодня ты мне больше не понадобишься.
Секретарь поспешно поклонился и вышел.
Мишлет открыл обе створки двери и выкатил кресло на лестничную площадку. В доме было тихо, и они неслышно спустились на лифте в подвал, где в темноте лежала Салли.
Полицейский фургон притормозил. Тони, парень постарше, сказал:
– Так, осторожно. Начали.
Когда повозка остановилась, они спрыгнули с подножки и притаились сзади. Тони выглядывал из-за угла фургона, желая не упустить свой шанс.
Над входом в полицейский участок горели ярко-синие буквы «ПОЛИЦИЯ». Сейчас выйдет сержант взглянуть на прибывшего… Нет, на улице такой дождь, он, наверное, сидит возле печки с чашкой какао.
Дверь фургона открылась. Кон ухватился за мокрый и грязный обод колеса, чтобы в любую секунду рвануться вперед. Еще секунда или две…
– Давай! – закричал Тони, и они оба, словно гончие псы, бросились в ноги остолбеневшим полицейским и вместе с ними повалились на мостовую.
Голдберг был свободен.
– Беги, идиот! – крикнул Кон, прежде чем тяжелая рука схватила его за волосы, а другая – за руку.
Однако он не испугался, а вцепился зубами в руку полицейского, и тот с воплем отпустил его.
Оба парня через секунду оказались на ногах и вместе с Голдбергом скрылись за углом, прежде чем двое полицейских, набивших синяки при падении на землю и промокшие до нитки, смогли сделать что-нибудь, чтобы остановить их.
Даже кучер был не в состоянии помочь. Спрыгивая на землю, он запутался в собственном плаще и теперь никак не мог освободиться.
Сержант в отделении услышал шум. Теперь он стоял на ступеньках с какао в одной руке, бутербродом в другой и улыбался до ушей, глядя на трех здоровых мужиков, барахтающихся в грязи.
– Я смотрю, ваши дубинки еще не утонули! – закричал он. – Может, постучите как следует друг другу по голове?
Те ответили, что именно, на их взгляд, ему следует сделать со своим какао.
А через две улицы от этого места, корчась от боли, Голдберг убегал в темноту, и за ним, словно два чертенка, неслись его маленькие спасители.
Глава двадцать шестая
Воды Блэкборна
Артур Пэрриш нашел сержанта полиции чересчур настойчивым и на редкость любопытным. И то, как сержант поднял брови, увидев комнату, в которой держали девочку, ему тоже не понравилось.
– Простите, что спрашиваю, мистер Пэрриш, но ведь речь идет о вашей дочери, – удивился тот, оглядывая голые доски на полу, ржавую кровать, промокший матрац и обнаружив отсутствие простыней и полотенец.
Пэрриш приказал себе быть терпеливым. В конце концов, закон на его стороне, пусть сержант думает, что хочет.
Когда полицейский наконец удалился, Пэрриш созвал своих людей. Голова раскалывалась, и от этой боли не было спасения.
– Они напрашиваются на неприятности, – сказал он. – Что ж, они их получат. Ты, Харви, отправляйся в Уайтчепел за Горманом. Проследи, чтобы там все вверх дном перевернули. Кроппер, останешься здесь и будешь ждать, пока полиция вернется с ребенком.
– Думаете, они вернутся, мистер Пэрриш?
– Уверен. Не обращай внимания на сержанта; заместитель комиссара – мой человек. Как я сказал, останешься здесь, пока они не приедут с ребенком, и скажешь, чтобы везли его ко мне в Твикенхем. Туда я сейчас и направляюсь.
Он сложил кое-какие вещи в саквояж. Помощника его слова, похоже, не убедили.
– А как же мистер Ли? – спросил он.
– А что мистер Ли? – переспросил Пэрриш, поднимая голову. Этот аккуратный, опрятный, похожий на клерка человек, казалось, был в ярости, что позволял себе нечасто. Когда же это происходило, перед ним пасовали даже отпетые преступники из Пентонвилля и Дартмура. – Мистер Ли совершенно напрасно доверился мне, – продолжил Пэрриш. – Я сделаю все с наибольшей для себя выгодой, и он не посмеет перечить, потому что ребенок по закону принадлежит мне. Ладно, чего встали? Шевелитесь.
Дэниел Голдберг поморщился. Врач попытался засунуть щипцы поглубже в рану и сказал:
– В чем дело? Выпей лекарство.
– Это не то лекарство.
– Самое лучшее. Шотландское. Ага, нашел.
Что-то звякнуло, упав в металлическую кюветку. Голдберг выдохнул, чуть присвистнув.
– Знаешь, я бы лучше выкурил сигару, – сказал он.
– Никаких сигар. Лекарства пьют, а не курят. Лежи смирно.
Доктор приложил к ране что-то щиплющее.
– Можно, я возьму ее себе, мистер? – спросил Тони, беря в руки окровавленную, сплюснутую пулю.
– Пожалуйста, – ответил врач. – Мне от нее никакой пользы. По-моему, мистеру Голдбергу тоже.
Они находились в небольшой операционной в Сохо. Врач был другом и тоже социалистом, поэтому, когда журналист с ребятами постучались к нему в дверь, он лишь вздохнул, но тут же начал готовиться к операции.
Накладывая повязку Голдбергу на плечо, он сказал:
– Кроме того что я врач, я еще и гражданин, понимаешь?
– Что это значит?
– Это значит, я обязан сообщать в полицию, когда ко мне приходят люди с огнестрельными ранениями. Что происходит, Голдберг?
Журналист глотнул виски и состроил гримасу.
– Работорговля, мошенничество, похищение людей… Сейчас долго объяснять, расскажу потом, когда все завершится. А теперь слушайте, ребята. Лайам, Билл, Брайди и остальные – где они?
– Не знаю, мистер, – ответил Кон. – Они могут быть в десяти разных местах.
– С ним все в порядке? – подозрительно спросил Тони, указывая пальцем на врача.
– С тобой все в порядке? – спросил Голдберг.
– Меня здесь вообще нет, – ответил доктор, складывая инструменты в ванночку с дезинфицирующим раствором. – Я ваша галлюцинация, и я иду спать. Не напрягай особо руку. Когда выйдете, бросьте ключ обратно через разбитое окно над дверью.
Кон и Тони были потрясены.
– Мистер, – обратился к врачу Тони. – Доктор, я хотел сказать. Зачем же вы так со своим ключом поступаете? Это все равно что держать дверь открытой. Мы с Коном придем завтра и покажем, как сделать дверь надежной. Здесь же столько негодяев разных ходит.
– Что ж, по-моему, честный обмен, – ответил врач. – Если кто-нибудь пустит в вас пулю, молодые люди, вы знаете, к кому обратиться. А теперь выметайтесь, уже три часа ночи.
Когда они вышли на улицу, Голдберг сказал:
– Вы говорили, где могут быть остальные…
– Ах да, – вспомнил Кон. – Понимаете, мистер, есть десятки разных домов, где они могут прятаться. К тому же на одном месте они вряд ли будут сидеть. Хотите поискать?
– Сейчас у меня есть кое-какие важные дела. А вы оба отправляйтесь в Ламбет. Когда выясните, где они, пошлете записку по адресу Сохо, Дин-стрит, двадцать семь.
– Дин-стрит, двадцать семь. Мистер, а что это у вас за дела? В чем дело-то?
– Дело в евреях, что живут в Ист-Энде.
– Что, будет драка?
– Возможно. Но…
Кон шлепнул себя по ноге и издал радостный возглас.
– Да уж, наконец-то жидам начистят репу! – завопил он. – Тони, а я бы с радостью…
Он замолчал. Голдберг хмуро смотрел на него, а Тони помертвел от страха.
– Ты, идиот недоделанный, – зашипел он. – Не видишь, что ли, наш друг сам еврей.
Кон разинул рот и покраснел. Для него это было открытием; другие ничего не заметили из-за дождя и темноты. Только сейчас Кон вгляделся в лицо своего нового знакомого.
– Вот это да, – пробубнил он. – Простите, мистер. Если бы я знал, что вы еврей, я бы… я бы… я бы пошел драться за евреев.
– Он ведь помог вам, – вступился за друга Тони. – Это что-то значит.
Кон протянул руку, и Голдберг пожал ее.
– Ладно, – сказал он. – Но больше так не говори, или сильно об этом пожалеешь. Вот… – Он достал из кармана сигары. – Только три осталось. Каждому по одной. Запомните, принесите записку, а если меня там не будет, пусть кто-нибудь позвонит…
– Я умею звонить по телефону, – заявил Тони. – Какой номер?
– Сорок два четырнадцать. Слыхали о Малыше Менделе?
Оба парня кивнули, широко раскрыв глаза.
– Это его номер. На линии будет человек, который передаст то, что вы скажете.
– А вы куда? – спросил Кон. – Драка-то будет?
Голдберг взглянул на маленького вояку, мокнущего под дождем, и помотал головой.
– В другой раз. Найдите ребенка.
Все прикурили свои сигары и направились в разные стороны. Голдберг повернул на восток, прошел по узким улочкам недалеко от Ковент-Гардена, где уже толпились повозки и фургоны, везущие товары на рынок. Грузчики таскали ящики с апельсинами, мешки с орехами, тюки с капустой; воздух был наполнен криками и грохотом тяжелых колес, из баров доносились заманчивые запахи. В ранние утренние часы это была самая оживленная часть Лондона.
Хотя в Уайтчепеле жизнь тоже кипела. Булочник на Холивелл-стрит разжигал печь; громилы Пэрриша собирались в темноте. Голдберг ускорил шаги, надеясь подоспеть вовремя.
Салли услышала шум лифтового двигателя и села. Было не очень темно, слабый свет шел от шахты лифта, и Салли увидела, как на полу увеличивается тень – это значило, что лифт спускается в подвал.
Первое, что она сделала, когда ее бросили сюда, – прошла вдоль стен, чтобы как-то разведать обстановку. Комната была пуста, стол и стул, что были здесь, когда она спускалась в подвал в первый раз, куда-то исчезли. Она разглядела лишь шахту лифта, дверь на лестничной площадке и дверь в соседнюю комнату – обе были заперты.
Салли пощупала чулок. Бумага была там. Она поправила плащ, чтобы он закрывал ее бедро, и выпрямила спину.
Из железной кабины лифта лился свет. Когда, опустившись в подвал, он с легким шипением замер, дверца открылась, и Салли увидела, как Мишлет выталкивает на паркетный пол большое кресло-каталку.
Ай Линь огляделся по сторонам.
– Я первый раз в своем подвале, – заметил он. – Что за шум?
Мишлет склонил голову. Это был звук, который Салли уже слышала, шум подземного потока, но сейчас он был гораздо ближе, гораздо громче и отчетливей.
– Не знаю, сэр, – ответил Мишлет.
В свете колышущегося пламени лампы лицо слуги казалось бледным, как у привидения. В своем халате и с повязкой на глазу он походил на завернутого в саван покойника, и Салли на мгновение почудилось, что она видит целую толпу похожих фигур, всех умерших из Спайталфилдс, безымянных покойников прошлых веков, которые вышли из-под земли.
Она встретилась глазами с Ай Линем, Генри Ли, Цадиком.
– У меня было время подумать, – сказал он. – Конечно, я ждал этого момента несколько лет, особенно последний час. Вы очень умная и находчивая женщина, мисс Локхарт.
– Жаль, что здесь нет свидетелей, – заметила Салли.
– Почему?
– Потому что вы уже дважды назвали меня мисс Локхарт, а не миссис Пэрриш. Я бы пригласила вас в суд в качестве свидетеля.
Он улыбнулся.
– О, Пэрриш… Он лишь пешка. Мы найдем способ избавиться от него.
– Вы еще не нашли способа избавиться от меня. Или за этим вы сюда и спустились?
– Нет. Как я уже сказал, у меня было время подумать. Откуда вы узнали мой адрес?
– От девушки, которая ехала с вами из Москвы.
– Понятно. И зачем вы проникли ко мне в спальню час назад?
– Чтобы выяснить, тот ли вы человек, за которого я вас принимала.
– А если бы вы не обнаружили шрама, отметины от пули?
Салли молчала. Она осознала, как давно все поняла и как долго пыталась убедить себя в том, что это неправда.
– Что ж, – продолжил он, – я хотел задать вам пару вопросов, мисс Локхарт. Начнем с…
– У меня к вам тоже есть несколько вопросов. Почему вы преследуете евреев?
– Кто-то ведь должен это делать.
– Глупый ответ.
– Глупый вопрос.
– Вопрос-то хороший. Зачем вы это делаете?
– Потому что они существуют. Потому что они – легкая мишень. Потому что никто не возражает, чтобы я их преследовал. Я пытаюсь вспомнить, что служанка вроде вас – как там вас звали – Кемп? – могла узнать…
– Я слышала достаточно, чтобы судить, когда вы говорите правду, а когда нет.
– Вы сейчас не в том положении, чтобы судить о чем-либо.
– Нет, я как раз в наилучшем положении для этого. Думаю, мой конец близок, бояться мне нечего. Я вас раскусила, мистер Ли, Ай Линь, Хендрик ван Иден, мистер Элиот, мистер Тодд, как вы там еще себя называете? Помните два последних имени? Вы использовали их, когда убили моряка, мистера Бедвелла, и бывшего партнера моего отца, мистера Шелби. Я не в том положении, чтобы судить? – Салли встала; она подумала, что вовсе не собиралась делать это, но каким-то образом оказалась на ногах. – Да я была рождена, чтобы быть вашим судьей! Так что послушайте мои суждения.
Она стояла напротив него, слегка покачиваясь, короткие волосы растрепаны. Мишлет, похожий на мертвеца, находился позади хозяина, сам Ай Линь смотрел на Салли, и его бесстрастные глаза поблескивали темным огнем.
– Вы проникли в мою жизнь, подобно мерзкому червю. Вы все обо мне знаете. Вы знаете о моем возлюбленном Фредерике Гарланде и о моих друзьях Джиме Тейлоре и Уэбстере Гарланде; вы знаете все о моей дочери, о моем доме и слугах, о моем бизнесе и моей партнерше… Вы знаете обо всем, чем я занималась, и об Акселе Беллмане – человеке, который убил Фредерика. Человеке, создавшем паровую пушку. Я сейчас ненароком вспомнила его. Тогда я была в его руках, так же, как сейчас нахожусь в ваших. Но боюсь, сравнение не в вашу пользу, Ай Линь. Понимаете, он был своего рода гением, а вы нет. Он обладал особой дальновидностью, а вы нет. Он служил чему-то гораздо большему, чем сам думал, хотя и служил злу. Но вы… вами движет всего лишь жажда наживы. Ваш мозг огрубел, вы ничего не чувствуете, в вас нет ни разума, ни воображения, ни милосердия. Вами движут лишь две вещи – деньги и ненависть ко мне. Поэтому, когда я спросила, почему вы преследуете евреев, у вас не хватило силы и смелости сказать: «Потому что я жадный» или «Потому что я жестокий», нет, вы просто ушли от ответа. Все совершенно так же, как и в те годы, когда вы занимались контрабандой опиума. За всеми вашими действиями стоит одна лишь алчность. Вы словно маленький мальчик, который набивает рот конфетами и никак не может остановиться…
Цадик открыл рот, желая что-то сказать. Но она сделала шаг вперед, разгневанная, и Мишлет вздрогнул и попятился, отчего огонь в его лампе замерцал. Глаза Ай Линя горели, из них прямо-таки сочился яд или еще какое-то едкое вещество, но Салли не обращала на это внимания. Она продолжала:
– Я узнала еще кое-что и, думаю, должна быть благодарна вам за это. Я узнала, как выглядит зло. Оно не похоже на зловещего толстяка в инвалидном кресле, и у него нет национальности – китайской, русской или еще какой-нибудь. Оно вовсе не загадочно. Вы тоже не зло. Вы слишком карикатурны, чтобы быть злом, со своей мартышкой и планами, как научить мою дочь кормить вас с ложечки и вытирать салфеткой ваш отвратительный рот.
– Откуда вы это знаете? – встрепенулся он.
– Потому что однажды ночью я спускалась сюда и слышала, как человек, стоящий сейчас за вашей спиной, торговался с секретарем, кому воспитывать мою дочь!
– Это неправда, месье! – вскричал Мишлет.
– Правда, и он об этом знает, потому что затем поймал меня на лестнице. Я все слышала…
Мишлет поставил лампу на пол и бросился на нее, будто взбешенный пес. Поскольку Салли видела, что он нападает, и поскольку в этот момент ничего не боялась, она не отступила ни на шаг. Она встретила его кулаки своими руками, ногтями, зубами; она вцепилась в его лицо, волосы, руки, повязка слетела у него с головы, он в страхе отпрянул и, хныча, повалился на пол.
– Мишлет, поставь лампу в держатель! – раздраженно приказал Ай Линь.
Салли нагнулась и сама выполнила просьбу Цадика. Слуга валялся на полу, держась за голову, и выл. Тут Салли увидела рукоятку своего пистолета у него в кармане. Если он вспомнит об оружии, то может убить ее в любую секунду. А она еще не закончила.
Она повернулась к человеку в кресле.
– Я говорила о зле, – напомнила Салли. – Так вот, теперь я знаю, что это такое. Это то, что заставляет человека напиваться и прикладывать раскаленную кочергу к спине собственного ребенка. Это то, что заставляет людей часами стоять в очереди у ворот дока в надежде получить работу, хотя рабочих мест всего-то не больше дюжины. Поэтому они дерутся, пытаясь пролезть вперед, а мастера смеются над ними и подстрекают на драки. Это зло. Оно заставляет престарелую пару, у которой ничего не осталось, кроме друг друга, расстаться и отправиться в работный дом, где каждый из них умрет в одиночестве. Это то, что заставляет брать ренту за комнаты в трущобах, но позволяет не ремонтировать канализацию, так что дети вынуждены ходить по колено в нечистотах… Не перебивайте. Ничего не говорите. Слушайте и запоминайте. Зло… Это то, что заставляет семью голодать. Недавно я слышала о семье из пятерых человек – отец, мать и трое детей, – они все умерли, так вот в их комнатушке не было ничего, вообще ничего, потому что они заложили каждую ложку, каждое полотенце и каждый стул. Работы они найти не могли и просто умерли с голода. А я, например, ни разу не голодала. И это мой город. То, о чем я рассказала, происходит в городе, где я живу. Это зло. А вы знаете, кто тому виной? Где затаилась эта опухоль, что уничтожает, пожирает и опустошает город? Дело не только в вас, несчастный вы человек. Дело и во мне тоже. Во мне и еще десяти тысячах жителей. Потому что мы владеем акциями той компании, которой принадлежат эти дома и которая не ремонтирует трубы.
И мы получаем прибыль с доков, которые процветают, потому что не дают людям работы, а мы просто никогда об этом не задумывались. Все это время, что мы получали деньги, удачно покупая и продавая и опять покупая… мы не задумывались, что это за деньги. Мы не знали цену одному фунту. Одному шиллингу. Но теперь я знаю. Благодаря Дэниелу Голдбергу, мисс Роббинс из миссии в Спайталфилдс и другим подобным им людям я теперь знаю. И благодаря вам тоже, гнусный, беспомощный человек. Я не задумывалась о том, что все в жизни имеет свои последствия, пока не увидела тот шрам на вашей груди. Все те несчастные курильщики опиума, которых вы убили, мой отец и евреи, которых вы обманываете, и я… Мы все связаны. Голдберг прав.
Она вытерла слезы. Но они все текли и текли.
– А тогда ночью в кэбе… – вспомнила она. – Что вы собирались сделать? Убить меня?
Его лицо было неподвижно.
– Возможно, – ответил он.
– Значит, надо было убить вас. Но ведь я попыталась, правда?
Ответа не последовало.
– Да, попыталась. И смотрите, что наделала. Обрекла вас на все это… Нет, я никогда не желала вам такой участи, Ай Линь. Вы этого не заслуживаете. Но я это сделала. Так же, как я заставила голодать ту семью, а людей на доках оставила без работы. И довела того мужчину до отчаяния, что он начал истязать ребенка раскаленной кочергой. Я во всем виновата. Я и все остальные держатели акций, дельцы и капиталисты. Знаете, где кроется зло? Не только в вас. Зло – это когда вы делаете вид, будто ничего не знаете, хотя все прекрасно видите. Видите нечто ужасное, но закрываете глаза, отворачиваетесь. Раньше я этого не понимала, но теперь понимаю. Поэтому я собираюсь…
Она остановилась, ее дрожащий от волнения голос умолк, грудь вздымалась. И сквозь слезы, застилавшие глаза, она увидела, что Ай Линю просто-напросто скучно.
Ошибки быть не могло. Он просто не понимал ее. И она осознала, насколько была права: это жестокий, ограниченный и бездушный человек, скрывающийся за хорошими манерами; он напоминал кучу мусора, которую побрызгали дорогим парфюмом. Она исповедалась этому человеку. Открыла свою душу, сожалея, что причинила ему столько бед. А он… Ему было скучно.
Но что она хотела сказать? «Я намерена присоединиться к Голдбергу и работать с ним…» Нет, ничего она не намерена. Она собирается умереть. Ей было холодно. Через минуту он прикажет Мишлету застрелить ее, и все будет кончено. Что ж, по крайней мере, Харриет была в безопасности. Когда вернется Джим, они с Маргарет найдут ее дочь и позаботятся о ней. Если нет, то более безопасного, более дружелюбного места, чем дом Катцев, и найти трудно. Голдберг проследит, чтобы… О, хоть бы он был еще на свободе, хоть бы его не поймали…
– Кстати, – прервал ее размышления Ай Линь, – вы еще не слышали. Пэрриш нашел вашу дочь.
Он шутит? Его круглое лицо смотрело на нее хитро и ликующе.
– Где… Откуда вы узнали…
– Уинтерхалтер наткнулся на людей. Евреев. Они искали пропавшего ребенка, и, когда полиция опросила их, они признались, что девочку забрал Пэрриш.
– Нет!
– Это правда. Она в руках Пэрриша и скоро будет в моих.
– Я вам не верю.
– Что ж, не буду голословным. Ее незаконно скрывали в доме человека по имени Катц. Теперь верите? Вы проиграли, мисс Локхарт, а я наконец-то выиграл.
Салли опустилась на пол. Она слышала гул, но это гудело не у нее в ушах. Ее руки и ноги тряслись, но не сами по себе, – это тряслись пол и стены.
И тут кресло начало двигаться, медленно подкатываясь к ней, хотя Мишлет все еще лежал на полу.
Лицо Ай Линя приняло настороженное выражение. Потрясенная Салли успела вовремя отползти в сторону, а тяжелое кресло прокатилось мимо нее, ударилось в стену, и Цадик упал на пол.
– Мишлет! – закричал он.
Но Мишлет не мог пошевелиться. Не мог даже кричать, он оцепенел от ужаса, так как пола под ним больше не было: он стоял по пояс в бурлящей воде.
Все случилось так быстро, что он даже ахнуть не успел. Повязка упала ему на плечо, его раненый глаз, красный и воспаленный, в свете лампы был похож на единственное око Циклопа. И тут Мишлет закричал от страха и, потеряв опору под ногами, рухнул в поток и скрылся под водой.
Салли не двигалась. Она не могла даже пошевелиться. Пол покрывался трещинами и разламывался, огромные куски камня и бетона откалывались и падали в бушующий поток, который внезапно ворвался в помещение. Салли лежала у стены, возле кресла, которое наехало одним колесом на ее плащ и мешало подняться. Сначала пол накренился, и каталка врезалась в стену, придавив плащ Салли, а сейчас, когда она отрывала пуговицы, чтобы поскорее высвободиться, потоки воды ворвались в подвал. Пол наклонился в другую сторону, в сторону ямы, где исчез Мишлет.
И кресло покатилось туда же.
– Тормоз! – закричал Ай Линь. – Тормоз!
Читать бесплатно другие книги:
