Не плачь Вишнякова Наталья

5

Много воды, овсянка, кетчуп, горчица, хрен

Я зову его монпэр, потому что все вокруг зовут своих отцов фазерами. А мне, во-первых, слово не нравится, а во-вторых, если мы с первого класса учим не английский, а французский, логичнее будет главные вещи своей жизни на этот язык и переводить. А отец, безусловно, возглавляет список главных вещей моей жизни.

Все типа иронию проявляют, а я хочу зашифровать слово «папа», чтобы никто до него не дотронулся, не полез бы с каким-нибудь своим интересом. В первом классе нам задали на дом приготовить рассказ о своей семье. Я поднял руку и спросил:

– А как сказать «мой папа»?

– Мон пэр, – послушно ответила француженка.

– А как это пишется?

Француженка написала эти слова на доске. Потом спохватилась:

– Но ты должен будешь рассказать не только о своем папе, но и о маме, и о бабушках и дедушках, о братьях и сестрах…

И тут у меня ни с того ни с сего случилась истерика. Я хотел выйти, но не дошел – стоял посреди класса, всасывал ртом воздух, давился им и орал, как сумасшедший, своим тоненьким первоклассным голоском: «И-и-и, и-и-и…» Ужас, если задуматься, чистый ужас. Француженка тогда страшно испугалась, даже отвела меня в медкабинет – под присмотром специалиста посидеть в тишине до полного успокоения.

А на следующем уроке она меня так и не вызвала. Перепугалась, я думаю, сильно.

А отец с тех пор стал монпэром.

Сейчас он сидел напротив меня и смотрел, то ли щурясь, то ли морщась, как я накладываю ему овсянку. Завтрак сегодня сильно запоздал. Но если человек всё утро пьет воду, как верблюд после похода, рано или поздно он почувствует: неплохо бы и поесть.

Так что я просто ждал, когда монпэр наконец сядет за стол.

Пока ждал, громко хлопнула дверь у новых соседей. Я хотел было метнуться к глазку и уже наконец рассмотреть, с кем теперь придется жить на одной площадке, но потом подумал: всё равно он (или она, не дай бог) сейчас выйдет из подъезда. Поэтому я занял наблюдательную позицию у окна. Прошло довольно много времени (по крайней мере, я бы раза три мог туда-сюда по лестнице сбегать), прежде чем дверь подъезда открылась.

Сначала вышла она – типичная тетенька в сером пуховике и вязаной шапочке. Она вышла и стала кому-то держать дверь подъезда.

Брысик было побежал знакомиться, но замер метрах в десяти – что-то его смутило. Это странно, он же жутко любопытный.

На крыльцо стало выползать странное существо. Ну, то есть это был человек, но двигался он ужасно криво, ноги тряслись и разъезжались, а руки были скрючены у груди. Его выход напоминал выступление клоуна. Правда, не сильно смешное.

Когда он наконец выполз целиком, тетенька бросилась к нему, чтобы подпереть его с одной стороны. Но он что-то быстро сказал ей, и она отвалилась, стояла внизу и напряженно ждала, когда он спустится с крыльца.

А он, видя это, спешил, и ноги у него еще больше заплетались, и мне было смотреть на всё это… не знаю… гадко. И хотелось сказать ему: «Чувак, ты жалкий, сидел бы лучше дома!»

– Что-то интересное показывают?

Монпэр созрел для овсянки.

– Там новый сосед вышел… – я не знал, как это всё правильно сформулировать.

– И кто это оказался? Юрий Гагарин?

– Да нет… То есть… Какой-то инвалид.

– Инвалид? – переспросил монпэр. – Это что значит?

– Не знаю, как называется, – руки скрюченные, ноги скрюченные, идет-шатается…

– И что? – мрачно спросил монпэр.

– По-моему, – сказал я, – таких людей надо держать в специальном месте, а не выставлять их на всеобщее обозрение.

– Это почему? – спросил монпэр. – Они не люди, что ли?

– Вот да. Не люди. Это мое мнение.

Отец на меня как-то так посмотрел… Ну, сложно так посмотрел…

Потом сказал замороженным голосом:

– Заткнись. И давай свою овсянку.

Когда я поставил перед ним тарелку, он немного разморозился. Потер руки, взял ложку:

– Чего-то тут не хватает.

Открыл дверцу холодильника и стал вглядываться в его холодное нутро. Вглядывался долго. Я даже хотел пошутить, не перепутал ли он холодильник с телевизором, но побоялся, что монпэр снова предложит мне заткнуться.

Наконец он вынырнул наружу с кетчупом, горчицей и хреном. Кетчуп я узнал – мы его давно купили, но он оказался таким едким, что с тех пор так и не доставали ни разу.

Монпэр выдавил из каждого тюбика по огромной кляксе прямо в овсянку. Смешал и начал жадно есть. Я примерно представлял себе уровень жгучести и внутренне содрогался. Но отцу, как ни странно, становилось лучше, он как бы расправлялся изнутри. Он отнес тарелку в мойку, но не сразу поставил ее туда, а, обернувшись на меня (я делал вид, что ничего не вижу), тайком слизал с тарелки остатки своего адского завтрака. Потом бодро передернулся, с размаха хлопнул меня по плечу и весело, веселей некуда, спросил:

– Ну, что, сынок? Хорошо нам здесь без баб?

Я посмотрел на него и весь превратился в одно огромное сердце. И всем этим новым сердцем я почувствовал, насколько топовый у меня отец. И как нам с ним хорошо на этой кухне, с этой моей овсянкой и без баб.

6

Меня всерьез зацепило предложение Вэла. Мне действительно нравится работать с камерой, строить кадр, потом обрабатывать снятое в редакторе. Ролик для конкурса я снял случайно, под настроение: вышел с камерой во двор, поснимал тут, поснимал там, с кем-то поговорил, побегал с Брысиком. Потом чуть-чуть подрезал – и отправил. Хотя сейчас я бы сделал всё по-другому, больше вложился бы, но тогда мне было лень.

Раз мне пообещали деньги за работу, надо хорошо подготовиться. Поэтому я до полуночи сидел за компом, смотрел, в каких программах кто монтирует, выбирал, пытался тут же как-то их применить – в общем, карабкался на новый уровень.

Ночью после этого снилось всякое: как будто я живу в какой-то другой квартире, и монпэр тоже, и еще какие-то незнакомые люди, в основном женщины. И вроде бы даже наш новый сосед, только не на своих скрюченных ногах, а в коляске. Мне стало интересно, какое у него лицо, такое же скрюченное или обыкновенное человеческое. И тут он повернулся – а это я на самом деле! Всё мое – и нос, и глаза, и волосы. Жуть жуткая.

И еще там был попугай. Большой такой и синий. Или нет, кажется, розовый. Точно, розовый. Вот к чему это всё?

Конечно, после такого я проспал, и как раз ровно на сорок две минуты, которые обычно трачу на готовку. То есть, получается, завтрак – минус. Но когда я нечесаный и в трусах вломился на кухню, застал там монпэра со сковородкой.

– Ну ты и спишь, конечно!.. – восхитился он. – Три раза тебя будил! Давай уже умывайся, я тут сырников налепил.

Сырники! Да!

И монпэр даже ни разу меня не поторопил, не бубнил, что мы опаздываем. Прямо подменили отца моего.

– К нам вечером кое-кто зайдет, – сообщил он, снимая фартук.

К нам сроду никто не заходил.

– Кто? – спросил я.

– Вкусно? – вместо ответа поинтересовался монпэр.

– Ничего, – ответил я. Было вкусно, но пусть не расслабляется.

– Вот придет, и познакомитесь, – наконец сказал он. – У тебя же сегодня нет тренировки?

И так, в атмосфере загадок и интриг, мы поехали в школу.

Со своей предпоследней парты я смотрел, как Вэл традиционно проплывает по классу, налево-направо раздавая рукопожатия и поцелуйчики. И вспоминал, как он сидел на детской площадке, совершенно другой, не замедленный, и Маринка рядом, и он всё время переспрашивал: «Да, Мар?», «Правда, Мар?» Здесь, в классе, среди двадцати четырех ровесников, он типа вожак стаи, номер один в рейтинге. А если выпустить его на волю, среди семи миллиардов других людей он вообще не кажется топовым. Так, обычный Вэл, каких много.

– Здорово, мужик!

Я поднял глаза. Ко мне тянулась приветственная лапа Вэла. Ого! А, да, мы же теперь вроде бы партнеры. Я постарался как можно медленнее протянуть ему ладонь в ответ, но со стороны всё равно получилось, как будто у меня сверхреактивная рука. Вэл аж отшатнулся от неожиданности.

Урок походил к концу, когда Вэлу пришло эсэмэс. Ужасно громко! Конечно, звук он не выключил. Даже француженка среагировала:

– Волошин! Ton tlphone! Немедленно выключи телефон!

– Pardon, Ирина Станиславовна! – закричал он, улыбаясь так широко и виновато, что француженка сразу сдулась и забыла про него.

Вэл принялся тыкать мне пальцем в спину:

– Веревкин! Влад! Веревкин!

Я подвинул стул ближе к его парте.

– Ты сегодня сможешь поснимать? А? Надо!

Уже сегодня?!

– Во сколько?

– В полвосьмого. Приходи под мост. Там съемки минут на десять максимум.

– Что снимаем?

– Экшн, жесткий экшн, – тихо засмеялся Вэл, и от его смеха мне стало как-то неприятно в желудке. Вдруг я не смогу такое снять? Я же не профессионал.

И от всего этого я совершенно забыл, что вечером мы ждем гостей. Как раз прикидывал, какой объектив лучше взять, когда в прихожей раздались голоса. Ну вот! Гость!

И, судя по всему, не просто гость.

Женщина.

7

Я поверить не могу! Отец привел в дом женщину! И как ему после этого верить? «Без баб», «без баб»…

Но у меня еще оставалась надежда на то, что этот голос в коридоре принадлежит какой-нибудь… электрику. Нет, не то. Хорошо бы это оказалась коллега монпэра. И чтобы она пришла к нам исключительно по работе – сейчас они сядут за стол по разные стороны и будут работать над проектом. А потом она уйдет, некрасивая и немодная, не попив чаю. Отец будет из вежливости предлагать, а она наотрез откажется. И отец снова скажет: «Как же нам хорошо без баб, а, Владик?»

Ничего похожего. Когда отец меня нашел и вывел здороваться, оказалось, что она далеко не страшная. Глаза там, туфли… И смотрит весело и дружелюбно. Я сразу поплыл и неожиданно для себя предложил поужинать и выпить чаю.

А она засмеялась и говорит:

– Вот это Владик! Какой мачо! А я Татьяна! Какой же ты, Владик, стал большой! Я ведь тебя не видела лет… Десять? Восемь?

И они с монпэром стали выяснять, сколько же она меня не видела, а я пошел разогревать ужин.

Выходит, это старая знакомая? Может, родственница? Хотя у нас нет никаких родственников, только отец отца, но он живет за городом и мы с ним почти не видимся.

И она меня в последний раз видела, когда я еще в школу не пошел. Я ее не помню, а она меня знает.

Но тогда, может быть, она знает и мою… маму?…

Они с монпэром сидели в большой комнате на диване, смотрели какие-то фотографии в ее планшете, разговаривали и смеялись. Отец смеялся!

Я решил пока молчать и наблюдать. И вести себя уверенно и естественно. Может, всё это еще ничего не значит. Но всё равно несколько минут я не решался к ним постучаться. Так и стоял с подносом в коридоре.

Я уже поднес руку к двери, чтобы постучать, и тут в коридор стрелой вылетел отец:

– Влад! Где ты ходишь?

Он взял у меня поднос и вроде бы собирался прикрыть дверь с той стороны. Я остолбенел от такого. Но тут из комнаты раздался её голос:

– Вот это да! Это Влад приготовил? А сам-то он где?

– Влад, где ты? Иди к нам! – лицемерно позвал монпэр.

– А ты разве не будешь ужинать? – спросила Татьяна.

– Нет, я ужинал, – угрюмо ответил я, хотя собирался вести себя уверенно и естественно.

Они ели, а я на них смотрел.

Ничего особенно страшного, честно говоря, я не увидел. Татьяна эта довольно милая, похожа на нашу биологичку. Да и отец выглядел веселым и довольным. Но всё равно мне хотелось заорать им прямо в морды: «Я против! Я против такого! Прекратите!» Орать и орать, пока они не развалятся на две несоединяемые половинки и не раскатятся по своим местам, где они были до этого.

Татьяна старалась изо всех сил:

– А ты помнишь, как ты, когда маленький был, мечтал о попугае? О синем и розовом, кажется?

– Нет, я ничего не помню.

– Мы еще так смеялись тогда… Как это – ничего? И меня не помнишь?

– Тань, он вообще мало что помнит из детства, – попытался прервать ее монпэр.

Я смотрел на ее лицо и думал, что вижу его впервые в жизни. Но вот голос… Голос действительно показался мне знакомым. Такой… женственный, что ли… и звонкий, и мягкий. Не знаю, как им это удается. Вот мой голос – он как киянкой по железке, особенно в записи. А у нее не так. Этот голос как будто загадал мне загадку со сложным решением, и теперь мой мозговой компьютер должен сравнить его со всеми, которые я когда-либо слышал в своей жизни.

Да ну, еще чего!

Но эту женщину невозможно было остановить:

– Ну хоть что-нибудь? Как ты ко мне в гости приходил?… Вообще ничего? Ну хоть Костика?

Отец вдруг позеленел и резким голосом, тоже каким-то позеленевшим, спросил меня:

– Сын, тебе никуда не нужно? На тренировку, например?

И тут я увидел, что на часах уже пятнадцать минут восьмого.

– Точно! – я вскочил и практически выбежал из комнаты, попрощавшись на ходу. Пусть занимаются чем хотят, хоть целуются на нашем диване, но я не имею права опоздать на свою первую съемку.

Пока бежал до моста, злился. Что это она мне допрос устроила? Почему я должен что-то такое помнить? И кто этот Костик? Муж ее, что ли? Наверное, бывший. У таких женщин, которые ходят в гости к таким, как мой отец, обязательно должны быть бывшие мужья.

Хотя имя Костя мне всегда нравилось больше, чем мое собственное.

– О! Вот и Влад пришел! Здорово, Влад!

Это Вэл и Шурок. Одеты во всё черное, местами кожаное. Тяжелые ботинки, вязаные шапочки, перчатки с отрезанными пальцами. Фигуры разные, Вэл длинный и жилистый, Шурок пониже и поплечистее, но рядом смотрятся будто однополчане.

– Вы мне уже скажите, что снимать будем. Мне надо понять по свету, по кадру.

И тут явилась Маринка.

8

– Объясни оператору, что от него требуется, – обратился к Маринке Вэл.

Начало мне понравилось. Меня назвали оператором, профессионалом!

– Так всё просто, Влад, – сказала Маринка. – Мы сейчас пойдем в одно место. Там нужно снять сцену драки. Ты постой сбоку где-нибудь, главное, под руку не попадись. Наши лица снимать не надо, а вот актера, который играет жертву, – прямо крупным планом, да? Понял?

– Понял, – ответил я.

И мы пошли.

Минут через десять мы вышли к трамвайным путям: с одной стороны полоска деревьев, отделяющая рельсы от шоссе, с другой – что-то вроде рощицы. Вдоль путей тянулась тропинка. У тропинки мы и остновились.

– Здесь лучше всего, – сказала Маринка.

Вэл и Шурок сели на скамейку, а я встал за дерево. Главное же, чтобы всё выглядело естественно, правда? Вот и сниму это как случайный репортаж. Буду менять точку съемки. Надо будет, на дерево залезу. Кстати, хорошая мысль.

По тропинке, похоже, мало кто ходил. За всё время, пока мы ждали начала съемки, ни одного прохожего. Хотя нет, вот, кажется, кто-то идет.

– Это он, – с непонятным отвращением в голосе произнесла Маринка.

Парни напряглись.

Когда прохожий приблизился к скамейке, Вэл и Шурок вскочили. Я думал, раз он актер, значит, будет накачанным и каким-то… не знаю… ярким, что ли. А это оказался обычный, неприметный дядечка средних лет, лысый, с сумкой через плечо. Совсем не спортивный. Он не был похож ни на героя, ни на злодея, скорее на обычного работягу (работа – телек – пиво – рыбалка), поэтому я никак не мог понять, кого снимать больше – наших или его. Решил поступать по обстоятельствам.

Вэл с силой толкнул дядечку, и он отлетел назад, но устоял на ногах.

– Вы чего, парни? Попутали меня с кем?

– А ты что думал, пип-пип, – я мысленно запикал ругательство, как было бы в ролике для какого-нибудь публичного показа, – мы тебя не найдем? – С этими словами Шурок тоже толкнул дядечку, со своей стороны.

– Ах вы засранцы! – возмущенный крик прохожего прозвучал как сигнал, и парни бросились на него, совершенно не думая о композиции, о том, что такие кадры нужно выстраивать заранее. Мне пришлось перебегать с места на место. Хотя всё длилось не очень долго. Как только дядечка упал, из-за дерева появилась Маринка.

– Ну что, гад, ты напросился! – завизжала она и принялась изо всей силы молотить ногами по его туловищу. Она была такая бешеная, что даже парни отвалились и остолбенели.

Маринка орала:

– На! На! На тебе! Падла!

Сначала мужик еще держался, уворачивался, даже смог подняться на колени. Но она врезала ему ногой прямо по лицу, он упал ничком и совсем перестал сопротивляться, закрыл голову руками и только некрасиво, с хрипом, дергался под новыми ударами.

А я вдруг подумал, что он не очень-то похож на актера. Да и всё это тоже мало напоминает сцену из фильма. Меня охватила непонятно откуда взявшаяся жуткая жуть. Я выключил камеру, подошел к Вэлу и сказал:

– Я это снимать не буду.

– А? Чего? Да ладно, всё уже снято. Уходить надо. Мара! Мара!

Они с Шурком стали оттаскивать озверевшую Маринку от неподвижно лежащего мужика. Она вырывалась, дергалась, как припадочная, визжала… Я посмотрел на нее, и мне стало страшно. Разве это актерская игра? Такое специально не сыграешь. Это ненависть, даже ярость, что-то личное, совсем личное.

Потом мы рванули и так и бежали прямо до детской площадки.

– Ты пока монтируй, дальше разберемся, – бросил на прощание Вэл.

– Погоди. Мне показалось… Это точно был актер?

– Да актер, актер. Он сейчас, наверное, уже дома сидит, чай пьет. Ты не думай. Их такому специально учат. В школе каскадеров.

А я не мог не думать. Я как-то по-другому себе это представлял: мы снимем сцену, потом дядечка встанет, мы поможем ему отряхнуться, он как-нибудь пошутит, мол, хорошо, что с одного дубля, потом мы пожмем друг другу руки и разойдемся. Да и не похож он был на каскадера.

В какую игру играют эти трое?

У кого спросить?

9

– Ты можешь есть побыстрее? Что ты копаешься?

Ну, началось. Всё как всегда. Монпэр с нами.

Вчера, когда я вернулся, он торчал на лестничной клетке.

– Ты где шатаешься? – с ходу набросился он на меня. – Почти полночь!

Его старой знакомой в квартире уже не было. Посуда помыта, в воздухе всё как было, никаких духов. Я испытал такое облегчение, что сразу без сил упал на кровать и уснул, не раздеваясь.

Утром мои сорок две минуты сократились до десяти, и я просто сварганил огромные сэндвичи со всем, что попалось под руку. Монпэр никак не отреагировал, только спросил:

– Мне показалось, ты кричал во сне. Тебе что-то приснилось?

Честно говоря, я ничего не помнил. Заснул, будто в черный колодец ухнул. Но, когда отец задал этот вопрос, мне ни с того ни с сего захотелось заплакать, как маленькому.

Я уже падал в этот черный колодец, когда еще в школу не ходил. Перестал видеть сны и каждое утро начинал со слез. Сижу, плачу, и так всё плохо, так холодно, и рукав фланелевой пижамки весь мокрый от слез и соплей, потому что я рукавом вытираю лицо, и всё время близко-близко вижу няшных жирафиков – такая у меня была пижамка. Я этих жирафиков и сейчас хорошо помню, от и до, могу нарисовать с закрытыми глазами. Я вообще из детства почти всё забыл, даже странно, но вот эти жирафики, наверное, никогда не сотрутся из памяти.

И отец тогда стал водить меня в какой-то кабинет… Стоп. А не Татьяна ли это была? Не ее ли голос тогда со мной разговаривал? Такой звонкий и одновременно мягкий… Я играл в машинки, а она со мной разговаривала, потом я делал какие-то упражнения, дышал, прыгал, сгибался во все стороны, и постепенно ко мне вернулись сны, а слезы ушли и с тех пор не возвращались. И вот на тебе, плакать захотелось…

– Слушай, – крикнул я отцу в прихожую, – а помнишь, ты меня в детстве водил на занятия? Когда я маленький был?

Тишина.

– Это не Татьяна тогда со мной занималась?

Опять тишина. И вот он, долгожданный ответ, который прольет свет на мои таинственные воспоминания и от которого мне станет легче:

– Влад! Я тебя отсюда вообще не слышу! Ты можешь есть побыстрее?! Мы опаздываем!

Бесполезно. Лучше смириться.

В школе на последнем уроке к нам пришел психолог. За всё время, пока я учусь в школе, он появлялся у нас всего пару раз. Мелькнет – и всё, сидит у себя в кабинете, ни во что не вмешивается. И хорошо, а то я не люблю, когда вмешиваются.

А тут, надо же, биологичка ему свой урок отдала. Сама сидит на последней парте, тетради проверяет.

А психолог весь такой оптимистичный, в приподнятом настроении, как тогда, когда с директором приходил меня поздравлять.

– Ребята! – говорит. – В нашей школе вместе с вами теперь будут учиться ваши ровесники с ограниченными возможностями!

Он сделал паузу, будто мы все должны были дружно закричать: «Ура! Как долго мы об этом мечтали!» Мы молчали. Тогда он продолжил:

– И в ваш класс со следующей недели придет такой ученик.

Он хотел еще что-то сказать, но его перебил Разорёнов, наш классный говорун:

– Зачем?

Психолог даже не понял:

– Что – зачем?

– Зачем он придет в наш класс? Такие разве могут нормально учиться?

– Ты чего?! – заорала Семенова. – Чего ты несешь, Разорёнов?!

– А что? – Теперь Разорёнов обращался уже не к одному психологу, а ко всем нам. – Придет такой, сядет, будет слюни в тетрадку пускать, ходить по классу, когда ему вздумается! Я знаю, мне мама рассказывала.

Семенова закатила глаза и покрутила пальцем у виска:

– Ты хоть знаешь, что такое инклюзия? Про равные возможности слышал?

– Я много о чем слышал, – гордо сообщил Разорёнов. – Только, когда он будет здесь учиться, мои равные возможности больше не будут такими равными!

– Ну ты совсем уже! – Семенова продолжала крутить пальцем у виска.

В классе начался бардак. Кто-то, как Семенова, принялся орать на Разорёнова, кто-то обходился одной мимикой: «Ну конечно, знаем мы ваши равные возможности!», кто-то равнодушно наблюдал. Вэл, как всегда, спал. Я попробовал тоже что-то выкрикнуть в сторону Семеновой, мол, она слишком наивна и не понимает, о чем рассуждает, но понял, что в таком гвалте никто никого не слышит. И я точно знал, что чувствует большинство моих одноклассников: нас всех подташнивало от одной мысли, что с нами в одном замкнутом помещении будет сидеть (или лежать, я не знаю) странное существо, может, даже опасное для общества, которое не сможет связать пары слов, будет здесь мычать и вопить… Мне было отвратительно и немного… да, страшно.

Одноклассники орали, как будто сейчас, прямо в эту минуту, принималось решение: пускать или не пускать его в класс. Ребята, не парьтесь, всё давно решили за вас!

Тут на последней парте на пол грохнулась пачка тетрадей. Все потянулись посмотреть, что там такое, и тут же затихли. Биологичка, совершенно красная, злая, как ядовитый осьминог из мультика, вставала из-за парты.

– Вы почему подняли такой крик? – возмутилась она. – Какие выражения! Какие мысли! Вы действительно такие дремучие или вам просто покричать захотелось?

– А что? – напыжился Разорёнов. – Что не так-то?

Биологичка глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Возможно, тут моя вина как специалиста, что я вам плохо всё объяснила раньше. И я этим займусь обязательно и в ближайшее время. Потому что у вас в голове каша: кто-то что-то где-то сказал, а вы услышали. Ребята, ау! Нельзя составлять свое мнение о предмете на основе слухов! Просто нельзя! Но об этом потом. Сейчас вот что: насколько я понимаю, речь идет о новом ученике с нарушением двигательной активности. То есть это человек с сохранным интеллектом, но ограниченный в передвижении. Вы хоть знаете, сколько усилий он потратит, чтобы просто добраться до школы из соседнего дома? И ему будет при этом не просто тяжело, ему будет больно! Вот ты, Разорёнов, ты готов приложить чисто физическое усилие, чтобы ходить в школу?

– Не, я не готов! Я лучше дома посижу! – бодро ответил Разорёнов, и все заржали.

– Во-о-от. Чувствуешь разницу?

– Ну хорошо, – заметил Разорёнов. – Если у него такая тяга к знаниям, можно же дома учиться. Сейчас столько разных возможностей! Включил комп – и учись себе. Без усилий!

– Вот в этом, Разорёнов, – уже спокойно сказала биологичка, – твоя основная ошибка. Ты воспринимаешь новенького как отдельного человека. А идея как раз в том, чтобы воспринимать его как часть общества. А общество – это не отдельные люди, а все мы вместе. Есть такое понятие – «здоровье общества». Вот ты его как понимаешь?

– Ну как? – начал Разорёнов. – Все не пьют, не курят, занимаются спортом, книжки читают…

Все опять заржали.

– Всё так, – согласилась биологичка. – Но не это главное. Здоровье общества – общее состояние, при котором одни не унижают других, не хамят на ровном месте, не выстраивают пищевые цепочки, в которых старики, больные люди, дети оказываются в бесправном положении. Вы же понимаете, что это неправильно?

Все сразу загудели, засоглашались. Разорёнов молча кивал. Меня тоже задело. Ведь так действительно не должно быть!

– Поэтому людей с ограниченными возможностями нельзя отделять от общества. А наоборот, надо помогать им почувствовать себя, насколько это возможно, частью одного организма.

– Селезенкой! – выкрикнул Разорёнов. На этот раз никто не заржал. Вообще не смешно было.