Не плачь Вишнякова Наталья

14

Блины со сгущенкой

На самом деле я хотел проснуться пораньше и зарезать этот несчастный ананас, пока он не прижился у нас в доме. И небрежно накрошить его в кашу. Но рука не поднялась. Он так прочно угнездился у нас на столе, да еще эта его взъерошенная дурацкая прическа – нет, монпэр прав, пусть побудет. Съесть его мы всегда успеем. Напеку-ка я лучше блинов. У нас есть такая здоровенная сковородка, если ее раскалить как следует, получаются наикрутейшие блины размером с простыню. Съешь таких два – можно весь день о еде не думать. Можно вообще ни о чем не думать – ходишь, перевариваешь…

Поэтому я чуток замедлился, потерял привычную скорость реакции. И началось то, что началось.

Отец проспал. Запах блинов его разбудил, и он выполз на кухню только затем, чтобы мне сказать:

– Что-то я себя неважно чувствую. Давай ты сам доберешься. На троллейбусе.

На троллейбусе так на троллейбусе.

Вошел в лифт и тут слышу:

– Подождите, пожалуйста!

Соседка Елена Геннадьевна.

Я автоматически нажал на «стоп». И совсем не подумал, что Елена Геннадьевна может быть не одна.

Так и есть. Ползет. Ползут оба. Соседка и этот ее… Петя…

Заползли. Едем.

Соседка рассыпается в благодарностях: и за лифт, и за интернет. Мы оба молчим, как убитые. Только он время от времени смотрит на меня – как тогда, в классе.

А мама его говорит за троих:

– Как хорошо, что вы с моим Петей оказались в одном классе! Теперь вы сможете помогать друг другу! Я так рада!

Я аж вспотел, пока доехали. Хотел вольным соколом выскочить из подъезда, но не тут-то было. Они так спешили за мной, как будто я им портал открыл: уйду – он закроется. Пришлось им дверь подержать, хотя и не собирался. Но эта Елена Геннадьевна так суетилась, что суета, видимо, паутиной упала на мой мозг, усыпленный блинами.

На крыльце Петя ей сказал:

– Всё. Не надо дальше. Я сам дойду.

Сурово так сказал.

Она остановилась как вкопанная. Но язык не остановишь.

– Хорошо-хорошо. Ты сам.

И вдруг произносит как ни в чем не бывало:

– А вот Владик тебе поможет. Вы же всё равно в одну сторону идете. Да, Владик?

Я так ошалел, что не смог ничего придумать, чтобы отвязаться.

Кивнул, и мы пошли.

Я просто умирал. Я не буду тащиться, как черепаха, только потому что этот Петя не может идти быстро! Надо сказать, он просто из кожи вон лез, аж запыхался, но держал свой, видимо, самый высокий темп. Всё равно это было медленно, ужасно медленно.

Но самое ужасное началось, когда подъехал троллейбус. Ехать всего одну остановку, но это здорово экономит время. В Петины планы троллейбус, по-моему, не входил. Во всяком случае, у него на лице отразилась настоящая паника.

Я не сразу понял, почему. Хотел просто войти, но понял, что для него это подвиг скалолаза. Бросить его здесь, что ли? А! Ладно!

Я крепко взял его под руку и потащил ко входу в троллейбус.

– Я не смогу, – сказал он обреченно.

– Нормально всё. Пошли.

Это был цирк с конями, как мы заходили. Это был кошмар и жуткая жуть.

Во-первых, это было медленно, так медленно, что я все силы потерял.

Но это не главное. Главное – на нас все смотрели. И это были не очень добрые взгляды. Во всяком случае, я не помню, чтобы на меня так смотрели когда-нибудь.

Еще и водитель заорал:

– Долго вы там? Пешком надо ходить!

Я бы ему сказал, что он противоречит сам себе: если человек едет на троллейбусе, значит, ему пешком идти тяжело. Но ё-моё, лучше бы мы действительно пошли пешком!

Пройти через вращающийся турникет на входе – это отдельная песня. Петя застрял там намертво, пришлось выковыривать.

Пока пробивались к выходу – нам же всего остановку – мне казалось, что я несу на себе раненого бойца среди вражеских мин. Эти взгляды… Эти локти… Эта бешеная энергия раздражения, которая превращает тебя в бессильную и жалкую тряпочку…

Водитель еле дождался, пока мы вылезем. Двери закрылись раньше, чем Петя снял ногу со ступеньки. Если бы я его буквально не вынес, нога бы там застряла, и он свалился бы прямо под колеса и сто пудов бы себе что-нибудь сломал. Хотя он легкий, я не сильно напрягся.

Мы немного постояли на остановке.

– Извини, – вдруг сказал он.

– Нормально, – ответил я.

А что я мог ему сказать? Что из-за него мое хорошее настроение убилось в прах? Что мне стыдно и противно? Что эта «прогулка» до школы с ним – сплошной геморрой?

Но я сказал: нормально.

А он не унимался (весь в мать, такой же болтливый):

– Слушай, ты не должен со мной прямо до школы идти. Я дойду.

И еще добавил:

– Спасибо. Я без тебя бы никогда…

И тут меня осенило, что он всё понимает. И что я совсем не хочу светиться рядом с ним, когда приду в школу. И что мне с ним стыдно рядом идти. Ну и всё остальное, троллейбусное, – тоже понимает.

Не знаю, но я себя вдруг почувствовал таким мерзавцем! Таким последним-распоследним! Нельзя сказать, что я не мог бы сейчас от него уйти, дать ему дотелепаться до школы в одиночестве. Мог бы. И прекрасно себя чувствовал бы. Избавился бы от проблемы, которая мне ну никак не нужна.

Идти с ним – это совсем не то, что идти с Вэлом. Или с кем-нибудь другим. Особенно если прийти под самый звонок. Идем, молчим. О чем с ним разговаривать?

Но вообще-то есть одна тема.

– Слушай, – говорю, – а чего ты всё время на меня смотришь, как будто ты меня знаешь?

И тут он сообщает:

– Потому что я тебя знаю.

И смотрит так – не знаю… благодарно, что ли.

– Откуда?!

– Я видел твое лицо. Это же ты ведешь ту страницу?

Приехали. Всем здрасьте.

– Какую страницу? Ты о чем вообще?

– Ну как? С хештегом #не_плачь.

Опа. Вот вам и новая загадка.

Тут мы как раз пришли. Все, конечно, уставились на нас, как бараны.

Но это ладно. Самое противное – на входе дежурила биологичка. И по ее взгляду я понял: она теперь думает, что я – хороший.

До урока мне надо было еще сгонять в буфет. От съеденных блинов не осталось и капли энергии.

15

Всю жизнь в мою голову лезут странные мысли. А что, если вон та женщина – на самом деле моя мама? Или это моя воспитательница в детском саду, которая гладит меня по голове и сидит в тихий час рядом с моей кроваткой, пока я не усну? Или мама – это наша первая учительница Ирина Александровна? Ведь она однажды, когда монпэр застрял в пробке по дороге в школу, привела меня в учительскую и дала чаю с тортом. Между прочим, серьезный аргумент!

Чуть что, и я начинаю думать: вот она, моя мама. То есть голова моя так не думает, конечно, нет, но будто молния каждый раз бьет мне в мозг, когда какая-нибудь женщина улыбается персонально мне или называет меня Владиком, а не по фамилии, как почти все учительницы. Вот однажды биологичка попросила меня помочь ей донести гору тетрадей до учительской, и молния тут же ударила в меня.

Вот и Татьяна, когда ее голос зазвучал в нашей прихожей, вызвала у меня эту мысль: мама?

Монпэр удалил все ее фотографии, и я даже не знаю, как она выглядела. Может, я плод какого-нибудь генетического эксперимента? Или, может, монпэру меня подкинули в корзинке, как в книжках про девятнадцатый век? Во всяком случае, мне кажется, я на него не очень похож. Нос, может быть, и уши. И еще волосы – один в один, сплошная проблема, как ни подстригись, всё равно лезут, куда их не просят. А глаза, лоб, овал лица – не, не его, точно. Какой-то женщины, которую я не знаю.

Вот историчка никогда не вызывала у меня таких чувств. Поэтому я с чистой совестью смотался с последнего урока и помчался домой. Ужасно хотелось смонтировать ролик про погоню.

Монпэр сидел на кухне (сюрприз!) в растянутом во все стороны спортивном костюме, элегантно перевязанный каким-то серым пуховым платком. Я даже не знал, что у нас в доме есть женские вещи, хоть и старческие.

– Не подходи, – проскрипел он. – Болею.

Не подхожу. Наливаю себе борща и скорей к себе в комнату, за комп, за работу!

Все-таки потрясная вещь – камера. Ты можешь снимать хоть без сознания, вообще не осознавать, что вокруг тебя происходит. Но потом отсматриваешь материал и замечаешь кучу мелких деталей. Лица. Тени. Движение ветра. Мусор, случайно попавший в кадр. Взгляды. То, как трясутся руки и как они сжимаются в кулаки. Если смотреть чуть замедленно, можно проследить с самого начала всё, что есть в этом видео, и ненависть будет не просто ненавистью, а чувством, которое рождается и постепенно растет. Я решил сыграть на замедлении темпа в ключевых моментах. Вот кулак медленно, ужасно медленно начинает движение к лицу актрисы, а прямо у лица – резко! страшно! – возвращается в реальный темп. Это можно сделать нереально круто, если хорошо подумать.

Из всех троих ненависть играла только одна Маринка. Шурок выглядел каким-то пластмассовым супергероем: вроде он движется, действует, но без жизни, без смысла. Вэл вообще как-то сдулся. То есть он бегал туда-сюда вместе со всеми, но на заднем плане. И лицо отворачивал от камеры. Странно. Я думал, он главный.

«Готово», – послал я эсэмэс Вэлу.

Нормально! Оказывается, я слепил этот ролик всего за два часа! Вот что значит на одном дыхании. И получился он куда интереснее, чем предыдущий.

Заглянул к монпэру – спит.

Вернулся за стол. Уроки, что ли, сделать? Не, подождут. Вся ночь впереди. И тут я вспомнил сегодняшнее утро и как этот Петя сказал: «Я тебя знаю». Если он не врет, получается, где-то на просторах сети висит моя физиономия с хештегом #не_плачь? Хотя он наверняка что-то путает.

Я вышел в одну из соцсетей, набрал хештег. И – опа! – как в зеркало посмотрел. Фотка точно моя. Но где снято, не знаю. Я разглядел только спинку кресла и бирюзовые обои. В сообществе было два модератора – тот, который как бы я, и еще один чел. И они что-то там вещали о проблемах инвалидов, об ограниченных возможностях. Честно говоря, за последние дни эта тема меня порядком достала. Хлынула в уши, как морская вода, и я оглох на оба уха, совсем перестал понимать, что к чему.

Я не успел вчитаться – зазвонил телефон. Маринка.

– Я у твоего подъезда, – коротко сообщила она. – Выходи.

– Да ладно, – говорю, – поднимайся.

– Нет. Там твой отец. Опять будет тортиком кормить.

– Не будет. Он болеет, вряд ли выйдет.

– Тем более. Не хватает мне еще заразиться. Выходи.

И трубку бросила.

Спускаюсь. Я ей – флешку, она мне – новый конверт.

– Всё, – говорит, – скоро выложим в сеть. Это будет бомбическое кино!

Громко, показушно засмеялась и умчалась.

Злая она какая-то.

Так. Теперь главное деньги опять в дневник не сунуть. Положу пока на стол, между тетрадями. Как Саша Васильев поет: «Если ты хотела спрятать это дерево, то спрячь его в лесу». Очень правильно, я считаю.

В дверь позвонили. Я аж дернулся, думал, Маринка вернулась.

Но это был Сергей Палыч, хозяин Брысика. Какой-то он не такой. Отец болеет, а лучше него выглядит.

– Владик, здравствуй, – торопливо сказал Сергей Палыч. – Ты Брысика случайно не видел?

– Я не видел.

В коридор вывалился монпэр в своем платке.

– Сергей Палыч, привет! Что-то случилось?

– Да вот Брысик потерялся.

– Как потерялся? Где?

– Вчера у нас во дворе кто-то взрывал петарды. Он ужасно этого боится. Мы даже в новогоднюю ночь уезжаем подальше, чтобы его не волновать. Вот он услышал выстрелы и побежал. Может, спрятался где-то, я не знаю. Мы его всю ночь искали. Вы его не видели?

– Мы не видели, Сергей Палыч, – сказал отец. – Будем иметь в виду. Может, помочь чем-то?

– Я даже не знаю. Только бы он на дорогу не выбежал…

И Сергей Палыч, махнув рукой, ушел.

Петарды! Это же наши вчерашние петарды! Я думал, это весело и здорово, а оказывается, из-за них потерялся Брысик. И неизвестно, вернется он или нет. Гадство какое-то!

Я схватил куртку.

– Куда? – крикнул мне вслед монпэр.

– Пойду поищу. Может, он здесь где-то.

– Далеко не уходи! – прохрипел монпэр мне в спину.

Я ходил, ходил, заглядывал во все подвалы, под все скамейки – Брысика нигде не было. Страшно подумать, что может произойти с маленьким таксиком в городе, где полно машин. Да и злых людей тоже хватает. Надо бы сходить в парк, посмотреть там, я же знаю, что там есть неприметные тропы… Но я не смог. Что-то меня туда не пускало. Как будто там произошло настоящее нападение на девушку, так похожую на белочку.

Когда я вернулся домой, отец не своим, совсем не простуженным голосом щебетал по телефону. Я услышал:

– Ну приходи-и-и меня навести-и-ить!.. Ну и что-о-о? Да ла-а-адно тебе-е-е… Он уже большо-о-ой…

16

Ну, в общем, ничего такого, но я весь вздернулся, как бешеный. При мне-то монпэр никогда такого не говорил.

У нас в квартире три комнаты. В одной монпэр, в другой я – по берлогам. А третья вроде как ничья, и мы туда редко заходим. Монпэр иногда там на диване телек смотрит. Днем ему достаточно маленького телевизора на кухне, а когда заснуть не может, он переправляется туда. Ну, еще мы там пылесосим и пыль вытираем. А дверь туда обычно закрыта.

Всё эта Ярославна! Она у нас немного с приветом. Во всяком случае, в других школах никто не заставляет детей стихи от руки переписывать в специальную тетрадку. И читают они по учебнику. А Ярославна требует, чтобы мы приносили отдельные книги. Некоторые наши прямо живут в библиотеке! Хорошо, что у нас дома много книжек. Ну вот я и потащился в большую комнату за «Мертвыми душами».

У нас там стенки какие-то особо тонкие, не как в других комнатах. И слышно, что у соседей происходит. Ну, как слышно? Раньше за стенкой жила старушка, сама не сильно шумела, но телевизор иногда на всю катушку включала. И мы могли слушать ее сериалы у себя в квартире.

В общем, захожу я в комнату, а за стенкой кто-то орет. Не по-хорошему орет, противно:

– На, блин! Бери, блин! Петя, блин!

Петя?

А орет-то кто?

– Это ты – отстой! Конечно, ты же попал не в такую семью! А если бы ты попал в семью воспитанную, высокоинтеллектуальную, ты бы, конечно, не стал таким отстоем!

А ведь это Петина… мама? Или кто?

На людях-то она вся такая робкая, нежная. А наедине с Петей ведет себя, как будто он – последняя мерзкая моль. Или слизняк. Липкий и мокрый. У меня самого появилось какое-то ужасное, мокрое ощущение от всего этого.

Дело было даже не словах, хотя в них тоже. В интонации. Она как будто выблевывала эти слова на Петю. Кстати, его голоса я не слышал. Значит, обычное у них дело: она орет, потому что он – ребенок. А она думает, что может себе это позволить: взрослая, типа, обеспечивает его и всё такое…

Ну и что теперь делать? Проще всего не делать ничего. Меня это не касается. Но ведь я уже знаю…

Короче, я забил на Гоголя и пошел к Пете в гости.

Конечно, дверь открыла она.

– Ой, Владик! Как хорошо, что ты пришел. А то Петенька целыми днями совсем один, мы же здесь люди новые, только переехали… Сейчас тапочки достану. Ой, ты же уже в тапочках. Ну, проходи, проходи… Петенька! К тебе Владик пришел!

Меня чуть не стошнило. Только что она говорила омерзительные вещи, а теперь строит из себя…

– Привет!

– Привет.

– Я тут подумал… Раз мы теперь соседи…

Он молчал и смотрел на меня.

Ну, пусть посмотрит.

– Ты проходи. Садись вон туда.

– …Раз мы теперь соседи, может, будем общаться?

– Ты хочешь общаться со мной?

– Да. А что такого?

– Со мной теперь мало кто хочет общаться. А раньше было много друзей.

– А куда они все… Ой, извини.

– Ну да, – усмехнулся он. – Куда они все?

– Тем более! Давай я буду к тебе заходить! И ты ко мне, если хочешь!

– Давай.

– Ты сказал, что раньше у тебя были друзья? В детстве, да?

– Да нет, почему в детстве? Еще полгода назад были. Я не так давно болею.

– А когда вылечишься?

– Никогда.

Он слегка отвернулся, но я всё равно увидел эту слезу. Неудобно как-то.

– Ты извини, – он вернул голову в исходное положение. – Я просто не привык пока.

Но что-то, видимо, еще щипало, и он развернулся в коляске ко мне спиной.

– Ты больше не приходи. Мне теперь нельзя ни с кем дружить.

Я хотел сказать ему: «Ты чего, чувак, ты серьезно, что ли? Почему тебе нельзя дружить? Да брось, чего ты там себе придумал!» То есть я должен был так сказать. Но никакие слова не лезли в голову.

Я взял и ушел.

И такая странная штука – пришел домой и просто забыл о нем. Потому что… Я не знаю, почему, если честно.

17

Шакшука

Монпэру смотреть телек некогда и скучно, а мне и интернета хватает. Поэтому я сам себе удивился, когда нажал на кнопку пульта, такого новенького с виду, такого нетронутого. Думал, посмотрю пару клипов. Но сразу наткнулся на чела, который метался по кухне как угорелый. Нормальный такой чел, молодой, современный, в рубашке в клетку, а не в фартуке. Смотрю – вроде он готовить собирается. Достает овощи, яйца… Я подумал: а что, может, мне с ним запараллелиться? Монпэр же не может просто так дома сидеть, от скуки он начинает пылесосить, поливать Василия Андреевича и еще что-нибудь делать. Вчера вот сгонял в магазин и натащил овощей, как будто мы тут с ним умираем от авитаминоза. А мы вообще нормально питаемся.

Я уже не говорю про ананас…

Короче, я фартук снял (потом пожалел об этом) и начал кромсать овощи. Парень обещал, что вкусный и питательный завтрак мы с ним приготовим меньше чем за полчаса. Если не врет, буду ему очень благодарен. Мне тоже кажется, что сорок две минуты каждый день – это перебор.

Блюдо называлось смешным словом шакшука и сразу понравилось мне тем, что не имело конкретной формы. Так, биомасса какая-то. Побросал на сковородку овощи – по квартире пошли какие-то невероятные запахи. Естественно, на них притянулся монпэр.

– На работу не пойду, но тебя до школы подброшу.

– Ты еще болеешь?

– Делаю вид, – ехидно ответил он и тут же закашлялся.

Я покосился на него: может, прикалывается? Нет, видно, что ему самому противно кашлять.

– В аптеку сходить?

Отец посмотрел на меня, как будто я на его глазах превратился в лемура.

– Ну, может, таблетки какие нужны? Или микстура?

Монпэр развеселился:

– Да, Влад, я вижу, ты у меня давно не болел. Микстура – это из «Доктора Айболита». Ты мне еще притирки и порошки посоветуй. Микстура! – он зафыркал. – Микстура!

Ладно, мне некогда. Мы с чуваком из телека уже переходили в финальную стадию. Я даже удивился: он нормальный вроде мужик, а туда же – давайте выберем тарелку, нет, эта не подойдет, возьмем синюю… Но если выбрать тарелку – это важно, значит, и я могу выбрать. Открыл шкафчик. И тут выяснилось, что у нас полно посуды. Мы обычно берем одни и те же тарелки, довольно простые, а в шкафчике обнаружились и розовые, и зеленые, и в клеточку, и с золотым ободком.

– Ого! А эти у нас откуда?

– Эти? – отец рассеянно глянул на тарелки. – Бабушка твоя привезла…

– Моя… кто?

Он очнулся и заорал:

– Да никто! Что ты лезешь с утра пораньше?!

Отлично просто.

Назло ему положил его порцию в одну из необычных тарелок, с золотой каемкой. Пусть подумает о своем поведении.

Но он о своем поведении не думал, проглотил шакшуку не глядя. Пусть у меня и не получилось так хорошо, как у того парня, но хоть одно доброе слово сказал бы! Вместо этого началось:

– Ты можешь есть быстрее? В школу опоздаешь!

И тут я неожиданно для себя говорю:

– А мы можем одного чела до школы подвезти?

Отец… Не знаю, кого он ожидал увидеть. Наверное, Мариночку, типа девушку сына. Но когда из подъезда начал выползать Петя, он аж зубами заскрипел от разочарования:

– Это его ты собираешься подвозить?

– Да, пап, его. Ему знаешь как трудно до школы каждый день идти. Мы же всё равно туда едем.

Отец мрачно отвернулся и стал щеткой сбрасывать снег с машины. Странный, конечно. С Петей он особо общаться не стал, просто ангельски (для монпэра) терпел, пока тот грузился, а потом выгружался из машины. Даже не смотрел в его сторону. Ну и ладно. Зато мы с Петей прибыли в школу не как вчера, под самый звонок, а с большим запасом. Теперь он может не суетиться, ползти по лестнице, как ему хочется, и делать передышки по дороге.

Вэл с Шурком весь день плясали вокруг меня индейские танцы, так им понравилось видео. «Выложу сегодня, – сказал Вэл. – Я тебе ссылку пришлю». И еще он спросил, доволен ли я гонораром, не мало ли мне денег. Я кивнул. А сам даже не посмотрел, сколько там было. Сосредоточился на том, чтобы опять в дневник не положить. А то Ярославна озвереет…

Из-за денег дома разразился скандал. Я же их совсем не прятал, оставил на столе. А на монпэра как раз напал приступ хозяйственности. Убраться он решил. На моем столе. И сразу наткнулся и на новый конверт, и на старый.

– Откуда у тебя деньги?